Знакомство с Рафаилом.

Эраст выдыхает, в который раз смотря на экран с ответом Бриллинга: "Молодецъ! Отличная работа, ​Фандоринъ​! Выигрышъ оставьте себѣ въ качествѣ поощренія, заслужили. Отчетъ я оформлю самъ, отдыхайте. Сладкихъ сновъ. " Ох, знал бы шеф, насколько те после его слов будут сладкими! Как солнечный мёд, и такими же горячими, топкими, пряными... Господи, не дай! Не позволь! Ни за что! Никогда! Он же со стыда сгорит! Эраст стонет, закрывая лицо ладонями, ощущая, как жар от груди, от сердца, поднимается к щекам, затапливая лицо и шею. И вниз, вниз, к самому... Фандорин пытается дышать, следуя дыхательной гимнастике и руководству по медитации - в последнее время он увлекся различными способами обретения душевного равновесия. Жаль, действенного для себя не нашёл, но... Промучившись пару минут, Эраст долго выдыхает, опуская веки. На ощупь откладывает телефон подальше, чтобы не задеть в случае чего. И начинает разоблачаться. Он привык по колледжу спать одетым, после выпуска заменив майку и бельё на пижамный комплект из фуфайки и штанов. Однако, сейчас, распаленный чужими словами и бурными событиями дня, не может оставаться одетым. Да и пачкать одежду не след. Ему и так было стыдно неимоверно от одной мысли о том, чем он собирается заниматься и как, но... Это уже не останавливало. Ладонь потянулась вбок, к щели возле оголовья, забирая оставленный с утра флакончик фирмы "Любокубарѣ" - подарок его лечащего врача. Отметив особенность своего подопечного, он не стал его стыдить, а как лекарю по призванию и должно, сделал то, что считал нужным, чтобы помочь пациенту и его обезопасить. Уши у Эраста после его лекции ещё часа четыре горели, но материал он запомнил намертво. Комнатной температуры, но попавшая с ладони на слишком чуткую кожу чресла, субстанция ощущалась приятно-прохладной. Эраст прерывисто выдохнул, проводя сомкнутыми вчетверо пальцами по всей длине, размазывая лубрикант, ощущая, как дрожит, наливаясь кровью и желанием, крепчая, плоть. Вот, уже и крайняя плоть отступает от головки, обнажая уздечку. Колени дрогнули, разводя ноги шире, хоть для этого и пришлось спустить одну ногу вниз. Сами собой вспомнились шоколадный завиток, падающий на лоб, родинки на щеках, подвижные, с поднятыми уголками губы... Ох, губы.. Эраст прикусывает собственную, чуть плотнее смыкая ладонь на фаллосе, сжимая головку в кулаке. Скользкая, упругая, проскальзывает вверх, пачкая мутным подушечку большого пальца, кажется, набухая только больше от стимуляции. Эраст стонет, накрывает её пальцем, потирая, и не может не думать, о других руках на своем теле. Чуть более крупных, крепких, нетерпеливо-ловких. Он представляет, как Иван чуть лукаво жмурится, слизывая со сгиба кисти первые капельки, смакует, на секунду выпустив кончик языка, которым их собрал, между губ, перед тем как посмотреть на Эраста зазеленевшими глазами. "Ангел, ты на вкус - соль и молоко" Стон глухой, надрывный, в подушку - Эраст, как может, прячет в ней лицо, словно пытается спрятаться от пристального, немигающего взгляда, скользящего сверху вниз по телу, пока Бриллинг облизывает влажные губы. Собственные горят - их клеймили сегодня, не то, не тот, не так. И какой-то незнакомый, новый стыд, злость на себя, что позволил это, впадая в оцепенение раз за разом: то когда руки касались щёк, то когда губы касались губы... Ласка становится строже, почти грубой в попытке одновременно наказать себя и ускорится. С ним было бы не так. С Иваном точно всё было бы совершенно не так, не издевательством, не напоказ, не чем-то снисходительно-унизительным. Вдох перебивает догадка - ещё одна причина, почему всё это с ним происходит. Он не просто восхищается Бриллингом, он желает. Желает стать ему равным по способностям, столь же блистательным, чтобы снова увидеть, как загораются интересом и благосклонностью его глаза. А в близости интимной партнёры равны. Вторая рука оглаживает мошонку, скользя за неё, двумя пальцами потирая промежность. Острое, ещё непривычное удовольствие разливает магму по тазу, плавя вены, пока первая спешно надрачивает верхнюю половину фаллоса - у основания пальцы смыкаются едва-едва. Эраст жмурится, память и фантазия, пережитое и придуманное играют с ним дурную шутку, мешая образы калейдоскопом: губы, смыкаемые на стволе в едва заметной улыбке, когда член натягивает щёку так, что даже родинки тянутся следом, холодящее лоб дуло, посылающее по телу мурашки, когда убийственного щелчка не случается, полы-крылья, руки-когти, шелковые шнуры, щекочущие бедра, светлые, до невозможности светлые, словно подсвеченные изнутри яркие глаза... Мираж выдыхает ему в висок, шепча: "Весь вечер. Только и. Мечтал. Как стяну. С тебя. И..." Весь вечер Эраст только и думал о том, как ему не хватает Бриллинга рядом с собой. А сейчас - и того больше. "Сладких снов" Эраст выдыхает, мгновенно засыпая, едва напряжение покидает его вместе с семенем, окропляя поджарый живот. А сны... сны ему действительно снятся сладкие.

***

Успокоиться, даже после разговора с Адоэлем, сложно. Иван косится на любовно, больше из спортивного интереса и статусной необходимости собранный бар, но скорее из привычки, чем всерьёз - алкоголь его особо никогда не привлекал, как и не помогал, а завтра ещё и на работу. Снова, впервые за несколько лет, тянет к сигаретам. Точнее, к ощущению уютно окутывающего его дыма, неспешных минут, алого огонька в пальцах... которые потом можно об эти пальцы и затушить, с напором втирая пепел и уголёк в плоть. Пагубное увлечение, обнаружили быстро (ничего удивительного, следы он не особо и прятал), тут же подвергая необходимой психологической корректировке: вредить себе, перенося духовные переживания в физические повреждения, его отучили, хотя тяга к определенному риску во всём, включая простейшие действия, осталась. Иван усмехается. Не потому ль Ангел так ему и полюбился, что оказался опасен? Он заставляет трепетать, и часто сердцу больно, больно... Бриллинг передёргивает плечами. Нет, в таком состоянии ему точно не уснуть, а завтра служба! Значит-с, нужно хорошенько расслабиться... При всей своей тактильности и тяги к людям, Иван редко позволял себе сближаться с ними, во всех смыслах. Слишком опасно, неосмотрительно, для себя и для других, а потому, когда юношеский пыл стал любовным, начал искать пути усмирения плоти. В большей части времени хватало сублимации, благо, работы всегда было много, но секс на практике оказался слишком действенной мерой для перезагрузки мозга, чтобы полностью списывать его со счетов. Тем более, что для банальной разрядки не обязательно иметь партнёра. Иван прикрывает глаза, ведёт плечами, руками, прислушиваясь к себе. Нет, обычным самоудовлетворением сегодня не обойтись, слишком много нервы, слишком сильно сплетены они в гордиев узел. Значит, придётся побаловать себя. Пальцы скользят по небольшому, но приличному в плане разнообразия ряду, задумчиво поглаживая атрибуты. Взгляд, как и выбор, в итоге падает на классический, но искусно выполненный имитатор, и Бриллинг усмехается. Его помешательство до постыдного прямолинейно: игрушка параметрами и видом изрядно похожа на достоинство Эраста. Иван по-быстрому принимает душ, заодно давая искусственному фаллосу время нагреться в горячей воде, а себе - немного подготовится, растягивая себя пальцами. Благо, силикон водой смывается труднее, и эффект от него мощнее. Бриллинг щедро выдавливает густую суспензию на пальцы, заводя их за спину меж ягодиц. Сфинктер в предвкушении сжимается, но достаточно легко принимает в себя сначала один, а затем и два пальца, то кружащие снаружи, по кольцу, то проникающие внутрь, потирая стенки, разминая, выглаживая, выстилая их смазкой. После душа Иван располагается на кровати, даже не потрудившись вытереться - предвкушение торопит, бодрит, а скольжение капель воды, при доли воображения, можно спутать с легчайшими прикосновениями другого человека. Бриллинг любовно натягивает на член армячок, сглатывая от фантомного ощущения грядущего удовольствия. Может, стоило взять ещё один, для рта? Всё же, оральная фиксация у него вельми мощная... Но уже хочется, хочется почувствовать внутри не только себя, хоть как-то, хоть что-то, хоть кого-то. Иван привстаёт на коленях, придерживая имитатор одной рукой. Водит по кромке припухших мышц, дразнит сам себя теплой, даже горячей, горячее человеческого тела головкой, не входя, а так, чуть нажимая, но терпения в нём мало, и он быстро отпускает себя, насаживаясь. Сравнение глупое, но бесспорное: у Эраста лучше. С Эрастом лучше, и Бриллинг рычит, сжимаясь до того, что почти выталкивает из себя игрушку. Это уже не вожделение, не причуда или помешательство, это нечто, что встаёт на одну грань с потребностью, необходимостью, зависимостью. Пальцы царапают бедра, таз, кромку рёбер, соски, безжалостно обводя те заячьим силком. Старый, погребенный за рассудочностью голод снова поднимает головы недобитой гидрой - Ивану жаль, до скулежа жаль, что ночь с Ангелом прошла бесследно для тела: его он берёг, зная, что иначе возникнут вопросы, особенно после амнезиака, а сам Эраст отнесся к нему слишком нежно, слишком трепетно и чутко, чтобы ранить, клеймя. А сейчас хочется, так хочется, чтобы остались следы! Хотя бы один, небольшой, поджившим засосом между шеей и плечом, укусом на ключицах, пятеркой светлых синяков от пальцев на бёдрах... Хоть чем-то, хоть как-то! Чтобы хотя бы этим удержать себя в рассудке, сгладить тоску. Иван гладит себя по ногам, по шее, посасывает пальцы, вылизывая так, что слюна стекает с подбородка. Голова кружится, и дышать тяжко, и позвоночник тонко, едва ощутимо, от крестца медленно, но верно, в две нити, прошивает огненной иглой неги. Шажок за шажком, стежок за стежком, скачок за скачком... Вода испарилась до обидного быстро, только с волос ещё капает, собираясь в струйки. Словно вдумчивые, одними губами, поцелуи по плечам. Словно пальцы вдоль хребта, скользящие к бедру, чтобы схватить, вцепиться, крепче насаживая на себя. Словно кончик перышка по кромке лопаток перед тем, как их укусить. Мошонка тяжелеет, приподнимаясь, и Бриллинг мягко, в контраст жестким и рваным толчкам, мнёт её в горсти. Иван жмурится до слез, до образа Эраста, как живого, наблюдающего за ним из покрытого тенью кресла напротив: обнаженного, светлокожего, вожделеющего его, голодно и властно наблюдая за тем, как Иван готовит себя для него, изредка, изнеженно, скользя кулаком по собственному стволу, не давая возбуждению спасть. Внутри так скользко, что Иван слышит хлюпанье даже сквозь гул крови в висках. Но тогда, тогда было даже больше, громче - самую чуточку испуганный новизной Ангел истратил на него почти весь флакон, больше половины влив внутрь, чтобы наверняка не навредить. А уж как сам его наполнил! Бриллинг, не желая терять хоть что-то из их близости, специально заткнул себя пробкой, оставляя семя и смазку внутри, чтобы чуть позже, вернувшись домой, очистить себя отдельно. Дважды кончил, вымывая, лишь вспоминая, как всё было, и представляя, как ещё могло быть, если бы у этих отношений было возможно продолжение. Он вспоминает, как добравшись до жилища Ангела и подготовив его ко сну, замечает, что прикосновения во время облачения в пижаму не прошли даром: тот снова, немного, но возбуждается, и на несколько секунд Бриллинг замирает, всерьёз обдумывая идею о том, чтобы слиться с ним снова, спящим, доведя до крепости ртом, на узкой коштовой койке, неловко, почти сваливаясь при каждом движении, обмирая из-за опаски разбудить, но так сладко... Страшно, как же страшно от того, что Эраст с ним делает. Иван себя не узнает, вернее, узнает заново, словно Ангел ему душу из тела наслаждением вынув, очистил её от всего наносного, животного, глупого, оставит только истину, излишне чуткую суть. И долго на свете томилась она... Иван охает, кончая, падая на локти вперёд от того, что разом обмякшее тело отказывается его держать. Кончает долго, в несколько струй, продолжая вталкивать в себя фаллос, ритмично ударяя подушечками пальцев по основанию. Это так остро, ярко, что почти больно. Это - почти как с ним. Он вытаскивает из себя имитатор со всхлипом, ощущая, как снова начинает дрожать от холода, отшвыривая подделку от себя. Иван падает на бок, с силой обхватывая себя за плечи, стуча зубами. Заснуть у него так и не получается, лишь ненадолго забыться с первыми лучами солнца.

***

- Первый этап прошёл успешно. Я, признаюсь, на всякий случай послал Ипполита за ним приглядеть, но это не понадобилось - за ним уже послали. - Один из бывших сослуживцев Грушева? Адоэль моргает. - Как догадался? - Его чуть инфаркт не хватил, когда он предсказание Мёбиуса увидел. Я, конечно, отключил фактор Фандорина, но машина к тому моменту уже сама почти вырубилась от перегрузки. Бриллинг сам готов отключиться от напряжения и облегчения: проверка Ангела на нефелимство далась ему тяжелее, чем он был готов признать. Но... первый этап пройден. Не самый сложный, не самый быстрый, но первый шаг сделан. А зная упрямство Эраста, он обязательно доведёт дело до конца.