Дом на побережье

/вечер пятницы, после школы, 14 апреля/ Леоне не всегда первым делом после школы шёл домой. Или, точнее, почти никогда. Но всё же неприятный вчерашний инцидент заставил его не задерживаться после уроков. К тому же — пятница. Возможно, в этот раз повезёт, и отец отправится в пешее эротическое кутить с приятелями где-нибудь подальше от квартиры. Леоне на это понадеялся и не прогадал. Ещё стоя в подъезде, Леоне прислушался и не услышал ни звука. Он открыл дверь, заглянул внутрь и, опять же, наткнулся на тишину и пустоту. На вешалке не обнаружилось верхней одежды (а мамину ярко-красную курточку он бы точно заметил) — вот и прекрасно. Парень наконец-то зашёл и прикрыл за собой дверь. В узком сине-зелёном коридоре-прихожей свет не горел, но в единственной комнате, прекрасно просматриваемой даже от входной двери, кто-то забыл его выключить. Что странно, в доме пахло едой. Мама всегда готовила только ужин, а по пятницам не готовила вообще — особенно, если сама куда-нибудь уходила. Но Леоне не особо задумывался о причинах, он просто очень проголодался, потому что сегодня, как обычно, не завтракал. Прошло ещё полчаса (Леоне успел поесть, убрать за собой и скривиться от вида чужих тарелок, которые он принципиально мыть не стал), а никто, кажется, и не собирался возвращаться. Тишина в квартире успокаивала, как ничто другое в целом мире. Хотя тишина в любой момент могла смениться криками и руганью (разве Леоне не знать), но прямо сейчас он почувствовал облегчение и странную, какую-то смешную вседозволенность. Какую-то детскую беспечность. Словно ему можно делать всё, что угодно, в этом странном, опустевшем пространстве из коридора-кухни-комнаты-ванной, и ничего за это не будет. Он прошёл в единственную жилую комнату, которая одновременно являлась и залом, и гостиной, и спальней. На первый взгляд она казалась какой угодно, но не пустой — например, заваленной хламом и чьими-то неприбранными вещами — и всё же Леоне почти физически ощущал её пустоту, или, вернее, свободу от чужого присутствия. Благодаря невероятно странной планировке, его кровать была отгорожена от остального пространства шкафом. Леоне благополучно забросил сумку с учебниками и домашкой куда-то под тумбочку, открыл окно нараспашку (хотя босые ноги и так мёрзли на голом полу), и достал с верхней полки стеллажа проигрыватель. Не очень ценный и не очень старый экземпляр (кажется, его подарила маме бабушка, когда Леоне было пять или, может, шесть), но для подростка эта вещь имела особое значение. И он бы очень не хотел, чтобы в этот изящный серо-серебряный корпус прилетела шальная винная бутылка, а потому тревожно оглянулся на дверь. Но коридор был по-прежнему пуст. Леоне успокоил себя тем, что если бы отец хотел явиться домой, он бы уже явился. К тому же, в прошлом парень весьма успешно успевал выключить и спрятать музыку, так что ни ему, ни (что важнее) проигрывателю не доставалось. Но в квартире всё ещё было пусто и тихо, и вдохновение творить глупости вернулось. Леоне стащил с полки первую попавшуюся пластинку (их было немного, и каждую он, на самом деле, любил по-особенному), смахнул пыль с крышки этого допотопного серого монстра, и поставил музыку. Рухнул на кровать и просто отключил голову. Боже, так же сильно, как он ненавидел все прочие реалии своей жизни — так же сильно Леоне любил музыку. Когда он вырастет, когда сможет за себя постоять, когда у него наконец-то будет достаточно денег — он первым делом купит самый современный плеер и наушники, и тогда никто не сможет выдернуть его из мира музыки. Кстати о выдёргивании. Леоне не заметил, как стремительно пролетело время. В какой-то момент тихо щёлкнула входная дверь (ключ в замке), и он резко сел, моментально ткнув на кнопку «паузы». Но интуиция (или инстинкты, или какие-то незначительные особенности в звуках, доносящихся из-за двери) подсказывала, что это, скорее всего, мать. На всякий случай подросток встал с кровати и выглянул в коридор, где быстро нашёл подтверждение своим догадкам. Лаура Аббаккио бросила на него раздражённый взгляд в ответ и ничего не сказала. Леоне снова запустил музыку, но расслабиться так и не смог: приятные звуки не заглушали шум воды из крана, какой-то стук и звон, торопливые шаги, хлопок двери и шуршание, с которым мама перекладывала вещи с места на место. Она несколько раз заходила в общую комнату, потом опять уходила в ванную, и наконец вернулась окончательно. С полотенцем на голове, в растянутой домашней кофточке, но в уличных джинсах, она села на табуретку возле своего туалетного столика и наконец перестала шуметь. На секунду. — Почему посуду не помыл? — спросила мама, не глядя на Леоне. Она сосредоточилась на нанесении макияжа (кажется, рисовала тени, но Леоне действительно не очень хорошо разбирался в таких вещах, хотя хотел бы). — И переключи сраную оперу. — Тебе надо — ты и мой свою посуду, — огрызнулся парень. Но по поводу оперы возражать не стал, и через несколько секунд поставил другую пластинку. Он уже знал, что спорить бесполезно: либо так, либо сидеть в тишине. — Мне некогда, — возразила мать. — Что, не можешь хоть раз в жизни по дому помочь? Пользы от тебя… — И куда это ты опять намылилась, что тебе некогда? — перебил её Леоне. Он сверлил мать хмурым взглядом, но она смотрела в зеркало, нанося какие-то тонкие аккуратные штрихи. — Не твоё дело, Леоне! — её рука с какой-то чёрной баночкой замерла на полпути, и мама повернулась к Леоне, одарив его возмущённым взглядом: — Я не поняла, ты как с матерью своей разговариваешь? Давно затрещин не получал? — «Не моё дело»? — резко бросил Леоне. — А то, с кем ты шлялась две недели назад в посёлке — тоже не моё дело? Шантаж сработал на славу: мама нахмурила тонкие, ещё не накрашенные брови, и неохотно ответила: — Я еду к родителям. Но- — Я еду с тобой! — тут же заявил Леоне. — Не едешь! У тебя школа. — И что? Какая школа, у меня выходные! — По субботам у тебя тренировки, — возразила мать, и Леоне удивился, что она вообще помнит. Хотя, возможно, это всё потому, что расписание секции не менялось годами. — Я больше туда не хожу. — Это что ещё за новости? А что отец скажет? Если не будешь заниматься спортом… — Вот именно, что не буду! — перебил её Леоне, вскакивая с кровати. Парень и сам не знал, что он хочет сделать — его просто переполняла злость. — Это моя жизнь и моё решение! Какое тебе вообще дело до того, чем я занимаюсь?! Музыка на фоне их ругани была уже практически неразличима. — Ну и прекрасно! — выкрикнула мать и демонстративно отвернулась. — Ты всё равно остаёшься дома. — Я не останусь тут, — возмутился Леоне. Он, конечно, имел в виду «не останусь один», «не останусь здесь с отцом», но произнёс вслух: — Ты не можешь запретить мне ехать. И вообще, чего тебе стоит? Разве я тебе мешал когда-нибудь? Почему я просто не могу поехать с тобой к бабушке и дедушке, я не понимаю! Не сработало: мать осталась непреклонна. Более того, она, кажется, вообще пропустила мимо ушей большую часть речи Леоне. — Это не обсуждается, — и накрасила губы сиреневой помадой. И хоть об стенку бейся. — Тогда… — Леоне понял, что у него закончились аргументы, — тогда… я всё расскажу отцу! — угроза сорвалась с губ раньше, чем он успел действительно обдумать эту мысль. Ярость всё ещё переполняла каждую клеточку, так что руки тряслись. Парень схватил проигрыватель и совершенно не бережно вытащил пластинку, захлопнул крышку и запихнул агрегат обратно на полку шкафа. На автомате, не глядя. — И рассказывай! Думаешь, он станет слушать? Тебя-то? Да ты ему… «Да ты ему не сын, после того, как покрасился в этот пидорский цвет»? Это она хотела сказать? Леоне не дослушал: он выбежал из комнаты, хлопнув дверью, и крикнул напоследок: — Да иди ты…! Иди ты к чёрту! Сбегать прочь из квартиры — его рефлекс, выработанный долгими годами жизни здесь. Хотя сейчас никакой настоящей опасности не наблюдалось, он всё равно выскочил за дверь, на ходу натягивая кроссовки и чуть не забыв ключи. Как был, в своей школьной одежде — сначала в подъезд, а потом в полутёмный двор, где гулял холодный апрельский ветер и уже светили фонари.

***

Проведя полчаса на улице, Леоне замёрз, «остыл» и обдумал план действий. Перспектива остаться на выходные в квартире с пьющим отцом его, мягко говоря, не радовала. Если мама уедет, то папаша наверняка приведёт опять своих друзей, и они будут бухать полночи, загадят общую комнату, а Леоне… он откровенно боялся оставаться в такой «компании». И что ему делать, ночевать на улице, что ли? К счастью, план действий сложился в его голове даже раньше, чем он вернулся в холодную квартиру. Форточку так никто и не закрыл. Мама уже ушла, и, вероятно, не собиралась возвращаться в ближайшее время, раз захватила с собой сумочку и косметичку. Леоне решил не рисковать, и собрался сразу же: сложил в школьную сумку сменную одежду и тетрадки (и несчастную домашку на понедельник). Затем он заглянул в тёмное нутро тумбочки в поисках своей заначки. Денег у Леоне всегда было немного (на карманные расходы, родители, конечно, не давали), но те, что были, он старался откладывать на экстренный случай. Жизнь в этой сумасшедшей семейке научила его всегда полагаться только на себя. Леоне вполне мог добраться до посёлка самостоятельно, и плевать, что мать из вредности запретила ему ехать. Когда это его вообще волновало её мнение? С такими мыслями Леоне захлопнул дверь квартиры и отправился на остановку.

***

Когда он приехал в посёлок, время уже близилось к ночи. Бабушка и дедушка не очень обрадовались (дед всё ещё презрительно косился на цвет волос) и очень удивились: оказывается, Лаура не предупредила о своём приезде. И самой её нигде не наблюдалось. Когда мама не объявилась даже на следующее утро, Леоне понял, что она ему соврала на счёт поездки к родителям. Зачем — не ясно, и где она на самом деле — тоже. Что ж, прекрасно. Не то чтобы Аббаккио волновался об этом хоть одну грёбанную секунду.

***

/утро субботы, 15 апреля/ И небо, и море сегодня были подозрительно серые. Леоне совершенно некультурно ушёл из дома, не оставшись на завтрак и даже не пожелав «доброго утра». Всё потому что вчерашний вечер закончился ссорой (по поводу отсутствия у манер у «неблагодарного ребёнка») и теперь видеться со старшими родственниками Леоне не очень-то хотелось. Вместо очередной нервотрёпки он предпочёл провести утро в тишине и одиночестве: именно поэтому прямо сейчас Леоне сидел где-то среди скал и вяло отбивался от упрямого ветра, который всё время пытался подхватить и бросить в лицо парня его же собственные волосы. В остальном погода его полностью устраивала. Солнце не било в глаза. Небо затянуло лёгкой облачной дымкой, но дождь не намечался — скорее всего, к полудню распогодится. Вокруг шумели волны и какие-то наглые чайки, но сегодня Леоне не смотрел на бескрайнее серо-синее море, пляжи и окружающий пейзаж — он читал книжку с пожелтевшими страницами и старыми стихами. Леоне погрузился в свои мысли и не замечал ничего вокруг: ветер, волны и чайки успешно заглушали все прочие звуки, а непослушные лиловые пряди волос, словно шторы, отгораживали подростка от внешнего мира. Его глаза в пятый раз пробегали по одной и той же строчке. Именно поэтому шум упавшего ржавого ведра прозвучал подобно грому в середине января. Как что-то, невозможное по определению! — Блять! — Леоне рефлекторно вздрогнул и едва не выронил книгу. Он быстро поднял голову и мгновенно нашёл источник звука. — Ле… А… Я… — бессмысленно проблеял Буччеллати, какого-то хрена очутившийся в двух метрах от Аббаккио с этим блядским ведром, в слишком большой белой куртке и нелепых резиновых сапогах, облепленных песком. Ярко синих. Со звёздочками. Сам Буччеллати выглядел взъерошенным (спасибо ветру, что не унимался с самого утра) и отчего-то покрасневшим. Он приоткрыл рот, снова силясь что-то сказать. Леоне мог бы сравнить это выражение с выброшенной из воды рыбой, но он был городским парнем, который терпеть не мог рыбалку. Поэтому, да — Буччеллати выглядел так, словно синьора Рикотта вызвала его отвечать к доске посреди алгебры по теме, которую они ещё не проходили. — Буччеллати, блять, — Леоне всё ещё пребывал в некотором шоке, но взял инициативу разговора на себя. — Какого хрена? Откуда ты, блять, вообще взялся? Аббаккио прекрасно понимал, что это слишком много «блять» за тридцать секунд диалога. Но он ничего не мог с собой поделать. Буччеллати напугал до чёртиков с этим своим ведром. — Я тут живу. О да. Это многое объясняло, конечно. — Тут? — Там, — он неопределённо махнул рукой куда-то себе за спину, указывая в направлении рыбацкого посёлка. А затем Бруно неожиданно оживился, несколько лихорадочно поднял своё ведро и вдруг предложил: — Пойдём ловить крабов? Если хочешь? Если ты всё ещё со мной разговариваешь, после… всего. Я имею в виду. То есть. Э-э-э, прости. Абракадабра какая-то, но Леоне, кажется, понял — если не всё, то хотя бы основную мысль. Да уж, окончание их предыдущего диалога было настолько странным, насколько это вообще возможно, но он вовсе не собирался игнорировать Буччеллати из-за этого. — С чего ты взял, что я с тобой не разговариваю? — Помимо того, что я «превратил твою жизнь в кошмар»? Если помнишь, я… вроде как… тебе признался. Некоторые на такое… плохо реагируют, — Буччеллати продолжал запинаться от неловкости, но в целом, кажется, успокоился (хотя неясно, чего он вообще краснел вначале), а у Леоне только сейчас сердце перестало стучать как сумасшедшее. — Да будь ты хоть антихристом — мне похуй, — заверил его Аббаккио. В самом деле, вот ему не всё равно, гей или не гей его одноклассник? Учитывая собственную репутацию Леоне, было бы лицемерно высмеивать из-за этого Буччеллати. — А что на счёт… ну, «кошмара»? Ты злишься на меня? — с совершенно искренним раскаянием спросил Буччеллати. И да, Леоне злился. До сих пор и чертовски сильно. Сколько бы Бруно ни извинялся, обида от этого не уменьшалась, а воспоминания об этих ужасных двух неделях травли почему-то не стирались из памяти. И всё-таки после вчерашнего разговора что-то ощутимо… сдвинулось. Изменилось. Леоне злился на этого придурка до зубного скрежета и стиснутых кулаков, и всё же что-то заставило его отвести в сторону хмурый взгляд и сказать: — Забей. А затем он спросил, сохраняя на лице мрачную мину: — Ты… что-то говорил о крабах? И неуверенное, всё ещё немного красное лицо Буччеллати просияло улыбкой, такой солнечной, что этому ветреному апрельскому дню даже не снилось.

***

/несколько часов спустя/ Вау, оказывается, они с Буччеллати действительно могли нормально общаться. Даже дольше, чем пять минут. Или, вернее, с Бруно. После первого десятка пойманных крабов они с Леоне успешно перешли на имена, раз уж прямо сейчас общались вне класса. Хотя поначалу Леоне не собирался даже разговаривать (не говоря уже о том, чтобы помириться) с этим сплетником. Но, видимо, на них обоих подействовала успокаивающая атмосфера пустого весеннего пляжа — никак иначе Леоне не мог объяснить цивилизованный диалог между ним и его «школьным врагом». Ладно, стоит признать, что «враг» из Бруно вышел так себе. — А однажды, прямо вон там, — увлечённо рассказывал парень, указывая куда-то в сторону пляжа, — я чуть не утонул, когда мне было пять или около того. Я сам, конечно, не помню подробностей, но мама говорила, что меня просто смыло волной и протащило под водой метров десять, прежде чем они с папой спохватились и бросились вытаскивать. Бруно так заболтался, что маленький крабик, которого он держал в руках, каким-то образом подгадал момент и выскользнул из сжатых пальцев. Леоне проследил его полёт до воды. — Милая история, — хмыкнул Аббаккио. Он присел на корточки и перевернул ближайший камень, а затем быстро (уже наловчился после бесчисленных попыток) схватил другого краба, пытавшегося удрать. У этого оказались чёрные клешни и какие-то колючие наросты на голове, так что Леоне с гордостью обозвал его «Крабоготом» и закинул в ведро к остальным. — А мне говорили, что я в детстве чуть не выпал из окна. Но это всё выдумки, я думаю. — Почему? Бруно прошёл ещё немного дальше, осторожно ступая по камням, чтобы не поскользнуться в своих резиновых сапогах. Леоне последовал за ним, не обращая внимания на то, что его несчастные школьные кроссовки уже насквозь пропитались водой. — Потому что моя мать вечно всё превращает в драму, — ответил Леоне. — Каждый раз, когда она вспоминает этот случай, весь разговор сводится к жалобам либо на то, что я всегда был непослушным ребёнком, либо на бабушку, которая так себе за мной следила. — У тебя с твоей мамой не очень хорошие отношения? — предположил Бруно. Кажется, разговор теперь интересовал его гораздо больше, чем крабы. Он больше не пытался что-нибудь поймать, а просто смотрел, как это делает Леоне. — У меня ни с кем не «хорошие» отношения, — хмыкнул Леоне. Бруно явно не знал, как это комментировать. Между ними установилась неопределённое молчание, пока оба парня не спеша пробирались обратно к песчаному пляжу по скользким камням. — Так ты живёшь в городе, верно? — неожиданно спросил Бруно. — Ага, — без особого энтузиазма кивнул Леоне. — Но у меня здесь, в посёлке, живут бабушка и дедушка — я к ним приехал. Он не стал объяснять, почему вообще приехал на выходные, и почему один, без мамы. Бруно вряд ли захочет слушать про его семейные проблемы, но язык так и чесался — рассказать, а не держать всё в себе, как обычно. И откуда это желание вообще взялось? — И часто ты приезжаешь? — продолжал свой допрос Буччеллати. — Редко. Только на каникулы. — Правда? Но я видел тебя на этой скале две недели назад. — А, тогда… из-за дня рождения приехал, — автоматически соврал Аббакио, не желая вдаваться в подробности о том, что в тот вечер его родители поругались, и всё закончилось рукоприкладством. — День рождения? — яркие синие глаза Бруно забавно округлились от удивления. — Что, серьёзно? Тогда с прошедшим! И он, по-дурацки улыбаясь, сунул Леоне под нос их ведро с крабами, будто праздничный торт. Аббаккио скривился и пихнул Бруно в бок. Одноклассник в ответ откровенно расхохотался, и Леоне, глядя на это, тоже не смог сдержать ухмылку. — Ты просто придурок, Буччеллати, — беззлобно фыркнул он. Бруно всё ещё смеялся, бормоча что-то о том, какое комичное у Леоне было лицо, когда он заглянул в ведро. О да, действительно, очень смешно. Обхохочешься! — Погоди-ка, — протянул Леоне, неожиданно осознав одну забавную вещь. — Говоришь, видел меня на этой скале? А это случайно не ты махал мне с лодки? Боже, он почувствовал себя одновременно идиотом и гениальным детективом, когда выпалил это. — Я, — с энтузиазмом подтвердил Бруно. — Почему ты мне в ответ не помахал? — Господи, Буччеллати, ты такой придурок, — вместо ответа вздохнул Леоне, за что получил несильный толчок уже от Бруно. — Перестань меня по фамилии называть, — кажется, даже несколько обиженно попросил он. — И придурком тоже. — А не то что? — ехидно уточнил Леоне. — Буду звать тебя злым готом. — Это не оскорбление, к твоему сведению. — Я знаю. — И? — Заткнись, Аббаккио. Леоне закатил глаза. Буччеллати полный придурок.

***

— И что мы будем делать с крабами? — спросил Леоне, когда они выбрались с каменистого мелководья обратно на песчаный берег. Его кроссовки мгновенно покрылись толстым и противным слоем липкого песка, и Леоне понятия не имел, как он потом будет их отмывать. Но не всё ли равно? — Отпустим, конечно, — пожал плечами Бруно. Он шёл чуть впереди, видимо, ведя Леоне к противоположной стороне залива. Скалистый мыс остался у них за спиной, а впереди виднелись беспорядочно разбросанные по побережью рыбацкие домики и какой-то деревянный пирс (один из многих). Этот деревенский хаос приятно контрастировал с ровными рядами коттеджей по ту сторону дороги. — И всё? — переспросил Леоне, не удовлетворённый судьбой крабов. — Ну да, — пожал плечами Бруно. — А ты что предлагаешь? Сварить их, что ли? Большинство крабов, которых они наловили, без труда помещались в раскрытой ладони, так что идея, и правда, была дурацкая. К счастью, у Леоне нашлось другое предложение: — Нет, конечно. Но мы можем построить на их рабском труде великую империю и покорить Вселенную, — совершенно скучающим тоном выдал он. — А потом, когда их мстительные души придут за нами, империя падёт, и Вселенная погрузится в хаос гражданской войны, в процессе которой погибнут миллиарды невинных жизней, потому что именно так всегда и бывает. А потом случился этот момент. Обычно мало кому нравился мрачноватый и абсурдный юмор Леоне. Например, его соседка Лора всякий раз в ответ на подобные высказывания называла его идиотом. Но Бруно покосился на него с полнейшим шоком и замешательством… а потом согнулся пополам от смеха, едва не роняя проклятое ведро. Леоне уже тогда знал, что это — победа. Просто ещё не догадывался, каких масштабов.

***

Когда все до единого крабы вернулись в родные морские просторы (даже несчастный «Крабогот»), как бы подразумевалось, что Бруно и Леоне должны отправиться по домам. Но Аббаккио совершенно внезапно осознал, что не хочет уходить. Кто бы мог подумать, что болтовня и шутливые переругивания с Буччеллати окажутся такими интересными? Нет, серьёзно, почему этот парень вёл себя в школе как высокомерный мудак? Ну разве сложно Бруно всегда быть таким… обычным, что ли? Без этой излишней мишуры и презентабельности. И лицо бы делал попроще, а то вечно оглядывает класс с постной рожей — и не единой эмоции во взгляде, только лёд и безразличие. Хотя, справедливости ради, и сам Леоне вёл себя иначе в школе. Сейчас, на краю совершенно пустого пляжа, это ощущалось особенно остро: в отсутствии других людей он чувствовал, что может делать всё, что угодно. Может быть каким угодно. И даже шутить совершенно тупые шутки, слушая приятный (а не саркастичный, как обычно) смех Бруно. И вот, они уже минут десять просто сидели на песке и болтали. Бруно по какой-то неизвестной причине тоже не спешил домой. Солнце взошло уже высоко, и, хотя у Леоне не было с собой часов, он догадывался, что время обеда давно прошло. Внезапно наступившая пауза в диалоге не предвещала ничего хорошего. — Леоне, тебя разве не ждут дома? — наконец спросил Бруно. — Неа, — может, даже слишком поспешно отозвался Леоне. Когда это кто-то его где-то вообще ждал? — А тебя? — Честно говоря, нет, — вздохнул Бруно. В отличии от Леоне, он, кажется, действительно переживал из-за этого. — Мой папа уехал по делам на все выходные. — А другие родственники? Или вы только вдвоём живёте? — Вдвоём. С тех пор, как родители развелись, — коротко ответил Бруно. Снова вернулся его холодный и собранный тон, и Леоне почудилась в этой фразе какая-то недосказанность: словно он хотел, но по какой-то причине не мог говорить на эту тему. Аббаккио сразу узнал этот тон: он и сам постоянно замалчивал свои чувства, скрывая их за сухими отговорками. Леоне уже почти собрался с мыслями, чтобы спросить о родителях Бруно, когда тот неожиданно оторвал взгляд от моря и предложил: — Хочешь ко мне в гости? Раз всё равно никого нет. Только два варианта: или Бруно считал нормальным звать к себе «школьных врагов», или они успели стать друзьями за одно лишь утро, проведённое в компании моря, пляжа и наглых крабов. Леоне искренне надеялся, что верно второе. — Давай, — он пожал плечами, пряча улыбку.

***

Дома у Буччеллати было… странно. Леоне в некоторой степени боялся столкнуться с приторно-сладким домашним уютом. Однажды, когда ему было двенадцать, и он на полном серьёзе дружил с другими мальчиками из класса, его позвали в гости на какой-то праздник (кажется, день рождения). Тогда Леоне действительно почувствовал себя чужим в кругу своих сверстников. Они все были совершенно, до ужаса, нормальными — не такими как Леоне. Дома у того мальчика, его одноклассника, было чисто и прибрано, а у него и его старшей сестры были отдельные комнаты. Взрослые не ругались между собой и не орали на детей (даже когда двенадцатилетние чертята действительно разбесились), и за весь вечер никто из родителей даже не притронулся к алкоголю. Леоне случайно забрёл на их кухню, отмытую до блеска, и с удивлением наткнулся на вазу с фруктами, стоящую посреди стола. Дома у Аббаккио никто о чём-то подобном не заботился, даже когда в семье были деньги. Леоне тогда почувствовал, будто вторгается в чужую идеальную жизнь. С тех пор у него не было никакого желания ходить на чьи-либо дни рождения, даже если бы его звали. К счастью, дома у Буччеллати не было «идеальности». Это чувствовалось уже по скрипящим доскам крыльца и упрямому замку, над которым они провозились минут пять, не меньше. В маленькой прихожей с трудом помещалось двое, а кухня казалась уютной, но до смешного старомодной, словно из прошлого века. На окнах болтались забавные кружевные занавески, которые Леоне никак не ожидал увидеть — он искренне считал, что такие висят в домах только у каких-нибудь древних старушек. Бруно поставил чайник, а сам сбежал к себе в комнату, чтобы переодеться. Вот и ещё один счастливый человек, обладающий личным пространством — Леоне почти завидовал. Слушая мерное потрескивание воды в чайнике, Аббакио с интересом осматривался. На стене рядом с дверью он обнаружил несколько фотографий в рамках, но все были довольно старыми, и почти никогда не изображали семью целиком: чаще только какого-то ребёнка или пейзаж с плохо различимыми фигурами на переднем плане. — О Боже, только не это! — Бруно неожиданно возник в дверном проёме. — Я столько раз просил отца убрать их куда-нибудь! Детские фотки (даже если их всего штук пять), развешанные по кухне — отстой, и Леоне не мог упустить возможность подразнить Буччеллати по этому поводу. — Ну и рожа у тебя здесь, — он ткнул в случайное фото, где (очевидно) маленький Бруно стоял рядом с какой-то женщиной и указывал в сторону белой лодки, — такой мелкий карапуз, сколько тебе здесь, пять лет что ли? — Всё-всё, иди давай, — Бруно шутливо подтолкнул его в сторону стула, подальше от стены с фотографиями, — и нет, не пять. Почти семь, мама тогда ещё жила с нами. И снова непроизвольно всплыла эта тема. Леоне плюхнулся за стол с видом проигравшего и больше не пытался шутить над фотками. Вместо этого он подпёр ладонью подбородок и искоса посмотрел на Буччеллати, наливающего кипяток в кружки. — Ты можешь рассказать об этом, если хочешь. Бруно поначалу никак его слова не прокомментировал, лишь молча продолжил заваривать чай, раскидав по кружкам пакетики с заваркой и сахар. — Так очевидно, что меня это волнует? — кисло спросил он чуть позже, когда поставил перед Леоне его кружку и сам сел за стол напротив. Небольшая кухня как будто и была рассчитана только на двух человек, и маленький деревянный столик, за которым они едва не сталкивались локтями, только усиливал это ощущение. «Почему ты хочешь, чтобы это было неочевидно?» — вот правильный вопрос, который мог бы задать Леоне, но вместо этого он просто сказал: — Да? Говори уже, королева драмы. — Это ты — королева драмы, — обиженно протянул Бруно и поднялся, чтобы достать из шкафа коробку с печеньем. В процессе он заглянул в холодильник: — Не хочешь чего-нибудь нормального поесть? Завтрак давно был. Да, особенно для Леоне, который и вовсе не завтракал. — Уходишь от темы, Буччеллати, — ехидно заметил Леоне, пока Бруно перечислял содержимое холодильника. — Да иди ты, — отмахнулся Бруно, — так что тебе разогреть? — Что-нибудь без рыбы, — скривился Леоне, и Буччеллати мстительно над ним посмеялся.

***

Таким образом, утро с крабами переросло в вечер пустой болтовни. Леоне удивился, когда понял, что у Бруно, красавчика и любимчика всей школы (в которой он всего-то две недели учится, ага), на самом деле нет достаточно близких людей, с которыми он мог бы поговорить по душам. А Леоне… ну, это Леоне. Ему легко было найти, на что пожаловаться в этой паршивой жизни. Так они оказались здесь: в комнате Бруно, маленькой и уютной, с окном, выходящим на запад, так что всё вокруг ближе к вечеру окрасилось бледно-рыжими лучами заходящего солнца. Сам Буччеллати сидел боком на стуле и ковырял его спинку, пока рассказывал очередную историю. Леоне развалился на ковре, прислонившись спиной к тумбочке, внимательно слушал и разглядывал стены, увешанные плакатами и вырезками из журналов. На столе у Бруно, что удивительно, кроме кучи бумаг и учебников, стоял небольшой аквариум, внутри жужжал фильтр и резвились какие-то мелкие яркие рыбки. А рядом с аквариумом лежало что-то блестящее — Леоне привстал и потянулся, чтобы взять и рассмотреть это «что-то». Бруно прервал свой рассказ, чтобы проследить за его телодвижениями. — Ещё раз пошутишь про мою гипотетическую сестру — я тебя прибью, — предупредил Буччеллати, видя, как Леоне с ухмылкой рассматривает золотистые заколки. — Очень страшно, — саркастично протянул Леоне. — Я помру, стану приведением и буду преследовать тебя до конца жизни. — Отдай, — угрожающе потребовал Бруно и потянулся в его сторону. — Ага, щас, — фыркнул Леоне и резво вскочил, уворачиваясь от протянутых рук Буччеллати. На секунду они замерли друг напротив друга, глядя прямо в глаза: каждый горел решимостью победить в идиотской схватке за обладание заколками. Бруно был быстрым и неожиданно сильным, но у Леоне руки оказались длиннее. Каждый выпад Буччеллати оканчивался тем, что Аббаккио отскакивал в сторону, пряча в кулаке заветные заколки. Так они вальсировали по комнате, пока Бруно не изловчился и не уронил противника на пол, поставив подножку. Леоне успел схватить его за футболку и утянул следом за собой. Хотя приземление (даже со смягчающими факторами в виде ковра и тощего бока Буччеллати) вышло неприятным — Леоне задел тот синяк, который остался на рёбрах после вчерашнего удара Катто. Но он не растерялся и быстро перевернулся, тут же схватил за руки Бруно и окончательно повалил его на пол, прижав коленом, чтобы наверняка не вырвался. Судя по кислой мине Буччеллати, он признал своё поражение. — Не двигайся, — с откровенным злорадством приказал Леоне. А затем быстро (Бруно не успел даже открыть рот, чтобы возмутиться) нацепил на него заколки. Половина взлохмаченной чёрной чёлки — вправо, другая — влево, и вот лоб Буччеллати совершенно открыт. А сам Бруно всё ещё недовольно хмурился. — Да, Аббаккио, представь себе, именно так это и работает, — и Бруно несильно лягнул его, намекая на то, что Леоне пора бы его отпустить. Секунду спустя они уже спокойно сидели друг напротив друга, переводя дыхание после короткой «драки». Леоне откровенно веселился: это напомнило ему, как в детстве он точно также в шутку боролся со своими друзьями из секции, пока это безобразие не замечал тренер и не разнимал их. — И зачем тебе вообще заколочки? — ехидно спросил Леоне. Бруно между тем неожиданно отвернулся, и резко (чёрт, выглядело действительно слишком резко, и даже больно) сдёрнул заколки с головы, кажется, попутно вырвав пару волосков. — Для рисования. Чтобы чёлка в глаза не лезла, — совершенно серьёзно ответил он и поднялся на ноги, чтобы положить заколки обратно на стол, куда-то рядом с аквариумом. И Леоне действительно удивился (рисование? серьёзно?), но вместо того, чтобы спросить об этом, он схватил хмурого Буччеллати за лодыжку (она просто оказалась ближе всего), привлекая его внимание. — Эй, Бруно, — позвал он и получил в ответ удивлённый взгляд. Чёрт. Аббаккио действительно терпеть не мог извинения. — Прости, я перегнул палку, да? — Да нет, — Бруно сделал вялую попытку сделать ещё один шаг в сторону стола, но у него ничего не вышло. Он явно не говорил правду, просто пытался отмахнуться от Аббаккио. — Ты ведь помнишь, что я — парень, которому неиронично нравится краситься? Поверь, я не собираюсь высмеивать тебя за заколки, — заявил Леоне, хотя именно этим он и занимался секунду назад. Буччеллати закатил глаза. Что ж, ладно. — Я серьёзно. Прости, — едва ли не через стиснутые зубы выдавил Аббакио. Извинения — просто не его конёк, ясно? Каждый раз, когда он произносил нечто подобное (даже если на самом деле был виноват), он чувствовал настоящее унижение, а его гордость внутри сгорала дотла. Хотя… ладно, Леоне слегка драматизировал. И всё равно, извинения — отстой. Но чтобы не нарушить случайно тот хрупкий мир, установившийся между ними, Леоне был готов пойти даже на это. Буччеллати всё ещё смотрел на него, хотя больше не хмурился. Наоборот, он неожиданно что-то хмыкнул себе под нос, а синий взгляд слегка посветлел. — Прощу, если придёшь завтра ко мне смотреть кино. Ладно, окей. Леоне общался с Бруно сегодня весь день, и мог бы уже привыкнуть, что этот придурок всегда совершенно непредсказуемо меняет темы разговора. Что он мог сделать, кроме как согласиться?

***

Очень скоро солнце скрылось за горизонтом, и когда наступил вечер, Леоне пришлось вернуться домой. Едва только дверь прихожей закрылась, оставляя позади сине-зелёные сумерки, подросток услышал недовольное: — И где, позволь спросить, тебя весь день черти носили? Дед стоял в коридоре, рядом с лестницей на второй этаж, и, скрестив на груди руки, сверлил Леоне совершенно недобрым взглядом. — Тебе-то какое дело? Леоне бросил грязные и до сих пор облепленные песком кроссовки в дальний угол, повесил чёрную ветровку на крючок, и собирался просто молча подняться на второй этаж, но ему преградили дорогу. — Я спросил: где ты был, Леоне? — А я ответил, — он едва удержался от того, чтобы закатить глаза. Из кухни выглянула чем-то обеспокоенная бабушка, и, увидев Леоне, тоже вышла в коридор, присоединяясь к семейному собранию. — Ты правда очень изменился, — вздохнул дедушка. — Куда воспитание всё делось? Видимо, Лаура тебя совсем избаловала. «Ага, конечно» — подумал Леоне, но вслух ничего не сказал. Ему смертельно надоела эта тема — она исчерпала себя ещё во время вчерашней ссоры. — Знаешь, я к ней относился гораздо строже. Проверял руки после каждого такого возвращения, — хмуро заметил дед. — И хамства никогда не спускал. — Думаешь, я обкололся? — скривился Леоне. — Спасибо за доверие, дедушка. — Умные люди говорят «доверяй, но проверяй». С вами, с молодёжью, по-другому нельзя, иначе распуститесь совсем. И заметь, твоя мать ни разу, пока жила с нами, не возвращалась домой в, не дай Бог, нетрезвом виде или ещё чем-нибудь обдолбанная, хотя по тем временам… — Да-да-да, — пробубнил Леоне себе под нос. — Очень интересно, я пойду? Судя по гневному выражению, написанному на лице деда, он был в шаге от того, чтобы залепить внуку затрещину. Леоне давно научился распознавать такие вещи, но больше не боялся. — Леоне, — неожиданно вмешалась бабушка. — Дорогой, почему бы тебе просто не рассказать, где ты гулял и с кем? Дед бросил на неё раздражённый взгляд, а Леоне поджал губы, на секунду устыдившись своей язвительности. Бабушка выглядела сонной, она явно уже готовилась ко сну: белоснежные волосы были собраны в пучок, а лицо, покрытое сеточкой морщин, блестело от какого-то крема. Ещё и этот её любимый (дурацкий) халат в розовых цветочках. В общем, Леоне стало совестно от того, что он заявился домой довольно поздно, потревожил всех и снова поругался с дедом. — Окей, — он вздохнул. — Я ходил по пляжу, потом был в гостях у одноклассника. — Что ещё за одноклассник? Из местных? — тут же подозрительно переспросил дед. Он знал, наверное, поимённо весь посёлок, так что фамилия одноклассника Леоне, разумеется, его очень заинтересовала. — Буччеллати. — Да? — переспросил дед. — Буччеллати? Врёшь поди? — Да не вру я, — с раздражением бросил Леоне. Боже, он просто хотел уйти уже в свою комнату, и не видеть никого. И никогда. И помереть, завернувшись в кокон из одеял. К счастью, дедушка наконец-то отступил в сторону, освобождая путь до лестницы, чем Леоне незамедлительно и воспользовался. — И завтра чтоб вернулся к ужину! — выкрикнули ему вслед последнее замечание. Леоне фыркнул. Ага, как же. Будь его воля, он бы… Он сам не знал, на самом деле. Прямо сейчас, после всей этой ругани, ему хотелось просто хлопнуть дверью, и не возвращаться вообще никогда — не то что к ужину. Но на самом деле с этим домом на побережье у него было связанно очень много хороших воспоминаний. В детстве Леоне проводил здесь каждое лето. Да и сейчас ему было гораздо комфортнее оставаться тут, чем в родительской квартире в Неаполе. А бабушка и дедушка до недавнего времени оставались его любимыми членами семьи — с ними отношения всегда были гораздо ближе, чем с матерью, отцом или другими родственниками. А может быть, ему так только казалось. В конце концов, недомолвки никогда не возникают на пустом месте. Мог ли Леоне вообще называть это место своим домом?