Дом на побережье

/утро субботы, 15 апреля/ Бруно пришлось долго идти по пляжу, потом совсем немного — взбираться по скалам (в резиновых сапогах то ещё удовольствие) и затем подниматься вверх по извилистой тропинке, чтобы в конце концов оказаться наверху. Он лишь слегка запыхался. — Эй, Аббаккио! — ветер подхватил его возглас и унёс прочь. — Леоне! Но парень с лиловыми волосами его не услышал. Вокруг было так… пусто. Небо — пустое и серое. Рябь облаков отражалась в волнах бесконечного моря, уходящего к горизонту. Волны бились о скалы, создавая привычный белый шум, а сизые чайки кружили в небе и громко кричали, дожидаясь, пока вода окончательно отступит, чтобы поживиться дарами прилива. Аббаккио выбрал странное место, чтобы читать: вокруг, кажется, не было вообще ничего, кроме светло-серых, выгоревших на солнце камней. Бруно чувствовал запах солёных брызг, свежего ветра и выброшенных на берег водорослей. Он сделал ещё несколько шагов в сторону Леоне, но затем удивлённо замер: Бруно никогда раньше не видел его… таким. Леоне склонился над какой-то книгой, его взгляд отрешённо блуждал по строчкам. Он был спокоен и сосредоточен, извечная хмурая гримаса пропала, словно её и не было никогда. В мягком солнечном свете, едва пробивавшемся сквозь облака, его бледное лицо словно сияло, а вокруг развевались лиловые волосы. Бруно никогда об этом не задумывался, но сейчас понял: дерзкий фиолетовый две недели спустя вымылся в этот идеальный, нежный, практически пепельный оттенок. Леоне он очень подходил. Ветер подхватывал длинные лёгкие пряди, и за этой лиловой завесой почти не заметны были царапины и ссадины на бледной коже. Зато Бруно отчётливо видел тонкие белёсые брови, россыпь полупрозрачных веснушек и странный сиреневый блеск в глазах Леоне. И улыбку. Лёгкую и невесомую, но совершенно очаровательную. Это просто… просто… мозг Бруно отключился, не в силах подобрать ни одного эпитета. А потом он сам же и разрушил волшебство момента, когда уронил чёртово ведро. Это был полный провал. Кошмар. Боже, Буччеллати покраснел, наверное, до самых кончиков ушей. Для справки: в прошлый раз, полгода назад (словно вообще в другой жизни) Бруно угораздило влюбиться в лучшего друга — так уж распорядилось его глупое мальчишеское сердце. И всё закончилось ужасно. А теперь — только что — в школьного врага. Словно дурацкая инверсия, идиотская шутка судьбы. Аббаккио же (по идее) его ненавидит! После всего, что случилось. Это просто… Господи. Полный провал.

***

…хорошо, если подумать, то не такой уж полный и не такой уж провал. Первая тревожная волна паники отступила, и они с Леоне (наконец-то!) смогли нормально поговорить. А потом очень весело провели время до обеда, и после — тоже. В конце концов, Бруно набрался храбрости и позвал своего нового друга смотреть кино завтра вечером. А вот что делать с внезапно зародившимися чувствами, Буччеллати не знал. В голове крутились тысячи мыслей, но пока всё, чего он хотел — узнать Леоне получше, для начала просто подружиться, а уж что будет дальше — время покажет.

***

/воскресенье, 16 апреля/ Время ползло медленно, словно самая ленивая морская звезда. Ещё до обеда Буччеллати успел сходить в магазин и пересечься с парой знакомых в центре посёлка, потом поболтался немного возле фонтана (негласного места сбора местной молодёжи), вернулся домой и сделал домашку. Всю, кроме математики. Задачи из несчастного 509-го упражнения ему никак не давались, и в конце концов он отвлёкся на мельтешение рыб в аквариуме. Солнечный свет из окна как раз падал в воду и преломлялся, отбрасывая причудливые радужные искры на весь рабочий стол — в том числе и на тетрадь в клеточку с кучей перечёркнутых примеров. Бруно всегда немного беспокоился, что сверстники примут его за какого-то ботаника. Ему не раз говорили, что его комната очень «девчачья», со всеми этими плакатами, альбомами для рисования и несчастным аквариумом. Хотя Леоне вчера вроде извинился за шутку с заколками, неприятный осадок всё равно остался. Что касается, рыбок… честно, Бруно не так уж сильно их любил. А его папа и вовсе эту аквариумную живность терпеть не мог: всё время шутил, что однажды сварит гупёшек на ужин по ошибке. Но аквариум стоял на этом столе уже много лет, с тех пор, как мама подарила его Бруно на день рождения (хотя просил он, конечно, щенка). В отличие от морской рыбы, у гуппи была разнообразная и яркая расцветка. Красные, солнечно-жёлтые, чёрные, белые, в крапинку и с синими пятнами — их разноцветные вуалевые хвосты всегда напоминали Бруно мамины платья. Иногда он сравнивал её с тропической рыбкой. Десять лет прожила в искусственном, невзрачном аквариуме, пластиковые декорации которого нельзя сравнить с настоящим Миланом — а потом вырвалась наконец на волю. Каждый раз, приезжая в гости к ней на Рождество, Бруно поражался красочности этого города, напоминающего переполненный коралловый риф. Конечно, зная эту невозможную, флуоресцентную, наполненную светом огней и цветными принтами, жизнь, кто угодно сбежал бы из затхлой деревеньки где-то на южном побережье. «Конечно, — эта мысль напоминала острый рыболовный крючок, застрявший в коже, — кто угодно». На первом этаже раздалась неуверенная трель дверного звонка. Бруно бросил ручку куда-то на стол и резко встал, напугав рыбок: они заметались по аквариуму, пытаясь спрятаться в своём искусственном рифе. Но Бруно за ними уже не следил: он быстро спустился по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и мгновение спустя оказался в тёмной прихожей, спеша открыть дверь.

***

Буччеллати подошёл к организации вечера кино с настоящим профессионализмом: раздобыл газировку и попкорн, притащил на диван подушки и одеяла, чтобы можно было там развалиться в любой удобной позе или даже случайно заснуть, если начнётся что-то совсем скучное. Но Леоне просто сел с краю, скрестив руки на груди. Из-за этой позы (и общей замкнутости), Бруно показалось, что он чувствовал себя неловко или не на своём месте. Если подумать, Леоне вообще был сегодня молчаливым и как будто чем-то недовольным. — У тебя что-то случилось? — без лишних предисловий спросил Бруно, как только заметил неладное. — Да ничего необычного, — Леоне всё ещё нервно цеплялся пальцами за свои острые локти. — Ты не захочешь слушать моё нытьё. — Да нет. Поной, если хочешь. Леоне фыркнул в ответ на этот комментарий, вздохнул и наконец-то откинулся на спинку дивана. — Просто я с дедушкой вчера вечером поругался. Утром пришлось перед ним извиняться — полный отстой. И ещё… не знаю, после волос и всего остального… думаю, ещё немного, и они пошлют меня нафиг. То есть, не буквально — просто запретят приезжать. Бруно, честно говоря, не был уверен, что в таких случаях надо говорить. Он сам редко виделся со старшими родственниками, потому что все они (кроме отца) жили ужасно далеко — так что и ссоры случались редко. Никакие советы ему на ум не приходили, и Бруно просто сказал: — Это было бы грустно. Я ведь даже не успел ничего тебе в округе показать, только пляж. — Ага, — со вздохом согласился Аббакио. Он запрокинул голову назад и уставился в потолок, всё ещё погружённый в свои мрачные мысли. — А как зовут твоего дедушку? — Алессандро Бьянко … — Серьёзно?! Это который полицейский в отставке? — Бруно подскочил от неожиданности и едва не рассыпал попкорн по дивану. Аббаккио бросил на него удивлённый взгляд, так что Бруно поспешил оправдаться: — У нас здесь все его знают. — Не с лучшей стороны, я думаю? — Шутишь? Он даже меня несколько раз притаскивал в участок, когда ловил под мостом. — Ты рисовал граффити? Серьёзно, Буччеллати? Я думал, ты строишь из себя пай-мальчика, хочешь стать отличником и всё такое? На это замечание Бруно только закатил глаза и, не желая вдаваться в подробности, щёлкнул пультом. Наконец-то появился звук, и Леоне тоже сел поудобнее, приготовившись к просмотру. Хотя он всё ещё выглядел нервным, и время от времени бросал на Буччеллати косые взгляды. Бруно уже собирался снова поставить на паузу и спросить, что не так на этот раз, когда Леоне неожиданно произнёс: — Я никогда ни с кем не смотрел кино. Видимо, множество вопросов отразилось на лице Буччеллати, потому что Аббаккио поспешил дополнить: — Может, только в детстве с родителями. Пока Бруно раздумывал над ответом, они оба снова сосредоточились на фильме, где прямо сейчас уже начался довольно бодрый экшен в виде погони и перестрелки. Бруно задавался вопросом, какой чёрт его дёрнул вообще поставить этот боевик? Леоне не выглядел сильно увлечённым… Пожалуй, в следующий раз стоит выбрать вместе что-то более интересное. — А у меня наоборот, — тихо ответил Бруно, вглядываясь в экран, но на самом деле смотря сквозь него, — кино по воскресеньям — это наша с папой традиция. — Звучит здорово. — Когда мама ушла, это было единственное, что как будто… помогало нам справиться. Собраться заново. Я боялся, что когда родители разведутся, я останусь совсем без нормальной семьи. Но мой папа всё равно был рядом, хотя ему приходилось очень много работать, практически всю неделю, с самого рассвета и до ночи. Только вечером в воскресенье… Он резко умолк, когда понял, что увлёкся и выпалил всё это вслух. Бруно покосился на Аббаккио и выяснил, что тот, вместо того, чтобы смотреть кино, всё это время, кажется, пялился на него. — Я уж думал, ты никогда об этом не заговоришь, — подколол его Леоне и резко отвернулся. — Не всё же тебе одному здесь быть главным нытиком, — тем же едким тоном ответил Бруно. Но атмосфера на диване заметно изменилась. Леоне перестал неловко ёрзать и всё время коситься на Бруно, они открыли газировку и наконец-то захрустели попкорном. На улице постепенно темнело, и гостиная тоже погрузилась в полутьму, разгоняемую только синеватым свечением экрана. Тени удивительно быстро поглотили книжный шкаф и всякие безделушки на полках, синие занавески, закрытую дверь, ведущую в прихожую, лестницу… в конце концов остался только потёртый диван (почти уже не жёлтый в этом сумеречном свете), Бруно, Леоне, тарелка попкорна между ними и боевик, подходящий к концу. — Я обычно не думаю о разводе родителей так уж часто, — словно пытаясь оправдаться, сказал Бруно. — Просто недавно мама позвонила… Просила приехать к ней на следующие выходные. Из-за её дня рождения. Вроде. На самом деле, потому что я пропустил это Рождество, а она считает, что мы и так слишком редко видимся. — И ты не хочешь к ней ехать? Куда, кстати? — спросил Аббаккио. На фоне начались титры, и стало совсем темно. — Рим, — Бруно вздохнул. — Так-то она живёт в Милане, но её новый парень из Рима… Вообще, я не то чтобы не хочу. Просто знаю, что снова буду чувствовать там себя третьим лишним. Хорошо, что только два дня, а не неделю, как обычно, но всё-таки… так, ладно, — он оборвал сам себя. — Всё. Давай выберем, что ещё посмотреть, пока время есть. Он поднялся и в темноте на ощупь добрался до выключателя. Вспыхнула жёлтая лампа, а Леоне схватился за лицо и скорчился на диване, делая вид, что ослеп. Но он придуривался, и Бруно едва удержался от того, чтобы кинуть в него подушкой или спихнуть на пол — в общем, сделать что-нибудь настолько же глупое, как их вчерашняя драка за заколочки. — Блять, Буччеллати, не мог предупредить, что свет включаешь? Мои глаза…

***

Весь второй фильм они дурачились, пытаясь предугадать сюжет несчастной исторической мелодрамы — у Леоне это почему-то получалось гораздо лучше, и он, наверное, раз десять повторил, что «я же говорил». Затем, уже в кромешной темноте, Бруно провожал Леоне к коттеджу его бабушки и дедушки, и по пути они договорились, что встретятся завтра утром на остановке автобуса, чтобы вместе поехать в школу. Они расстались на повороте улицы, и Буччеллати медленно пошёл обратно домой, разглядывая усыпанное звёздами небо. Бруно всегда почему-то нравилось гулять по ночам — ему не казались такие прогулки опасными, совсем наоборот. Волнующими. Вдохновляющими. Ужасно взрослыми. Иногда Буччеллати представлял, что однажды он со своим гипотетическим парнем будет гулять вот так всю ночь напролёт (а не до каких-то жалких десяти часов вечера) и, может быть, они искупаются в море или даже окажутся на какой-нибудь вечеринке. Это были совершенно дурацкие мечты, но благодаря им Бруно легко отвлёкся от всех прочих невесёлых мыслей, касающихся его родителей и проблем в новой школе. Домашка по математике так и осталась нерешённой.

***

/понедельник, 17 апреля и далее, школьные будни/ Утром Бруно ехал один. То есть, не один, конечно — в автобусе, как всегда, было полно народу — но там не было Леоне. Сначала Бруно подумал, что друг просто проспал (в конце концов, не все привыкли вставать в пять утра), но в школу Аббаккио явился вовремя. Он как всегда угрюмо сидел за своей партой, ни с кем не разговаривая. Когда на перемене Бруно подошёл к нему и спросил, что случилось, Леоне неохотно ответил: — Это из-за моей мамы… не бери в голову. Всё сложно, короче. Ты не захочешь это слушать. Бруно, может быть, и хотел. Но перемены всегда были ужасно короткими, так что многие разговоры приходилось обрывать буквально на полуслове. Этот — так и остался незаконченным. После выходных между ними, конечно, всё изменилось. Буччеллати начал постоянно болтаться возле Аббаккио, подсаживался за соседнюю парту и втягивал в разговор его или Лору (когда Леоне был не в духе и предпочитал с мрачным видом валяться на парте, чем общаться с одноклассниками). Иногда они вместе ходили в столовую или гуляли после школы (чаще всего Леоне просто провожал Бруно до остановки). Проблемы Аббаккио никуда не делись. Но его скандальная слава со временем начала угасать, когда эта тема перестала быть новой и интересной. По крайней мере, уже неделю спустя никто больше не шептался о нём в коридорах и не тыкал пальцем. Леоне стойко игнорировал все прочие издевательства (хотя Бруно не представлял, как он терпит похищение вещей и отвратительные рисунки на парте), и вскоре хулиганам, кажется, надоело. Хотя, может быть, помогло и то, что Буччеллати показательно едва не сломал пару пальцев Анджело, когда тот попытался наглым образом отобрать и выкинуть школьную сумку Леоне. Или тот факт, что постепенно Бруно успел подружиться со многими парнями из старших классов, и теперь в их «крутой» компании уважали не только Буччеллати, но и его друзей. А с Аббаккио они теперь определённо были друзьями.

***

/в конце учебной недели, пятница 21 апреля/ В пятницу Бруно пришёл домой так рано, как только смог, отпросившись с последних двух уроков. Отец сегодня тоже вернулся с работы пораньше, настояв на том, что проводит сына до вокзала (хотя Бруно уверял его, что может справиться и сам, он ведь уже взрослый). На такси они доехали довольно быстро, несмотря на уверения старшего Буччеллати, что водитель тащится как черепаха. Бруно всю дорогу веселился, слушая их негромкую (папа никогда ни на кого не повышал голос), но полную взаимной неприязни перебранку с таксистом. Он знал, что когда-то у его папы была хорошая машина, которую пришлось продать из-за финансовых трудностей в семье после покупки дома и рождения самого Бруно. Должно быть, Паоло Буччеллати всё ещё скучал по временам своей юности — иногда он брал машину напрокат и они с Бруно отправлялись в небольшое «путешествие» к каким-нибудь местным достопримечательностям. Или просто к диким побережьям, когда оба начинали уставать от шумных туристов и хотели просто порыбачить где-нибудь в глуши. Бруно обожал такие поездки. — Ну, наконец-то, — проворчал Паоло Буччеллати, когда их высадили у привокзальной площади. Бруно быстро сверился с наручными часами и подхватил свою сумку. — И куда мы спешили, пап? Теперь ещё сорок минут ждать. — Зато точно не опоздаем. Они прошли внутрь, чтобы взглянуть на табло и убедиться, что до отправления скорого поезда в Рим действительно ещё полно времени. — Это точно правильный поезд? — Паоло Буччеллати с подозрением покосился на билет, за который заплатила его бывшая жена. — Рим? Разве твоя мама не живёт в Милане до сих пор? — Она сказала, её отправили в командировку по работе в этом месяце, — и глазом не моргнув, соврал Бруно. Мама просила не выдавать настоящие причины её переезда. — Кстати, на чём ты обратно домой поедешь? Не хочешь сходить до кассы, купить билет, раз всё равно пока нечем заняться? — О, с этим я сам разберусь, не переживай, Бруно. Тем более, я пока не собираюсь возвращаться, этим вечером в Неаполе у меня… дела. — слегка помедлив перед последней фразой, ответил отец. — Лучше пойдём в кафе, ты, наверное, проголодался. — Да нет, вообще-то, я ел в столовке буквально два часа назад, — возразил Бруно, но они всё равно направились к пиццерии на углу. — Так у тебя «дела», да? — ехидно протянул Бруно, не выдержав и секунды молчания. Эта тема интересовала его ещё с прошлых выходных. — Или «деловая встреча»? С «деловым партнёром», да? И это точно-точно не может быть свидание? Последнее слово он произнёс заговорщицким шёпотом. — Бруно, — отец закатил глаза на его глупые поддразнивания. — Надеюсь, она хотя бы красивая, и не такая стерва, как в прошлый раз, — продолжал рассуждать Бруно, ничуть не смущённый папиным раздражением. — Бруно, — на этот раз Паоло Буччеллати только обречённо вздохнул, понимая, что разговора ему не избежать. — И в кого ты такой любопытный? Ради Бога, только прошу, не говори ничего своей матери. «Ага, — подумал Бруно, — точно так же, как она просила не говорить тебе, что снова выходит замуж». За долгие годы этой Санта-Барбары он научился держать язык за зубами и лгать, когда это было нужно. Всё началось ещё с детства, с невинных «не говори папе, что я уходила сегодня днём» и «не говори маме, что я завтра задержусь на работе», но длилось до сих пор. Семья Буччеллати увязла в этой постоянной лжи и недомолвках уже давно, и, как бы печально это ни звучало, но Бруно привык. Вот почему он чувствовал себя как рыба в воде, когда встревал в школьные манипуляции, разборки и сплетни. — У нас всё очень серьёзно, — между тем вещал папа о своей новой девушке. — Знаешь, вы могли бы познакомиться на следующих выходных. Ты с ней прекрасно поладишь, Бруно, я уверен. Бруно вздохнул, но согласился, не желая расстраивать папу. Поладит — это вряд ли. Дело в том, что, несмотря на все его положительные качества, у Паоло Буччеллати был совершенно ужасный вкус на женщин. …не то чтобы их было много, этих женщин. Всего около четырёх штук — и это за восемь лет развода с матерью Бруно. Не то чтобы Бруно осуждал желание своего отца вступить в новые отношения. Но была одна проблема: всех их можно было охарактеризовать не иначе как «дорогие сучки». Оглядываясь назад, Бруно был готов признать, что и его мать такая же. Как она вообще прожила в их невзрачной глуши десять лет — непонятно. Даже Бруно знал, что её всегда тянуло к дорогим дизайнерским нарядам, блеску ночного города, шикарным ресторанам — конечно, она мечтала о Милане, модной столице Италии. И все женщины Паоло Буччеллати после неё были такими же. От них пахло духами и лаком для волос, они никогда не смывали макияж, предпочитали дорогие белые вина и воротили нос от домашней еды. Как отец вообще ухитрялся таких всё время находить — настоящая загадка для Бруно. Но одно подросток знал точно: все романы его отца с дорогими сучками заканчивались одинаково. Разбитое сердца, негромкая ругань за закрытыми дверями, и на следующее утро эта женщина уезжает обратно — в Милан, в Рим, Неаполь или Флоренцию — в общем, уезжает. «Удачи тебе в этот раз, пап», — мысленно пожелал Бруно, когда они прощались с отцом на перроне. Он искренне хотел, чтобы его папа уже нашёл кого-нибудь и успокоился, но в благоприятный исход верилось слабо, несмотря на громкие заявления про «познакомиться» и «у нас всё серьёзно». — Хорошей поездки, Бруно, — отец потрепал его по плечу, когда они наконец оказались возле нужного вагона. Бруно не стал церемониться — бросил сумку на землю и порывисто его обнял, уткнувшись носом в широкую грудь. Снова та же самая рубашка. Если Бруно и терзали сомнения по поводу того, что кто-то может вторгнуться и рассорить их маленькую, но крепкую семью — то он проигнорировал эти страхи, предпочитая сосредоточиться на настоящем.

***

/после выходных, утро понедельника, 24 апреля. Кстати, с первой встречи Бруно и Леоне прошёл почти месяц! / — Эй, Аббаккио! Бруно перешёл на быстрый шаг, когда увидел впереди знакомый силуэт. Он научился узнавать его не только по бледно-лиловым волосам, но и по потёртой чёрной ветровке, тёмно-серой сумке в металлических заклёпках и чёрных (будто от пролитой краски) пятнах. Леоне часто «застывал» в одной и той же зажатой позе: со скрещенными на груди руками, глядя себе под ноги или куда-нибудь в пространство. Он и сейчас именно так и стоял, прислонившись к серой стене какой-то многоэтажки. Это было раннее утро, до первого урока — ещё полчаса. Ветер, бушевавший в последние дни, утих, а солнце светило непривычно ярко и тепло, напоминая о приближающемся лете. На улице, неподалёку от школы, в неофициальной «курилке» возле кустов (уже покрытых свежей, только распустившейся листвой) собрались какие-то старшеклассники — Бруно некоторых узнал, но не всех. — Ага, привет, — Леоне вяло отлип от стены, явно не разделяя энтузиазма Бруно. Между пальцев у него тоже тлела сигарета, но на лице было написано отвращение, будто его сейчас стошнит. — Хэй, Буччеллати! — кто-то из знакомых парней (вроде похож на Маттео, из футбольной команды, старше их с Леоне на два года) помахал Бруно и попытался завязать разговор. Бруно что-то ответил, не вдаваясь в подробности. Все его мысли были о другом. Леоне явно провёл свои выходные не в посёлке. Они уже были знакомы достаточно давно, чтобы Буччеллати проследил очевидную закономерность: после выходных Аббаккио всегда был особенно мрачен. На его теле появлялись следы (Бруно иногда замечал их мельком в раздевалке, после физкультуры) — обычно синяки на руках и теле, изредка — на лице. Сейчас Бруно с тоской наткнулся взглядом на очередную ссадину, которая выглядела так, будто Леоне просто упал и ударился подбородком. Но Бруно точно знал — это не случайность. На душе стало как-то противно и мерзко, и хорошее утреннее настроение тоже мгновенно испарилось. От запаха сигаретного дыма тошнило. От собственного бессилия — тошнило. — Эй, Бруно, ты спишь на ходу? — Леоне нагло щёлкнул пальцами у него перед лицом. — Идём, на математику опоздаем. — Да не сплю я, — вяло огрызнулся Буччеллати. Упоминание о математике (ужаснейшем из предметов, по мнению Бруно) ничуть не улучшило ситуацию. — Как выходные? — Нормально, — на автомате выдал Бруно. — Прекрасно. Лучше, чем могло быть. Таскался с мамой и этим её, — он показал в воздухе неопределённый жест. Как-то неловко сорокалетнего мужика называть «маминым парнем», но какие у него вообще были альтернативы? — …Мистером Женихом по музеям-колизеям всяким. Скучно немного, но… как твои дела? Леоне покачал головой и не ответил. Вместо этого в разговор неожиданно влез Маттео: — Эй, в следующую субботу начинается футбольный турнир между школами! Аббаккио, ты если не играешь, может, хоть посмотреть придёшь? Поддержать наших? Он улыбался и жестикулировал — совершенно солнечный и дружелюбный парень, но Бруно неожиданно испытал острый прилив неприязни к нему. Маттео болтал с ними, как будто всё было в порядке, и это странным образом вызывало раздражение. Чужой оптимизм иногда мог быть просто ужасен. …интересно, это — то, что Леоне всё время чувствовал в школе? Неприязнь к чужим улыбкам, чужому хорошему настроению? Тогда Бруно мог понять его постоянную отстранённость. — Лично я вряд ли приду, — Буччеллати дипломатично взял на себя роль переговорщика, потому что Леоне, кажется, собирался и дальше угрюмо молчать, — ничего не понимаю в футболе. Да и по выходным я обычно не приезжаю в Неаполь. — Эх, жалко. Но на всякий случай… — и Маттео принялся объяснять, как добраться до нужного стадиона, и как вообще будет проходить турнир. Буччеллати слушал, лишь потому что действительно хотел узнать об этой школе и городе как можно больше. Он всё ещё чувствовал себя уязвимым в новой, незнакомой среде, хотя со временем это чувство начало смягчаться. Бруно был уверен, что привыкнет к Неаполю и новой школе совсем скоро. И не последнюю роль во всём этом играл его вечно мрачный друг, который прямо сейчас закатывал глаза на бахвальство Маттео по поводу успехов их футбольной команды.

***

/ещё через несколько дней, конец учебной недели, пятница, 28 апреля/ В середине дня кабинет ослепительно сиял: солнечный свет лился внутрь через высокие окна и отражался от светло-бежевых стен и белого потолка. Шторы, сдвинутые в сторону, развевались и хлопали на ветру из-за распахнутой форточки. В классе царило оживление, в воздухе витал запах весны. Невозможно точно определить, что это такое — то ли свежий ветер, то ли цветущие яблони и распустившаяся листва, то ли ещё что-то — но прилив весеннего настроения чувствовал каждый. А может быть, всё дело в том, что они только что пережили сложную контрольную по математике, и впереди последний урок, а потом — свобода? А завтра и вовсе начинались продлённые (из-за праздника) выходные, которых все ждали с нетерпением, и уже строили грандиозные планы. — Точно не сможешь приехать? — спросил Бруно, рассеянно вертя в руках бумажный самолётик. На правом крыле этого незамысловатого творения всё ещё можно было прочитать несколько строк из конспекта по биологии. — Ничего не могу обещать, — ответил Леоне. Он черкал в своей тетради что-то, явно не относящееся к урокам. Бруно сидел вполоборота за партой прямо перед ним, так что не мог толком рассмотреть, что именно — фразы и рисунки были перевёрнуты вверх ногами. Вообще-то, место, которое на время перемены занял Буччеллати, обычно принадлежало другому ученику — но какая разница? Остальные одноклассники вокруг них веселились и сходили с ума, и, кажется, никому не было дела до мирной болтовни пары друзей. — Не хочу тебя расстраивать тем, что пообещаю и не приеду, — вполголоса продолжил Аббаккио, — всё правда сложно. Мама поругалась с дедушкой, так что нам теперь в посёлке не очень-то рады. Только всё начало налаживаться, и вот опять, — Леоне едва не застонал от досады, роняя голову на стопку своих тетрадей и учебников. — Прости. Бруно легко запустил самолётик (практически уронил) и тот мягко заскользил по воздуху и приземлился точнёхонько возле носа Аббаккио. Тот поморщился, словно собирался чихнуть, и Бруно усмехнулся. — Ничего. Хочешь, я сам в Неаполь приеду, например, в воскресенье? Можем погулять, ты покажешь мне район. Леоне поднял самолётик и с нехорошей улыбкой кинул прямо в лицо Буччеллати, так что тот едва успел среагировать и перехватить бумажный снаряд в воздухе. — Мечтай, — фыркнул Буччеллати, едва удержавшись от того, чтобы по-детски показать ему язык. Затем он повернулся в сторону окна и, размахнувшись, отправил самолётик в свободный полёт: по широкой дуге через весь школьный двор. Идеально. Бруно по праву гордился своим творением. — Так что? — Конечно, — согласился Леоне, тоже проследив за полётом. Самолётик упал куда-то в кусты: ослепительно-белая мелкая мушка в океане шуршащей зелени. — Только я тоже не могу ничего обещать, — тут же предупредил Бруно. — У папы были какие-то планы на выходные, и я пока не знаю… Неожиданно его отвлёк грубый тычок в плечо, и Бруно резко обернулся. Кажется, Леоне тоже поднял мрачный взгляд на (не очень угрожающую, но очень недовольную) фигуру их одноклассника. — Буччеллати, какого хрена ты опять моё место занял? — закономерно возмутился Катто. — А что, — совершенно бесстрастно ответил ему Бруно, — тебе жалко, что ли? — Слушай, придурок, — Катто быстро начал закипать, а Буччеллати, наоборот, с каждой секундой чувствовал себя всё увереннее. Он знал, как его непоколебимое спокойствие выглядело со стороны, и гордился этой своей чертой. — Каждую чёртову перемену! Задолбал за моей партой сидеть, у тебя что, своего места нет? — Может, и нет, — холодно усмехнулся Бруно. Чтобы ещё больше позлить Катто, он демонстративно закинул ногу на ногу и опёрся локтём на злосчастную парту. — Тебе-то какое дело? — Бесишь, — процедил одноклассник, швыряя свою сумку на стол, — свали уже и строй глазки Аббаккио где-нибудь в другом месте. Меня от вас тошнит. Бруно видел краем глаза, как Леоне скривился и сжал кулаки, но промолчал. Они оба теперь на горьком опыте знали, что пытаться спорить и отпираться — бесполезно, это только раззадоривает придурков вроде Катто. Но Буччеллати не собирался молчать. — Хочешь, сломаю тебе нос? — предложил Бруно, холодно глядя на Катто. Он мог звучать угрожающе, когда хотел, и мог смотреть свысока, хотя сидел за партой, а его оппонент стоял. — Бруно, — предупреждающе протянул Леоне, но Буччеллати всё равно продолжил: — На прошлом уроке биологии рассказывали, что если ударить достаточно сильно в переносицу, можно обломком кости задеть глазной нерв или даже мозг. Не знаю, получится ли с первого раза. Хочешь проверить? — Ты просто больной ублюдок, — бросил Катто. Он, кажется, не испугался, но гонору явно поубавилось. Скрестив руки на груди, их одноклассник прислонился к соседней парте, и теперь пялился на Бруно с безопасного расстоянии: через проход между рядами. — Чё, ботаником заделался, биологичку нашу цитируешь? — Завидуешь, что я хоть что-то понимаю? — Ой, было б чему там завидовать. Как тебя синьора Рикотта вчера назвала? «Полная бездарность»? Я-то хоть уверен, что переходные экзамены в старшую школу не завалю, а вот ты, Буччеллати… Бруно ведь говорил, что терпеть не может математику? Так вот, кажется, это взаимно. Алгебра ему скоро в кошмарах сниться начнёт, особенно если синьора Рикотта не перестанет на каждом уроке угрожать экзаменами и (потенциальным) отчислением. Вот что ей стоит нормально, без ора, хоть одну тему объяснить? В любом случае, даже если это и правда, Катто может идти нафиг со своим чрезвычайно важным мнением. У Бруно был план, как поставить его на место. — Хочешь проверить, кто из нас настоящая бездарность? Спорим? — На что? — Катто едва не смеялся, заранее уверенный в своей победе. — Победит тот, у кого выше балл за сегодняшнюю контрольную. Проигравший должен сотню, — легкомысленно предложил Буччеллати. Леоне покосился на них обоих, как на идиотов, но снова ничего не сказал. — Двести, — Катто сощурился. Бруно легко выдержал его взгляд, внутренне уже ликуя, но внешне не выражая ни единой эмоции. Он ни с того ни с сего вспомнил, что одна из бывших папиных подружек как-то сказала, что из него вышел бы отличный игрок в покер. И, кажется, оказалась права: Бруно определённо нравился элемент азарта из-за денежной ставки. — Идёт. — Так ты с моего места свалишь или… — Нет. — О, прекрасно. Ну и иди к чёрту, Буччеллати, — и он попытался мстительно пнуть стул, на котором сидел Бруно, но в этот же самый момент Бруно попытался поставить ему подножку. В итоге никто не добился успеха, Катто споткнулся и, чертыхнувшись, сам поспешил «свалить» в другой конец кабинета. — И что это было? — с беспокойством спросил Леоне, когда Бруно снова развернулся к нему. Не сговариваясь, они оба посмотрели в окно, на школьный двор. Небо залито солнцем, внизу — аллея, деревья (белоснежные и ярко-зелёные) и крыши невысоких соседних домов (кремово-жёлтые, иногда серые или зелёные). Сине-голубое небо и запах весны. Бруно вырвал из своей тетради ещё один листок и, рассеянно сворачивая самолётик, пожал плечами: — Не знаю, — он покосился на растерянного Аббаккио, и губы сами собой растянулись в наглую улыбку: — Смотри. Бруно поправил свои наручные часы, и из щели между кожей и металлом вылез край бумажки, исписанной формулами, которые он беззастенчиво использовал уроком ранее, в разгаре контрольной по математике. — Серьёзно, Буччеллати? — Леоне закрыл лицо руками и с тихим, едва различимым смехом, рухнул на парту. — Бля-ять, Бруно, ты просто… охренел. Только ради этого и стоило рисковать со шпорой: чтобы услышать, как Леоне тихо смеётся, наконец-то отбросив в сторону мрачность и подозрительность. Бруно почувствовал, как внутри тают остатки его собственной ледяной отрешённости. Стало тепло, словно солнце проникло под кожу, и сердце забилось чаще. — Я знаю. — Ты не серьёзно! — Я серьёзно! Они переглянулись и теперь рассмеялись уже вместе. Бруно доделал самолётик и протянул его Леоне. Он тоже прицелился в окно, но не попал: бумажный снаряд на полной скорости влетел в оконную раму, нос смялся и самолётик рухнул вниз. — Ты не сможешь провернуть этот трюк на экзамене. — Да? — беспечно переспросил Буччеллати. — Кто сказал, что я не смогу? Аббаккио закатил на него глаза, но Бруно и сам знал, что он идиот. Легкомысленный и счастливый идиот, которому в голову ударила весна и влюблённость — тайная, конечно. Ну и что? Может, если просто держать свои чувства в секрете, под замком, то ничего плохого не случится? А потом всё просто рухнуло. Во вторник вечером грянул майский шторм.

***

/утро вторника, 2 мая/ Выходные (суббота, воскресенье и праздничный понедельник) прошли просто отвратительно. Он впервые за несколько лет серьёзно поругался с отцом. Хотя Бруно честно старался быть дружелюбным, когда папа привёл «знакомиться» свою новую девушку, но отношения в доме мгновенно накалились. С первых секунд диалога подросток понял, что он для неё — просто помеха, третий лишний, и эта стерва воспользуется любым предлогом, чтобы сплавить его куда подальше. Отец этого не замечал, конечно. С его точки зрения, всё, как всегда, было прекрасно! А то, что эта белобрысая… сучка (Бруно не рискнул бы вслух её так назвать, но мысленно — почему бы и нет) просто взяла и вмешалась в их планы, семейные традиции и перестроила всё под себя — это так, пустой звук? Бруно (почти) осознавал, что ревнует. Глупо. Но у него действительно был повод. И лишь бы не видеть эту тошнотворную сладкую парочку, он едва не сорвался и не уехал на автобусе в Неаполь (ну и что, что слишком поздно — подумаешь, пять часов вечера!), но папа уговорил его не делать глупостей. В субботу вечером Бруно заперся в комнате и пропустил ужин. Воскресенье они провели в идиотской типа-семейной поездке, а понедельник — как ужасный типа-семейный праздник. Бруно был сыт по горло этой имитацией и чувством, будто он вторгается во что-то личное (хотя на самом деле это она вторгалась в его семью). В довершение всех бед, утром во вторник его никто не разбудил, и Бруно проспал свой автобус. Теперь он бежал по улице в сторону школы под неприятным мелким дождиком (небо с самого утра затянули тучи) и пытался придумать оправдание для прогула, которое звучало бы не слишком глупо. Впереди показались знакомые кусты и укромный угол между серыми фасадами многоэтажек — и Бруно чисто рефлекторно бросил взгляд на негласную «курилку». Вряд ли в середине второго урока, да ещё и в такую мерзкую погоду, кто-нибудь стал бы там стоять, но… Что? — Эй, Абба… Он начал произносить привычную фразу, толком не подумав. Кажется, Бруно всё-таки ошибся. Это не мог быть Леоне, да и что ему вообще здесь делать? Но он всё равно зачем-то двинулся дальше, и быстрым шагом свернул к кустам, действуя практически рефлекторно. Кажется, глаза его обманывали. Фигура впереди — это не мог быть Леоне. Но он — кем бы он ни был — обернулся, когда услышал оборванное восклицание. Бруно в тот момент оказался уже близко (слишком близко) и смотрел только вперёд, но никак не под ноги. А стоило бы! Он поскользнулся, когда с разбегу наступил в грязь на дорожке возле кустов, и непременно упал бы, если бы Леоне (конечно, Леоне) не схватил его за плечи, помогая удержаться на ногах. Леоне улыбался. Всё остальное было ужасно. Бруно узнал его по чёрной одежде и сгорбленной позе. Но — Бруно просто не мог переварить этот факт — волосы Леоне теперь были коротко (небрежно, криво, ужасно, явно насильно) подстрижены. Непривычно открытый и уязвимый взгляд. Тонкая шея, замёрзшие красные уши, синяк на скуле и кривая царапина на лбу (словно кто-то орудовал ножницами и промахнулся). Кажется, разбитая губа. Буччеллати просто заметил всё это разом, потерял дар речи и (всё ещё оправляясь от едва не случившегося падения) тоже схватил Леоне за руки. Ледяные. Только промокшая чёрная рубашка вместо обычной ветровки. Леоне, кажется, трясло от холода. — Ты? Почему? — вот что спросил Аббаккио. Наверное, он имел в виду «Что ты здесь делаешь?» или «Почему прогуливаешь уроки?», но Бруно всё равно не смог бы ответить. А возможно, Леоне трясло от тихого истеричного смеха и внезапных слёз. Сейчас, оказавшись так близко, Бруно не мог не заметить ещё одну важную деталь: вокруг глаз Леоне было что-то чёрное. Косметика, очевидно. Размазанная на веках тушь смешалась с чем-то синим-фиолетовым-блестящим, а брови казались непривычно резкими, но больше всего, Бруно, конечно, поразила угольно-чёрная помада. Так странно, неестественно, поверх разбитой губы — и он почти был готов поверить, что это и не Леоне перед ним вовсе. Но страннее всего был его смех и что-то похожее на рыдание. А затем запинающееся «Доброе утро» и совершенно внезапно, так что Буччеллати опять едва упал: — Эй, Бруно, давай поцелуемся?