Знакомство с Рафаилом.

Эрасту снова снился сон. Для разнообразия - далёкий от грез и удовольствий. Жёсткий, как пробуждение, живописный в своих подробностях, страшный. Мертвые белые глаза, оперение, ставшее от крови черным, застрявший в отбитой грудине вой, и боль, боль души такая, что даже проткнувшими насквозь грудь остриями её не объяснить. У Эраста глаза от слез горят, когда он просыпается, в своем сером модульном одиночестве, хватаясь за собственную грудь. Господи, как же больно, не телу, нет, сердце ноет... Пару минут, он просто сидит, поджав колени к груди, покачиваясь, убаюкивая боль, пока не получается нормально дышать. Утирает слезы тыльной стороной руки, поджимая губы. Видимо, вчерашняя, во всех смыслах убойная партия не прошла даром для его рассудка. Только вот... он стрелялся, а потому, разве не должен был и во сне умереть от пули? Так почему ему снился полёт? Ужас снова накрывает его липкой корочкой испарины. Эраст осознает, почему ему так плохо на самом деле, почему не выстрел, а приземление - это была не его смерть. Не его боль, и потому страх ещё сильнее. Потому что боялся он не за себя. А за Ивана.

***

Иван дёргает руками, трёт, машинально прослеживая пальцами белёсый рисунок песи. Отправленная среди ночи Фандориным сообщением краткая сводка о том, что всё прошло удачно, скорее настораживает, чем успокаивает. Бриллинг как наяву видит, как всё туже сворачивается пружина дурного предчувствия. Чалкидри смыкает кольца, смыкает пальцы, метаясь по кухне медведем-шатуном. После чего чертыхается, и бежит в кабинет, за линзами. Вбив в слепую консоль команду, осматривает список тех, кто находится онлайн. Благо, нужный позывной находится среди первых букв. Жест приглашения к личной беседе, несколько мгновений ожидания, пока в ближайшей отражающей поверхности не возникнет нужный облик, и с едва заметным облегчением, Бриллинг выдыхает: - Адоэль, дело есть. Послушаешь?

***

Чего у Виктора не отнять, так это умения слушать и понимать. Выслушав сбивчивую исповедь Бриллинга, тот едва заметно хмурится, но спрашивает: - В Мёбиус его вбивал? Иван машет рукой, чуть не завершая неосторожно беседу. - ИИ отказывается делать персональный расчёт. Слишком мало информации и слишком много вероятностей. Адоэль отчего-то улыбается. - Не могу не согласиться. Очаровать за один вечер Поля - не каждому дано. - Очаровать?! - чуть ли не пищит Иван. Плохо дело. Ой, плохо дело! Вот тебе, батенька, и Юрьев день... - Да. - кивает тот. - Тот мне только что звонил. Среди ночи. Полчаса восторженно рассказывал об одаренном новом поколении и отдельных его представителях, что за несколько партий ободрали его до нитки. Не будь гусаром, подумал бы, что фаворитом хвастается. Иван, под смех Ульянова, закрывает со стоном лицо руками на несколько секунд. Ох, Ангел! Совратить первого дамского угодника тринадцати полков, даже того не желая и не стремясь - это настолько в его духе, что Иван лишается собственного. - И это диво дивное завтра будет в моей коммуне. Хоть приветственную оргию устраивай. - Адоэль, конечно же, шутит, но как многое делает это с настолько серьёзным лицом, что не поверить невозможно. Под грудину бьёт ноющим холодом. А ведь Адоэль может. Более того, отчасти должен провернуть нечто подобное, раз уж накануне важного дела в коммуне появится подозрительный новичок. Должен сделать сам, чтобы подозрения у других не возникли. Должен так или иначе того повязать, чтобы сдать было труднее. - Чалкидри, ты в порядке? - в голосе, в лице, во всём облике столько участия, что Ивану становится ещё хуже. Это ж насколько он сам плохо выглядит, что Виктор решил, что ему нужна помощь? - Нет, не в порядке... - признает очевидное Иван, делая сразу же следующее откровение. - Я хочу сделать его своим Нефелимом. Адоэль молчит, долго. Лишь смотрит ищет что-то, и видимо находит, сам себе кивая. - Значит сделаем. Успокойся, я позабочусь - устроим всё в Москве, и провернуть будет легче, и тебе спокойнее. Иван выдыхает. До облегчения далеко, но план - есть, и вполне выполнимый, поддержка - тоже. Чалкидри выпускает собственный хвост из зубов. Теперь, он либо закусит чужой, смыкая цепь, либо умрет от собственного яда.

***

- Ваня! - Зеленоволосая девчушка машет ему рукой перед тем, как начать бежать навстречу. Иван, чуть пригнувшись, ловит её, прижимая к себе и начинает крутить в воздухе под весёлый смех. - И тебе здравствовать, Заноза. - улыбается он, за что получает чмок в щеку и пеняние локтем в бок. - Ты почему так долго не приходил? Хоть представляешь, как я, как все соскучились? - Извини. - произносит он совершенно серьезно, присев так, чтобы глаза из были на одном уровне. - С моей службой в эстернате часто не побудешь. Это правда, судьба заносила сюда не часто, а бывать по собственной воле подозрительно. Но сегодня можно. Сегодня... Особый случай. Заноза серьезно кивает, после чего проказливо улыбается, снова его обнимая. - Понимаю. Кстати, о ней. - он буквально видит, как та довольно щурится, шепча ему на ухо. - Азазель уже ждёт тебя. Он смеётся, качая головой. Неужели они все были такими? Восторженными и таинственными? Полными важности от тайн, которые им доверили? Впрочем... Ладно. Сейчас, с ним - можно. Но сообщить наставнице стоит. Бриллинг гладит её по спине, также шёпотом отвечая: - Спасибо, Пура Девчонка светится всю дорогу до директорского кабинета. Ни о чём серьёзном они не говорят, но Ивану действительно интересно узнать, чем живёт эстернат. Наставница встречает его приветливо, с чаем, позволяет себя обнять, но Иван отмечает, что её мысли заняты чем-то другим. Впрочем, озвучивает она их быстро. - Получается, ты всё же не зря говорил об этом юноше... - Адоэль уже вышел на связь? - удивился Бриллинг. Хоть он заручился поддержкой Ульянова, но прибыл в приют специально чтобы сообщить о своем решении лично. - Да, причем тоже отзывался весьма лестно. - леди Эстер барабанит по столу пальцами, что бывает лишь в редкие минуты открытой задумчивости. Иван щурится, на пробу тянет: - Даже странно, что такой талантливый юноша не оказался у нас, а был отдан на поруки Грушину. - закидывает он крючок, не зная, что с первого же раза вытянет Левиафана. - Нет, в этом нет ничего удивительного:- недовольно и резко произносит Графиня. - Фандорин не мог попасть в эстернат живым. Иван замирает с глотком чая во рту. Однако... Ангел, сколько же в тебе ещё сюрпризов? - Это из-за его отца? Его... убийства? - проглотив, уточняет он. - Мальчик выжил лишь потому, что в нём не видели угрозы. - кивает Эстер. - И сделали всё, чтобы он очень долго не мог быть таковым. А попади он к нам, он не мог бы остаться... безопасным и в безопасности. Иван представляет себе Эраста, уверенного в себе и своих силах, ещё более очаровательного и везучего, и снова сглатывает - на этот раз слюну от столь горячего образа. - Впрочем, если он станет одним из нас, то сможешь отточить свои склонности так, чтобы не навлечь на себя беду. - Потому что у него будут другие цели и задачи, и не будет времени на то, чтобы ворошить прошлое. - заканчивает за неё Бриллинг. Графиня улыбается. - Именно. Это будет наилучшим вариантом для всех, но... Мне всё ещё интересно, как вообще тебе пришло такое в голову и почему? Теперь приходит очередь Чалкидри задумчиво и тихо улыбаться, покачивая чашкой с чаем. - Это я спас его от гончей, когда тот охотился за Ахтырцевым. А вы всегда вбивали в нас, что мы в ответе за тех, кого приручили. - Но ты его ещё не приручил. Иван улыбается ещё шире. За что он решил так рисковать? За то, что связала нас тайна и ночь, за то что так и не смог забыть, ни один из них. За то, что впервые в жизни чувствовал кого-то настолько своим. Он говорил Ангелу верить своему чутью. И его кричало о том, что без Эраста жизни ему нет. Так что... кто ещё кого приручил. - Это то, что он должен решить сам. Ангелы лишь показывают, что путь есть и стоят за плечом. Идти по нему или нет, выбирает человек. Эстер кажется ещё больше удивленной, чем в начале беседы, но улыбка у неё ласковая, как и руки, что ерошат волосы. - Как только мы пропустили это в тебе? Нужно было назвать тебя Тадиэлем. Иван фыркает, голову на ладони укладывает, позволяя себя гладить дальше. Ни в коей мере, жертвенности в нём ни на грош, но... ... Но если во что-то верить, то всей душой, так, чтобы даже потерять её не жалко было. И Иван выбрал верить в своего Ангела.

***

- Почему вы позволили мне? - Потому что это твоё право. Мне будет жаль потерять тебя, но... Раз ты решился, то потерял бы куда больше, чем жизнь - ты потеряешь её смысл. И я хочу узнать, стоит ли этот юноша твоей жизни. И сможешь ли ты пережить его выбор...

***

Воды смыкаются черными перьями, режет язык тишина. Видится чудное: теплое, светлое... тело касается дна. Легкие голодны до кислорода - память пьянее вина. Грезы создание безумное, гордое... Грёза ли то была? Белым по светлому, каплями вечности, кожа - как Млечный Путь. Зубы сжимаешь до обреченности - от боли нельзя вздохнуть. Зелень - надеждой, как небо подводное. Как нежность на радужке глаз. Тянешься ближе, уже не пугает, будет пропал или пан. В черные крылья безудержно дышишь, шепотом кличешь... - Вран. - Чего? Эраст моргает, неловко отвечая: - П-простите, это я не вам... Вран. Он называл его Вран. А он его - Ангелом. От фантома воспоминания Эраста окутывает смущение такой силы, что даже холодная дрожь пропадает. Фандорин задумчиво смотрит на воду, думая, насколько эффективной мерой против амнезии будет симуляция утопления. Это... это ещё не память. Отголоски, детали, частички, вырванные у упрямого подсознания. Но даже их, ярких, обреченных, ему хватает, чтобы твёрдо уверится - было. Не сновидение или мечтание, рожденные из восхищения чужой натурой. Не биологическая причуда внезапно пробудившегося либидо. Было. Было! Хотя бы потому, что он помнит лицо. Лицо, которое он точно не мог видеть по телевизору или на работе. Лицо, как и кисти рук, как и тело, окрапленное белыми звездами песи.