Loser?..

Nessuno sa il principio nessuno sa la fine guardar marcire i frutti per masticare spine Nel buio delle viscere il morso del dolore negli occhi di un bambino cresciuto nel rancore Lasciato solo al bivio trovato dal destino che carica il cannone gli scappa nel mirino Dove portano i passi che facciamo Dove portano i passi che seguiamo Nessuno sa il principio nessuno sa il futuro che aspetta come l ombra contro un muro Не знаем мы истоков, Не ведаем финала, Гниющих фруктов запаха, Иглы проклятой жала. Во тьме души изрезанной Колючим жалом боли. Из глаз ребёнка резвого Зло выползло на волю. На перепутье брошенный, Подобранный злым роком, Как выстрелом подкошенный Шипом иглы жестокой. Куда ведёт тот путь, которым мы шагаем? Куда ведёт тот путь, который выбираем? Не знаем мы истоков, Не ведаем ответа, Как тень упала тёмная От солнечного света… © Adriano Celentano – “I passi che facciamo”.

Говорят, в неведении счастье. Тысячелетие назад Лафей решил избавиться от своего сына, своего первенца и наследника, потому, что при рождении тому предрекли погубить Йотунхейм. Может быть, было бы лучше, если бы тот не пытался спорить с судьбой, но – кто знает? Ведь так или иначе, с самыми благими намерениями или с самыми гнусными помыслами, но пророчество всё равно сбудется. Вопрос только в том, как именно.

* * *

Всё началось со слов одной вещей девы, что предрекла Одину, что его кровный побратим станет погибелью его наследника. Откровения её поставили того перед нелёгким выбором: С одной стороны, полуйотун, в теле которого нашла новое пристанище сила бога огня. Всеотец скучал по брату, вместе с которым они бились против общих врагов, вместе с которым столько путешествовали в поисках знаний и приключений, вместе с которым создали человека. Он скучал по Лодуру достаточно сильно, чтобы забрать из Йотунхейма бойкого на язык, невероятно умного и столь же невероятно хитрого Локи – новое перерождение Повелителя магии, к ногам которого точно так же ластилась огненная стихия. Он привязался к нему достаточно сильно, чтобы брать с собою в походы, прислушиваться к его мнению и в конце концов даже разделить с ним кровь, включив его в свою семью. Но недостаточно сильно, чтобы позволить тому поставить под угрозу жизнь своего наследника. Ведь с другой стороны был Тор. Могучий воин с благородным сердцем, которому порой не доставало хитрости и мудрости и который с самого детства своего больше всех остальных дядьёв своих привечал Локи. Годы прошли, ребёнок вырос, а привязанность осталась, и вот уже в странствиях они сопровождают друг друга, в боях бьются спина к спине, а на пирах вместе празднуют победы. И если Локи был достаточно своенравен и независим, чтобы не оглядываться лишний раз на бога грома и делать вид, что следует за ним по просьбе побратима, то Тор достаточно хорошо знал, чего хочет, чтобы, не обращая ни на кого и ни на что внимания, продолжать тянуть того за собою повсюду. А потому сколь ни тяжёл был выбор, сколь ни любил Один брата, но… Но своего сына и наследника он всё ж любил больше. Локи воспринял вести равнодушно и сам предложил дать клятву ни словом, ни делом не навредить Тору и даже обещался покинуть Асгард, чтобы никогда уж не вернуться, но только при одном условии. Он хотел заполучить себе в жёны деву, что была предназначена другому. Один всерьёз думал, что йотун-полукровка над ним смеётся, ведь отменить предстоящую свадьбу едва ли за несколько часов до церемонии? Что за царём он будет, коли станет позволять себе такие вольности? И ладно бы захотел тот увести невесту у врага, но у друга? И ладно бы дева ещё красою своею славилась, но Сигюн была будущей богиней верности, не красоты: да, была своя прелесть в её спокойном благородстве, но она всегда проигрывала на фоне других, более шумных и ярких, красавиц-асинь. Но бог огня упёрся: хочу и всё тут. И Всеотец согласился на очень хитрый и очень жестокий план, практически позволил Локи убить соперника и, взяв с побратима обещанную клятву и отпировав на его свадьбе, вздохнул с облегчением, когда молодожёны покинули царство вечности. Мог ли он предвидеть, к чему это приведёт? Мог ли представить, какую ошибку совершил? Мог ли знать, что бесполезно спорить с судьбой и что как ни старайся, а никому не избежать предначертанного? Может, и не мог. Но всё равно с поразительным упорством продолжал совершать одни и те же ошибки: раз за разом, вновь и вновь, снова и снова пытался указывать норнам.

* * *

Пожалуй, не стоило удивляться тому, что всё так вышло. Не стоило забывать, что Тор упрям, не стоило думать, что спустя несколько веков тот наконец успокоится и думать забудет про какого-то бога огня, не стоило Локи расслабляться и терять бдительность. Но он был счастлив. Счастлив в браке с Сигюн, счастлив вдали от Асгарда, счастлив и непростительно беспечен. Дурак. Он должен был предвидеть, что Тора не удержать в своих объятиях даже молодой красавице-жене Сиф, должен был догадаться, что не остановить его никаким запретам Всеотца и должен, должен был тогда отказаться от проведения ритуала, что связал их вместе. Да, на тот момент это казалось таким логичным, ведь если они столь долгое время ходили вдвоём в походы, если вместе разбивали врагов, если им постоянно приходилось быть друг подле друга, если Тору нужно было не угодить под шальное заклятье, а Локи – не попасть под раздачу молота племянника, если одному периодически приходилось выручать другого из беды, то почему бы, и впрямь, не найти способ всегда суметь прийти к брату по оружию на помощь, почему бы не провести ритуал, чтобы несмотря ни на что всегда суметь отыскать друг друга? Он был дураком. Он был таким дураком, что поддался на настойчивые уговоры бога грома и всё же согласился. Ведь что с того, что это давало ему лишнюю защиту, если в конечном счёте привело к трагедии?

* * *

Ни для кого во всех девяти мирах не было секретом, что Повелитель магии может свободно менять обличие, по своему желанию примеряя на себя лик любого живого существа. Ни для кого во всех девяти мирах не было секретом, что средь йотунов встречаются перевёртыши, что могут перекидываться в какое-либо животное. Но почему-то далеко не все живущие в девяти мирах Иггдрасиля понимали, что другая шкура может обострить какие-то чувства и придать сил, но не может влиять на сознание. Что и в теле зверя маг остаётся самим собою.

* * *

Средь жителей Мидгарда, где последние несколько веков они жили, Нари прозвали Левиафаном. Молва о нём простиралась далеко, ведь как ни пытайся, а все слухи не пресечь на корню, да и сложно долго продержать в тайне существование огромного морского змея. Тор искал его, Локи, искал веками, несколько раз прочёсывал каждый из девяти миров, даже в мир мёртвых пытался сунуться в его поисках. Тор искал его. А нашёл его сына. Он спокойно прошёл мимо всех заклятий и ловушек, прошёл мимо всех преград и препятствий, будто бы и не было их, потому что Локи дурак, потому что он ставил их все самолично и потому, что его магия под воздействием проведённого ими ритуала и клятвы, данной Одину, не считала громовержца угрозой и просто-напросто его пропустила. Локи действительно не должен был удивляться тому, что всё так получилось. Он не должен был полагаться на защитные чары, не должен был так спокойно отпускать детей одних гулять в звериных шкурах, да и уходить так далеко от дома тоже не должен был. Но он был дураком. И он опоздал.

* * *

Локи прошёл мимо бога грома, не усомнившись ни на мгновение, бросив лишь один быстрый взгляд и более не оглянувшись. Да и одного этого мимолётного взгляда хватило, чтобы понять, что Тор был всё тот же. Всё тот же упрямец, что не желает ничего оставлять позади даже тогда, когда следовало бы. Всё тот же до идиотизма отважный герой, что кидается уничтожать любого монстра, едва завидев, даже если этот монстр просто греется на морском берегу и не предпринимает совершенно никаких попыток напасть. Даже если никакой это и не монстр. И сейчас он – поверженный и задыхающийся, лежал у его ног, окровавленный, обессиленный и захлёбывающийся змеиным ядом, выпущенным на него в отместку умирающим сыном Локи. Он прошёл мимо и, как ни пытался после Один заставить его об этом пожалеть, не пожалел ни-ког-да. Потому что побратим взял с него клятву не навредить, а не заботиться. И Локи прошёл мимо корчащегося в муках Тора, не откликнувшись и не обернувшись, потому что как бы ни хрипел тот с радостью и надеждою “Локи!..”, как бы ни звал, но едва слышный шёпот “Папа”, сорвавшийся с побелевших уст его умирающего сына, не оставлял сомнений. И пусть, в отличие от Тора, которому он помочь бы мог, шансов спасти своё дитя у него практически не было. И пусть радуется вёльва очередному сбывшемуся пророчеству. И пусть он и впрямь стал погибелью бога грома. Пусть. Но он никогда не раскаивался и никогда не раскается в том, что сделал правильный выбор.

* * *

Несмотря на то, что у каждого второго аса не дед так прабабка были из йотунов, все об этом предпочитали лицемерно умалчивать: в Асгарде ледяных великанов отчего-то демонстративно не любили. И Локи, хоть и был он богом огня, для них всегда оставался Локи из Йотунхейма: слишком хитрым, слишком бойким и слишком наглым, которого Один не пойми за какие заслуги мало того, что забрал с собою из мира холода и льда и к себе приблизил, так ещё и разделил с ним свою кровь. Но если прежде на подшучивания он отвечал усмешками и подтруниванием, то теперь – ухмылками и насмешками. Но если раньше Локи всегда был в центре всех гулянок, шутками и прибаутками развлекая праздно веселящихся, то ныне предпочитал чёрною тенью отсиживаться в углу, ни на кого не обращая особого внимания. И если некогда его огонь ещё согревал асов, то теперь грозился спалить. И если века назад к нему ещё относились хоть и не слишком тепло, но и не открыто враждебно, то после смерти Тора, в которой все хором винили его и только его – бога хитрости и увёрток… То если сказать прямо и без обиняков: каждый миг, что Локи с семьёй вынуждены были провести в Асгарде, был для них мукой. Уж об этом-то его дражайший побратим позаботился.

* * *

Они с Одином более не могли даже видеть друг друга, ибо в напряжённом молчании, висящем в воздухе, явственно чувствовалась тяжесть взаимных обвинений: они оба потеряли ребёнка, оба винили в том другого и оба не могли простить этого себе. Но если погребальный костёр Тора уж давно отгорел, то у Нари ещё был призрачный шанс выжить. И хоть чем больше утекало времени, тем меньше оставалось надежды на то, что в тот момент, когда плоть его наконец восстановится, дух сумеет в неё возвратиться, но сдаться и отпустить сына в объятия смерти Локи просто не мог, а потому продолжал проводить ритуалы один темнее другого, продолжал отдавать практически все силы на поддержание жизни в его почти неживом теле и продолжал пугать всех одним своим видом. “Чернокнижник”, – так его за спиной называли. И были правы. Ведь прежде в рыжине его кудрей плясал тёплый огонь – теперь же чёрною смолью сажи обрамляли его лицо прямые пряди волос. Ведь раньше он излучал жизнь – нынче же от него исходила смерть. И даже Один Всеотец сомневался, что то были лишь последствия попыток удержать в мире живых родного сына. К его большому сожалению, на всех опостылевших асгардских празднествах, закатываемых по малейшему и глупейшему поводу, ему приходилось присутствовать самолично, потому как сквозь иллюзию, что он отправил вместо себя в первый раз, случайно пролетел кубок какого-то пьяного аса, и тот факт, что бог огня просто растворился как дым в воздухе, изрядно напугал всех, не говоря уж про запустившего: тот ещё несколько месяцев боялся за свою жизнь и рассказывал всем и каждому, что трикстер исчез только для того, чтобы позже появиться и страшно ему отмстить. Локи было жаль напрасно растрачивать время на что-то столь несущественное, как окружающие его боги, ведь для него сейчас каждая секунда была дорога. Локи лишь усмехался на то, что его именем теперь детей пугают. Локи были безразличны асы со всеми их подозрениями, насмешками, обвинениями и страхами. Но это Локи. А вот Вали…

* * *

Вали на асов смотрел волком даже тогда, когда не был в волчьей шкуре. Они с братом были близки как только близнецы могут быть: Локи порой казалось, что они мыслями обмениваются, так сильна была между ними связь. Сигюн, его бедная Сигюн, пыталась поддержать сына, пыталась поддержать мужа, пыталась поддержать всех – но ей самой была нужна поддержка. Локи периодически терзался тем, что ему казалось, что он пренебрегает одним, живым ребёнком, в угоду почти мёртвому, – но это когда он был подле постели Нари. Когда же он проводил редкие часы с Вали, то мучился тем, что оставил другого, пусть и ненадолго, пусть и под присмотром целителей, но – оставил. Но как бы ни сходил с ума сам трикстер, тяжелее всех было всё-таки именно Вали. Он замыкался в себе, начал сторониться всех, даже их с Сигюн, родных отца с матерью, общества стал избегать. И если Локи мог найти хотя бы подобие покоя и забвения в объятиях жены, то Вали… Он ведь был ещё совсем молод, глуп и… И опрометчив.

* * *

Ничто и никогда не убедит Локи в том, что это всё было не делом рук его побратима. Ничто и никогда не заставит поверить, что тот не дождался того момента, когда истаяла последняя надежда вернуть Нари в мир живых. Ничто и никогда не сумеет уверить, что Вали, понявший это первым и взвывший волком, что его сын, обратившийся и пытавшийся сбежать в находящийся неподалёку лес дабы раны зализать, и сбивший на пути своём с ног нескольких асов – но даже и не оцарапавший ни одного, что он представлял такую огромную угрозу, что начальник королевской стражи посчитал необходимым пустить стрелу ему прямо в сердце. Но Локи – бог огня, и не стоило асам о том забывать. Он наслал негасимое пламя на убийцу своего сына, и как ни пытались они помочь бедолаге, да всё без толку: тот в страшных муках заживо сгорел. Всеотец – грозный, разгневанный, лицемерный – конечно же, он оправдал своего стража и осудил побратима. Ему не дали слова на том фарсе, что асы гордо величают судом справедливости. Его приговорили к вечной ссылке, вечной пытке и вечному забвению, его привязали кишками его же сына к скале и над головой его повесили ядовитую змею. Но это было неважно. Но Локи хохотал сквозь кляп, зная, что оно того стоило. Он хохотал как безумец, ибо знал: пройдут века, побратим успокоится, расслабится и заплатит за всё. Ведь Один и не заметил, как Повелитель магии проклял его сложным, страшным проклятием, избавленьем от которого может стать лишь смерть. Всеотец думал, что восстановил справедливость, что избавился от начавшего представлять опасность побратима – ведь он был прав, конечно, в своих подозрениях, что Локи не гнушался ни некромантией, ни жертвоприношениями. Но он ещё не знал, что ему предстоит похоронить всех своих детей. И что у него их более никогда не будет.

* * *

В пещере было тихо. Тихо шипела змея над головою Локи, тихо капал яд в заколдованную чашу, тихо плакала Сигюн, уткнувшись ему в плечо, едва слышно всхлипывая и мелко дрожа. Трикстер рассеянно поцеловал жену в висок и прикрыл глаза. Это было… больно. В одночасье потерять, и уже навсегда, обоих детей. Из-за деяний того, кто был когда-то близок по духу и крови. Больно было знать, что у него никого, кроме жены, богини верности, не осталось. Ведь когда-то раньше была семья, но Один, забрав его совсем ещё юнцом из Йотунхейма, практически лишил его её. Ведь когда-то раньше был Тор, племянник, бестолковый, безрассудный и шумный, но по-своему любимый. Только в какой-то момент всё совсем разладилось: любовь похвалиться переросла в любовь похвастаться, а стремление преувеличить и приукрасить свои деяния – в нежелание признавать бога огня равным, попытку подмять его под себя и преуменьшить значение его, Локи, действий для их общих побед. Трикстер уходил из Асгарда с лёгкой душой, зная, что не оставляет ничего, что стоило бы взять с собою. Он оставил тогда позади и бога грома, а со временем и позабыл совсем, почему прощал племяннику то, что не спустил бы никому. И хоть смерть его и затронула что-то в холодном сердце полуйотуна, но… Но его больше нет. И уже, наверное, не будет, ведь Локи лишил побратима возможности породить нового бога грома.

* * *

Прошли века. Локи укрыл их с Сигюн своей магией, погрузив в целебный сон, к которому Один столь любит прибегать, что средь асов его даже называют его именем. Прошли века, и Повелитель магии смог восстановить часть своей силы, смог найти подобие душевного равновесия, смог восстановиться в достаточной мере, чтобы знать, что скоро настанет их час начать всё с нуля. Прошли века, и в их уединённую пещерку ступила нога аса. Точнее, асиньи.

* * *

Фригг. Новая жена Одина. Провидица. Она практически воплощала в себе всё то, что Локи так не любил: она предсказывала будущее, она была связана с Всеотцом узами брака, и она хотела возрождения бога грома. – Что ж… Думаю, это можно устроить, – с притворно тёплой улыбкой согласился трикстер. Ведь это было невероятно забавно: помочь ей отмстить изменяющему ей со всеми подряд мужу. Боги, Один даже с мидгардскими девками возлежал в надежде, что хоть одна из них понесёт от него и подарит ему столь желанного наследника. Подарит ему нового бога грома. Нового Тора. Отчаяние Фригг можно было понять: над ней все девять миров смеялись, думая, что дело в ней. Что это она не может мужа удержать. Что это она, богиня плодородия, стала бесплодна. Они не были особо знакомы: Один женился на ней после того, как Локи с семьёй покинули Асгард, а по возвращении ему до неё не было никакого дела. И хоть она и воплощала в себе всё то, что он так не любил, но… – Я могу помочь тебе. Но что я получу взамен?..

* * *

В Йотунхейме было неспокойно: силы оставляли его владыку, и не за горами был тот день, когда он испустит дух и на ледяной трон взойдёт новый правитель. Вопрос только в том, кто именно им станет. И хотя всем девяти мирам казалось, что никакой это и не вопрос, но… Но у Локи были другое мнение и свои планы. Он нашёл Лафея, своего пусть и весьма дальнего, но родственника. Он принял облик ледяной великанши, назвался Фарбаути и стал его женой. Он развязал междоусобную войну, в результате которой посадил своего новоиспечённого супруга на трон ледяного царства. И он готовился родить кронпринца – того, кому через века Лафей передаст свой трон. Того, кому предстояло стать новым богом огня. Новым Повелителем магии. Того, кому надлежало стать его новым перерождением.

* * *

Вещие девы и асы. Кто бы знал, как осточертели они Локи. Всеотец… Он, конечно, не мог не сунуться в чужие дела. Он возомнил себя миротворцем, и он попытался пойти на Йотунхейм под предлогом установления мира на их земле, но на деле – чтобы установить там свою власть. И чтобы проверить терзавшие его душу догадки, ведь когда неожиданно началась вся эта борьба за престол, Один кинулся в пещеру, в которой должен был отбывать наказание его побратим – и не обнаружил там никого, даже змеи. Предсказатели… Даже красноречивому трикстеру не найти таких слов, чтобы описать всю ту ненависть, которую он к ним испытывает. Ведь всё шло так гладко и так хорошо: Лафей был царём и без ума от него, Сигюн была рядом под личиной его сестры и должна была взять на себя воспитание престолонаследника, когда Локи передаст ему свои силы, свою магию и свою жизнь. Но на шестом месяце его беременности, когда всё уже почти закончилось, новому владыке Йотунхейма предрекли, что это дитя погубит мир льда. Тот бы и отмахнулся, но Всеотец выбрал именно этот момент для того, чтобы вторгнуться в их мир. Сперва удача была на их стороне, и йотуны вытеснили со своих земель асов, перенесли битву в Мидгард. Но чем ближе были роды, тем ближе подступались боги. Локи взял клятву с мужа, что тот никогда не причинит вреда их ребёнку, но… Но “не навредить” не значит “заботиться”. Когда он испустил дух с первым вздохом дитя, когда передал ему все свои силы и способности, когда он с тихим стоном сгорел… Лафей словно обезумел. Сигюн попыталась помешать царю избавиться от младенца, но тот не желал ничего слышать, и в ярости своей убил её. Лафей отнёс дитя – своё дитя, что было желанным когда-то, то дитя, того монстра, что убило родами его жену, его царицу, его любовь – в храм Имира, в самое безопасное, самое священное и самое пустынное место в мире льда. И он оставил своего первенца там. Одного. Умирать. А через несколько часов был сражён в поединке с Одином.

* * *

– Локи… – Всеотец чувствовал знакомую силу, что отчаянно звала его к себе, звала на помощь, и хоть и терзали его думы о том, что это ловушка, но он всё же вошёл в святилище йотунов. И увидел покинутого, беспомощного, ревущего маленького ребёнка. И сердце Всеотца дрогнуло. Он потерял почти всех своих детей, из живых остались лишь Бальдр, Хёд и наконец переродившийся Тор. И он не смог заставить себя оставить его там, одного, хоть даже и знал: очередное перерождение бога огня принесёт ему очередные большие неприятности: чёрная сажа волос вместо привычной солнечной рыжины не оставляла сомнений – на нём осталась печать тьмы, которую впустил в своё сердце его побратим. Но дитя, агукнув, улыбнулось ему так светло и так тепло, но стали зелёными алые глаза и ушла синева с кожи, и Всеотец и сам не понял, как снял с себя плащ, чтобы укутать ребёнка. Теперь уже – своего ребёнка. Что ж, бог огня уже был ему братом, был побратимом, а теперь, видимо, будет сыном. Может, такова была судьба. Может, такова его судьба – каждый раз находить Повелителя магии, попавшего в беду. И, может, такова судьба Тора – каждый раз его искать. Но на этот раз… На этот раз всё будет иначе, на этот раз Один не повторит прежней ошибки. И если богу грома так уж нужен бог огня, то что ж. Он его получит.

* * *

Время шло, ребёнок рос. И Один смотрел на него и никак не мог понять, кажется ему или действительно эта шельма смогла раскрыть секрет перерождения? Столь знакомые жесты, столь знакомые привычки, столь знакомая сила, – он не был просто новым воплощением бога огня, он не был просто новым Повелителем магии, он не был просто сыном того Локи – он, казалось, был самим Локи. Такой же, но всё же немного другой. Изменённый, кажется, ставший сильнее… Всеотец следил за побратимом, которого теперь звал сыном, следил постоянно и внимательно, зная, что этот Локи доставит проблем не меньше, чем его тёзка, подвергнутый забвению. И вздрогнул, когда понял, что был прав в своих опасениях. Вздрогнул, когда понял, что всё может пойти по прежнему сценарию. Вздрогнул, когда понял, о ком вздыхает его приёмный сын.

* * *

– Отец, прошу тебя… – Нет, Локи. И так – раз за разом. Бог огня с поразительным упорством пытался уговорами, лестью, хитростью и даже обманом вынудить его дать согласие на их с Сигюн – новым перерождением своей прежней жены, новой богиней верности – брак, но Один помнил, с чего всё когда-то началось, и не собирался позволять истории повториться. Даже если это и делало одного его сына несчастным, но… Но он смирится. Он привыкнет. И так будет лучше. Для всех.

* * *

Локи сходил с ума. Сходил с ума от ярости, ведь знал же, что не стоило ему отправляться с дипломатической миссией в Ванахейм, не стоило ему покидать Асгард, а стоило в ответ на очередное “Нет, Локи” заявить “Нет, отец” и пренебречь вековыми традициями, но не упустить своё счастье, не отдать его в чужие руки. Локи сходил с ума от ревности, от того, что не успел предотвратить свадьбу той, которую любил, от того, что она теперь жена другому. Теорик. Кто бы знал, как Локи мечтал его уничтожить, растерзать, разорвать на части, как желал его страданий и смерти. Ведь они же были друзьями. Ведь они же были лучшими друзьями. Ведь он же знал, прекрасно знал, что́ для Локи значила Сигюн. А теперь она его… жена?.. Ну уж нет, она его вдова. Но несколько осторожных попыток уничтожить соперника чужими руками провалились, и отец – что и отдал его женщину другому – практически приставил к нему Тора, который словно в насмешку над его горем был как никогда весел, громок, счастлив и беспечен. И Локи сходил с ума от бессилия, потому что он ничего, ни-че-го не мог с этим поделать. А вокруг все улыбались, все смеялись, все чему-то радовались и никто, ни отец, ни мать, ни уж тем более Тор, не желали оставлять его в покое, просто оставить его, просто понять, что ему невыносимо плохо, невыносимо больно, что ему невыносимы все эти пошленькие шуточки асов и что нет, Нидхёгг их всех раздери, она никогда не была для него всего лишь увлечением. Она всегда была для него всем. Он чувствовал, как рвалось и билось сердце, сходил с ума и не знал тогда, что было тому причиной. Он не знал, что в прошлом перерождении они были не просто женаты, что они связали свои судьбы, связали свои души, связали себя воедино. Но это не мешало ему знать, что они действительно должны были быть вместе. Вот только… отчего-то не были. И Локи приходилось терпеть, приходилось молчать и тихо сходить с ума по той, что волею богов отчего-то стала чужой, хотя должна была быть его.

* * *

Фрейя. Красива, как только может быть богиня красоты. И несчастна, как только может быть богиня любви. Фрейя была заложницей в Асгарде, с которой обращались как с принцессой. Локи был принцем Асгарда, с которым обращались как с заложником. Они сошлись легко и как-то естественно, ведь Один всегда отправлял именно своего младшего сына сопровождать её с братом на родину в Ванахейм. Она его понимала, ведь и сама любила, и любовь её была столь же взаимна и столь же безнадёжна. Но если ту, без которой Локи готов был волком выть, отдали другому, то у них всё было ещё хуже. Может быть, Фрейя просто страдала нарциссизмом. Может быть, именно это лежало в основе их с братом небратской любви друг к другу. Но – кто Локи, чтобы их осуждать? И он – не осуждал. Не сплетничал, не смеялся за спиной и не думал, что всё это лишь прихоти и глупости. И, может, оттого они и сошлись так легко и естественно, что оба были готовы принимать, не осуждая.

* * *

Пологие холмы, луга и пастбища, редкие лиственные леса и длинные косы песчаных пляжей вперемешку со скалистыми обрывами. Ванахейм. Земля земледелия, рыболовства и колдовства. Локи этот мир всегда был по душе, а потому он был отнюдь не прочь остаться жить в одной из здешних деревушек. Он мог понять, почему отец отказал ему в браке с Сигюн: видимо, ему уже была выбрана другая партия. Но он не мог понять, почему тот молчит в ответ на его расспросы, кому тот предназначил стать его суженой. Может быть, ею должна была быть Фрейя? Ведь именно в Ванахейм его отправили тогда, когда весь Асгард гулял на свадьбе Теорика. Да и Один, казалось, только поощрял их дружбу. Но в какой-то момент отец наконец сказал прямо: дружбе – да, свадьбе – нет. Локи не любил её, и это даже не было больно. Почти. Но всё равно, отправившись в очередной раз в Ванахейм, они решили не возвращаться.

* * *

Они жили втроём в маленьком домике на вершине холма. По большей части Локи занимался своими делами, колдовал, отдыхал, охотился и ставил эксперименты, давая влюблённой парочке побыть наедине. Впрочем, не всегда: они все вместе ворожили и проводили ритуалы, чтобы их никто не нашёл, вместе гуляли, вместе дурачились и… не только. Локи сумел найти подобие покоя в этом маленьком домике на вершине холма. Но всего через пару месяцев их как-то сумел найти Тор. И больше в Ванахейм Локи без старшего брата не отпускали.

* * *

Он стал холоднее ко всем. Он, бог огня, что всегда прежде старался не уступать Тору, что не раз и не два затмевал его, он… словно бы остыл. И охладел разом ко всем охотам, ко всем пирушкам, ко всем развлечениям асов. Он зарылся в книги с головою, он углубился в дебри знаний, он начал игнорировать окружающих, начал пренебрегать своими обязанностями принца, начал подшучивать (нередко – весьма жестоко подшучивать) над теми, кто сплетничал за его спиной, а ещё – начал стараться не упустить ни одной возможности сделать что-то, что отец бы не одобрил, но чему не смог бы помешать. Ведь после того, как Один отдал Сигюн Теорику и силой вернул его из Ванахейма, их с Локи отношения стали как никогда отвратительными. Ведь несмотря на то, что открыто и на людях он не проявлял непочтения и неуважения, но отец больше не был для него мудрым наставником и примером для подражания. Ведь хоть они и не ссорились, но и не мирились. И напряжение между ними копилось и копилось, копилось и копилось, копилось и копилось и копилось и… И в один прекрасный солнечный день они всё же разругались, да ещё и как: в пух и прах, громко и страшно, так, что того и гляди до отреченья друг от друга дойдёт. Им хватило ума поссориться наедине, в тиши королевской сокровищницы, а это значило не только то, что некому было распускать грязные сплетни по всем девяти мирам, но и то, что и примирить да успокоить их тоже было некому. Среди прочего Локи заявил тогда, что покинет Асгард. Один запретил, и пригрозил карой, если тот осмелится даже подумать оставить дворец без его на то позволения. И бог огня спросил тогда, зачем тот держит его при себе и почему так старается не отпускать его куда-нибудь лишний раз. Ведь это было оскорбительно: Локи всегда был благоразумен, в отличие от того же Тора, но тот спокойно мог покидать Асгард по любой своей прихоти, и никто ему и слова поперёк не скажет. Вот и сейчас громовержец ушёл в очередной из своих походов, как всегда на несколько месяцев, не меньше. Локи, конечно, мог бы пойти с ним – но именно с ним. Потому что без Тора Один старался его не отпускать, будто бы считал его слишком слабым и глупым, будто бы считал его недостойным сыном. – Ты меня точно какую-то девицу на выданье держишь взаперти, чтобы та кого в подоле не принесла. Зачем? Давай оставим эту ложь – ты никогда не собирался сажать меня на трон Асгарда. Так почему ты пытаешься меня так контролировать, почему ограничиваешь меня так, как никогда не ограничивал ни своего наследника-Тора, ни тех же Бальдра и Хёда? Что ты задумал? Почему на самом деле ты не отдал мне Сигюн? Не лги, что мне не ровня асинья благородных кровей. Ты задумал что-то. Ответь мне, чего ты хочешь добиться с моею помощью? Что ты от меня хочешь?! Что?! Я подумал бы, что объединения с другим царством, да только с которым, если на тронах у всех сидят мудрые мужи, а не девы, и нет у них дочерей на выданье? Один назвал его вздорным мальчишкой, и, слово за слово, Локи и сказал тогда: “Ах так вот в чём дело? Может, дело в том, что я мальчишка, а ты хотел бы девчонку? Так, да? Ведь дочерями бы ты помыкать мог гораздо легче!”. Всеотец так осерчал, так разгневался, что прогнал его прочь, крикнув ему в спину “И чтоб глаза мои тебя больше не видели!”. А Локи взял да и воспринял это буквально. Он заперся на несколько дней у себя и никому не открывал двери, не поддавался даже на уговоры, увещевания и слёзные мольбы матери. И то ли в отместку, то ли просто потому, что ему всё осточертело, все эти несколько дней он колдовал. И он своего добился: на одном из пиров подле Всеотца сели не три принца, а три принцессы. Повелитель магии расстарался вовсю, не пожалев ни времени, ни сил на эту шалость, сотворив как никогда сложные чары иллюзий. Хёд был слеп, потому его личина была самой простой, а вот для Бальдра Локи постарался, чтобы тот чего не заподозрил раньше срока, так что тот продолжал в зеркале как прежде видеть себя. Все же остальные на их месте видели принцесс, чудо каких хорошеньких, белокурую и черноволосую красавиц. Локи было немного жаль, что Тор отправился в поход – он хотел бы посмотреть, как чары преобразили бы его. И хоть эта грозная принцесса, ревущая яростным басом и размахивающая молотом, была бы, безусловно, опасна, но богу озорства думалось, что парочка-другая иллюзий его бы спасли от немедленной и беспощадной расправы, а там, глядишь, и простил бы его вспыльчивый, но отходчивый братишка. Его новый лик ему нравился – он, решив, что пусть у Всеотца будет полный спектр принцесс, пустил немного огня в свои волосы, и теперь видел в зеркале не себя – он видел, какой могла бы быть их с Сигюн дочь. Под гробовое молчание словно потерявших дар речи пирующих, Локи с любезной улыбкой поклонился Всеотцу и произнёс: “Во время нашего последнего разговора Вы посетовали, отец, что устали от своеволия сыновей и хотели бы дочерей. Я исполнил ваше пожелание”. Весь Асгард тогда замер, ожидая реакции своего повелителя. Локи думалось, что тот будет в ярости, он тешил себя надеждой, что его сошлют уже куда-нибудь из этого опостылевшего мира – но Один отчего-то был доволен. Он поблагодарил его, сказал, что это верно – с сыновьями сложно. Через несколько дней чары рассеялись сперва с Хёда, после и с Бальдра. Но не с Локи: Локи снимать свои не спешил. Он нашёл себе новое развлечение. Все те воины, что смеялись прежде над его магией, нынче же расталкивали друг друга в попытках пробиться к нему поближе и завоевать его внимание. Первым позвал его замуж на одном из пиров захмелевший Фандрал. Через пару недель, когда ему только-только начала наскучивать эта забава, начали прибывать сваты из других царств. Первыми были, что неудивительно, цверги. Один, нахмурившись, им отказал. Потом ваны. Потом светлые альвы. Потом… Локи всё ждал, когда Всеотец сдастся и попросит его сменить обличие. Всеотец всё ждал, когда Локи надоест и он сменит его сам. Локи и впрямь уже надоело, но неожиданно прервать затянувшуюся шутку он не мог. И так бы оно, вероятно, и тянулось дальше, кабы не втянул заскучавшего трикстера в беду его слишком длинный язык.

* * *

К тому времени уже несколько лет велись споры о необходимости выстроить прочную стену вокруг Асгарда, и поэтому, когда на одном из пиров простой каменщик произнёс, с восторгом глядя на Локи, что “за ради руки такой вот красивой принцессы” он готов в одиночку отстроить эту стену, Лофт единственным не рассмеялся, а… Согласился. Согласился, но поставил жёсткие условия: только если стена эта будет готова к первому дню лета, и не мигом позже. И если он и впрямь отстроит её в одиночку. Поднялся ропот, нахмурился Всеотец, но, скрепя сердце, произнёс: “Что ж, пусть будет так”. Ведь выполнить такое, да в одиночку?.. Нет, невозможно. – Невозможно?! Да ради Вас, принцесса Локи, можно свершить и невозможное, ведь Вы – самая красивая дева во всех девяти мирах! “Самая красивая дева во всех девяти мирах”, рассмеявшись звонким и приятным смехом, произнесла с кокетливой улыбкой, что титул этот у богини красоты Фрейи. – Спору нет, красива ванийка, да только разве что вместе с солнцем и луною могла бы она потягаться с Вашею красою, и всё равно для меня Вы, принцесса, во сто крат милей. Дабы обезопасить дерзкого каменщика от жаждущих поквитаться с ним за слова его и неслыханную наглость, Одину пришлось повелеть всем асам поклясться не трогать его, выполнит ли тот свою задачу или нет, и даже великодушно разрешить ему использовать коня, хоть и всего одного. Отец, до того бывший невероятно довольным, взирал на Локи хмуро. Тот в ответ только улыбался: даже если каменщик и выполнит свою часть сделки, то Всеотец – нет, он не отдаст тому свою “дочь”. Ведь хоть Лофт и не знал пока, что тот задумал и что хочет заполучить с помощью своего младшего сына в облике дочери, но в том, что такую партию тот не одобрит, не сомневался. А жаль: заморочить голову простаку для опытного мага не составило бы никакого труда, а там уж – гуляй не хочу, вся свобода мира была бы его. Вот только… Только тогда Локи этого ещё не понял: не понял, что свободы нет, а есть лишь величайшая ложь, в которую так пытаются верить глупцы.

* * *

Время шло, а стена строилась, и строилась быстро. Когда наконец стало ясно, что строитель к назначенному сроку успеет, Один вызвал к себе Локи на аудиенцию. – Условия были таковы, что если каменщик отстроит стену, то в награду получит в жёны такую красивую принцессу, как ты. Если он выполнит свою часть сделки, мне придётся выполнить свою. Локи кивнул и, вежливо улыбаясь, вопросил, не начать ли ему готовить подвенечные одеяния. Один отрезал, что нет. – Никто не говорил, что он получит в жёны тебя. Мне придётся отдать ему Фрейю – она принцесса и богиня красоты. – Неужто вместе с солнцем и луною? Ведь только тогда она, по мнению моего будущего супруга, может тягаться со мною, – капризно надув пухлые губки, ехидно протянула “принцесса Локи”. Один строго нахмурился, неодобрительно уставился на него своим единственным глазом и припечатал: – Ты трикстер, Локи. И ты сможешь сделать так, чтобы каменщик со своей задачей не справился. Лофт удивлённо вопросил: “Но отец, почто мне ему мешать?”, – он, дурак, всё ждал в тщетной надежде, что хоть сейчас Один наконец откроет карты, наконец скажет ему, чего ждёт от него и чего добивается. – Потому что если он справится, если мне придётся отдать ему Фрейю, то ты за это ответишь своей головой. Локи резонно возразил: – Я могу ответить за это своей рукой и пойти под венец с ним сам, так что тебе нет нужды впутывать в это Фрейю. – Ты не выйдешь за него замуж, это совершенно недопустимо. И если эта стена будет достроена, если мне придётся отдать Фрейю, луну и солнце в уплату за неё, то в наказание я сорву с тебя эту личину и на полтысячелетия отдам цвергам на работы в каменоломни. Холодный, сердитый голос отца немало огорошил бога озорства. Да, шутка затянулась, да, она с самого начала была неудачной, но – в каменоломни?.. На полтысячелетия?.. Да помилуйте, за что же?! – Но отец, что я могу сделать?! Мы все дали клятву не причинять вреда ни ему, ни его коню! – Придумай что-нибудь. И для тебя же будет лучше, если ты что-нибудь придумаешь.

* * *

Тихо шелестя юбками, Локи неторопливо гулял по весеннему саду и размышлял, как бы ему выкрутиться, когда получил записку. Приглашений на тайные свидания к нему приходило даже больше, чем сватов, а тех было ой как немало: они выстраивались очередями перед воротами Асгарда и исправно получали от ворот поворот, но всё продолжали огромной толпой обивать пороги дворца, ибо каждый более-менее видный холостяк считал своим долгом попытать удачу, будь он асом, ваном, альвом, цвергом или огненным великаном. Единственными же, кто даже не пытался к нему свататься, были йотуны. Что и неудивительно: прошло почти четыре века с момента их сокрушительного поражения. Для тех, кто живёт тысячелетиями – не такой уж и большой срок. Лениво разворачивая свиток с посланием и прикидывая, что когда всё ж таки сменит лик обратно на мужской, то материала для шуток и шантажа у него будет столько, что ещё пару веков скучать не придётся, трикстер вдруг остановился как вкопанный. Да, приглашение. Да, на свидание. И да, оно предполагалось тайным. Вот только… Анонимный доброжелатель обещал помочь ему решить проблемы, о которых должен был быть ни сном ни духом. Локи помялся, посомневался, подумал и, послав всё к ведьмам в Железный лес и прихорошившись, пошёл.

* * *

Его снова позвали замуж. Но на этот раз… На этот раз Локи понял, отчего не засылали прежде сватов к нему из царства льда: потому что ледяные великаны были достаточно умны, чтобы понимать, что попытки были бы обречены на провал. Поэтому они поступили так, как поступил бы сам трикстер: загнали в угол, подстраховались со всех сторон и пришли только лишь тогда, когда убедились, что им не откажут. Что им просто не смогут отказать.

* * *

Пару веков назад, незадолго до великой войны между асами и ледяными великанами, испустил дух владыка Йотунхейма, не оставив после себя живых кровных родичей, но оставив свою последнюю волю: он желал отдать бразды правления своей правой руке, своему верному генералу, что всю жизнь свою верой и правдой служил своему царю и своей земле. Трюм. Он должен был воцариться, должен был взойти на престол, но… Но в последний момент его как-то исхитрился перехитрить никому доселе особо не известный Лафей: в последний момент именно его Каскет отчего-то посчитал достойным своей силы. Трюму пришлось уступить и отступить, но он был воином до мозга костей, а потому “отступить” для него не значило “сдаться”. Он женился на владычице Железного леса, Ангрбоде, и та подсказала ему способ добиться желаемого, указала, чьим потомкам по праву будет принадлежать мир льда. Лофт – так назвала своего сына к сожалению мёртвая королева. Локи – так называл не своего сына к сожалению живой Один. Трюм взял слово с жены, что та никоим образом не расскажет и даже и не намекнёт приёмному сыну Всеотца о его истинном происхождении: он собирался поведать ему всё сам, после того, как тот породит на свет его наследника. Он правда собирался раскрыть ему всю правду, ведь ложь внутри семьи неприемлема. Вот только… не успел.

* * *

Локи никогда не верил в байки про страшных и безумных монстров, что населяют Йотунхейм. Но он никогда не думал, что йотунов, оказывается, можно находить весьма приятной компанией. Трюм был… неплох. Он был весьма умён и остроумен, всегда почтителен, внимателен, искренне восхищался магией Локи и сам был весьма недурственным магом. Трикстер не понимал, почему тот всегда звал его “Лофтом”, но не возражал: такое обращение ему отчего-то нравилось. Так что Трюм был весьма неплохим вариантом сам по себе. Но, словно этого было мало, он предлагал ему всё, чего Локи так желал. Сигюн. Она всё ещё была его мечтой, его наваждением, его всем. Он грезил ею, он так желал видеть её своей супругой – и Трюм не был против, ведь и у него уже была жена, а для Йотунхейма полигамия явление совершенно нормальное. Локи мечтал покинуть душившие его стены Асгарда – и согласен был променять их на ледяные просторы. Ему не нужен был трон, никогда не был нужен – но он хотел бы стоять за спиною царя, он хотел бы, чтобы его потомки правили. Трюм предлагал ему решение всех его проблем и избавление от всех забот. Трюм предлагал ему семью и власть. Трюм предлагал ему как можно скорее провести брачную церемонию. И Локи согласился.

* * *

Церемония была совсем скромной: немного ворожбы, взаимный обмен клятвами, соединение рук – и слияние тел. Трюм настаивал, что они должны были как можно скорее обзавестись ребёнком, ведь тогда никто, даже могущественный Один Всеотец, не сможет их разлучить: родители могут расторгнуть брак своих детей только пока молодая семья бездетна, а после уж ни одна сила мира не может заставить супругов разойтись. Но, как известно, в деликатном положении колдовать весьма нежелательно, а потому зачатие наследника они запланировали на последний день весны.

* * *

Как Повелитель магии, он легко мог изменять свой лик, делая его подобным любому живому существу. Но изменять свой лик – не то же самое, что принимать чужой облик. Существенную разницу ему объяснил Свадильфари – точнее, Трюм, прятавшийся всё это время в шкуре величайшего коня. Он и поведал ему, что если взять живое существо, содрать с него живьём шкуру, разодрать на части тело, разложить вокруг себя в особом порядке, объять всё огнём, посыпать образовавшимся пеплом сердце и на его основе сварить зелье, которым и пропитать эту шкуру, то, если ты наденешь её на себя, ты не просто примешь облик этого существа – ты станешь им. И никакая магия, никакие зелья – ничто не выдаст тебя, ничто не раскроет. Локи с самого начала чувствовал, что со Свадильфари было что-то не так. Но все проверки, что он в отчаянии проводил раз за разом, давали ровно одно и то же: ничего. Просто могучий конь, просто прославленный Свадильфари. Он бы, наверно, так и не смог раскрыть его секрет и дорого бы за это поплатился, кабы Трюм не открылся ему сам. А теперь он обещал научить этому и его. – Обряд тёмный, но ты ведь не боишься впустить тьму в своё сердце? Локи в ответ лишь рассмеялся: конечно, он не боялся. Да и требовалось-то от него всего лишь принести в жертву одну кобылу – и это ради свободы от Асгарда, ради воплощения всех мечтаний?.. Боги, ну конечно он был согласен!

* * *

План был хорош. Локи должен был в последний момент помешать строителю справиться с поставленной перед ним задачей: ему надлежало принять облик кобылы, а Трюму в шкуре Свадильфари – отвлечься на него. Это был последний день весны. И на эту ночь они запланировали не только срыв строительства стены на последнем камне, но и зачатие ребёнка. Наутро каменщик должен был устроить склоку, его, конечно же, ни с чем погнали бы из Асгарда, и тот бы ушёл, забрав с собою двух коней – а не одного. Ну а уж в Йотунхейме, после рождения дитя, они намеревались взять власть в свои руки и сорвать завесу тайны с их брака. В общем, план был хорош. Жаль только, что провалился.

* * *

За неделю до наступления лета Локи выбрал самую прекрасную кобылу, что только смог найти во всех девяти мирах. Ему не стало дурно от её тревожного ржания. Ему не стало дурно, когда он голыми руками вырывал из её груди сердце. Он просто предал огню не только её останки – шагнул в пламя и сам, стоял в центре пожарища и чувствовал, как с новой силой ластится к нему подконтрольная ему стихия. Дурно ему стало много позже и много сильнее: от одного вида отборного овса, сладкой моркови и кубиков сахара, всегда в изобилии предоставлявшихся ему благодаря стараниям царицы, от одного их запаха, от одного звука своего голоса – ржания кобылы, чью шкуру он долго и осторожно сдирал и в чьей шкуре ему приходилось находиться. После того, как он породил Слейпнира, Локи даже хотел сжечь эту треклятую шкуру, но всё же не стал – спрятал в самом своём отдалённом тайнике и предпочёл забыть о её существовании. Но он не мог забыть, как ни старался, о том, как в последний момент уже маячившая на горизонте победа обернулась сокрушительным поражением. Ведь Один, похоже, решил перестраховаться. Ведь Тора не было, когда асы клялись не причинять вреда строителю и его коню. И бог грома, обезумев, убил обоих, едва заслышав в речи возмущённого каменщика слова “принцесса Локи” и “стать его женой”. Ведь без Трюма Локи не мог позволить своему ребёнку принять другой облик – только конь. И вместо царского венца на его сына надели царское седло. И именно в тот момент, когда с оглушительным звоном разбились все его мечты и истаяли в воздухе надежды, в тот момент Лофт и понял окончательно: ему не нужен Асгард. И ему не нужен трон, никакой трон – ни асгардский, ни йотунхеймский. Ему нужно было забрать своё дитя и сбежать вместе с Сигюн, но Один, будто бы зная о мыслях Локи, взял Слейпнира “под свою опеку”. И под свой контроль.

* * *

Локи научился укрываться тенями и создавать столь качественные иллюзии себя, что распознать обман не могли ни Хеймдалль, ни Один Всеотец. Он научился отводить взгляды асов и проходить мимо многочисленной стражи. Он научился многому – особенно когда долгими ночами учил всему своего сына, давая ему возможность под покровом теней и за завесою тьмы ненадолго сбросить звериную шкуру. Но главное – он перестал чураться тёмных аспектов магии, стал настоящим её Повелителем, и теперь не было ни одного раздела её, что он не смог бы покорить. Но успокоения ему это не принесло. Как, впрочем, и не уняло его жажду знаний, которая вскоре всё же привела его в древнейший оплот мудрости и познаний. В Йотунхейм. Примечание: Перевод музыкального эпиграфа с итальянского языка на русский взят отсюда: http://www.amalgama-lab.com/songs/a/adriano_celentano/i_passi_che_facciamo.html В книге “Мифы Северной Европы” так говорится про создание человека: “Хотя боги с самого начала предназначили Мидгард, или Манахейм, для жилища человека, люди сначала не населяли его. Однажды, согласно одним источникам, Один, Вили и Bё, согласно другим – Один, Хенир (яркий) и Лодур, или Локи (огонь), отправились в путь вдоль берега моря, где увидели то ли два дерева, ясень (Аск) и иву (Эмбля), то ли два бревна, по форме отдаленно напоминавшие фигуру человека. В изумлении они стали смотреть на неодушевленные изваяния, а затем, поняв, что с ними делать, вдохнули в них душу (Один), наделили возможностью двигаться и чувствовать (Хенир), а также кровью и румянцем (Лодур)”. Левиафа́н (ивр. לִוְיָתָן‎ (чит. ливьята́н) – “скрученный, свитый”) – чудовищный морской змей, упоминаемый в Ветхом Завете, иногда отождествляемый с сатаной. В главе вольно используются события, изложенные в “Видении Гюльви”, 50: “Связывание Локи”. “Асы пришли с Локи в одну пещеру, взяли три плоских камня и поставили на ребро, пробив в каждом по отверстию. Потом захватили они сыновей Локи, Вали и Нари, или Нарви. Превратили асы Вали в волка, и он разорвал в клочья Нарви, своего брата. Тогда асы взяли его кишки и привязали Локи к тем трем камням. Один упирается ему в плечи, другой – в поясницу, а третий – под колени. А привязь эта превратилась в железо. Тогда Скади взяла ядовитую змею и повесила над ним, чтобы яд капал ему в лицо. Но Сигюн, жена его, стоит подле и держит чашу под каплями яда. Когда же наполняется чаша, она идёт выбросить яд, и тем временем яд каплет ему на лицо. Тут он рвётся с такой силой, что сотрясается вся земля. Вы зовете это землетрясением. Так он будет лежать в оковах до Гибели Богов”. Асы использовали кишки сына Локи для того, чтобы привязать его, так как это единственные путы, которые он не сможет разорвать: родитель не может причинить вред даже мёртвому телу своего ребёнка. Кронпри́нц (нем. Kronprinz, букв. принц (князь) короны) – в германоязычных монархиях титул наследника престола (обычно в тех случаях, когда это старший сын монарха, а не иной родственник). И́мир или Аургельмир (др.-сканд. Ymir, Aurgelmir) – в германо-скандинавской мифологии первое живое существо, инеистый великан, из которого создан был мир. Нидхёгг (Níðhöggr) – в скандинавской мифологии один из нескольких великих змеев, дракон, лежащий в колодце Хвергельмир и грызущий один из корней Иггдрасиля. Этот дракон обгладывает кости грешников, попавших к Хель: он пожирает прелюбодеев, клятвопреступников и подлых убийц. Трюм или Трим – в германо-скандинавской мифологии великан, князь Йотунхейма. Похитил у Тора его молот, за что был им убит. В главе вольно используются события, изложенные в “Видении Гюльви”, 42: “Асы нарушают свои обещания каменщику”. Когда боги возвели Мидгард и возвели Вальгаллу, пришёл к ним некий мастер, который взялся построить за три полугодия стены, которые могли бы устоять против горных великанов и инеистых исполинов, если они вздумают напасть на Мидгард. В обмен на это он просил Фрейю в жены и хотел завладеть солнцем и месяцем. Асы держали совет и согласились, с условием, что мастер получит всё, что просит, если сумеет построить стены в одну зиму, без использования чьей-либо помощи. Строитель попросил только об одном – чтобы ему разрешили использовать своего жеребца Свадильфари. По совету Локи, просьба была удовлетворена. Жеребец Свадильфари был вдвое сильнее строителя, и, к удивлению богов, перевозил каменные глыбы огромного размера. Строитель и Свадильфари очень быстро возводили стену, и за три дня до срока окончания работ (до начала лета) оставалось сделать лишь ворота. Боги собрались и решили найти того, кто понесёт ответственность за подобный договор, в результате они единодушно решили, что в этом, как и в большинстве неприятностей, виноват Локи. Боги провозгласили, что Локи будет предан ужасной смерти, если не сможет придумать, как лишить строителя платы, и грозились убить его. Испугавшись, Локи поклялся, что придумает кознь, которая стала бы причиной для лишения строителя платы, чего бы ему это не стоило. В ту же ночь, когда строитель выехал чтобы добыть камней вместе со своим жеребцом Свадильфари, из-за дерева выбежала кобыла. Лошадь призывно заржала и, лишь заметив, что это была за кобыла, Свадильфари обезумел, заржал, порвал упряжь и бросился к ней. Кобыла побежала в лес, за ней последовал Свадильфари, а за ними погнался и каменщик. Лошади бегали всю ночь напролёт, в результате чего строительство было прервано, а темп работы, заданный строителем, был потерян. Когда Асы поняли, что строитель – из рода йотунов, они пренебрегли своими предыдущими клятвами и призвали Тора. Явившись, Тор убил строителя, разбив его череп в осколки с помощью молота Мьёлльнир. Однако Локи забеременел от Свадильфари и несколько позже родил серого жеребёнка с восемью ногами – коня Слейпнира, “и нет коня лучше у богов и людей”.