Дом на побережье

/вечером в то самое воскресенье, 16 апреля, когда Бруно и Леоне смотрели фильмы дома у Буччеллати/ Они шли по тротуару вдоль дороги, итак довольно медленно, но Леоне бы с радостью остановился совсем — так сильно он не хотел возвращаться в дом бабушки и дедушки, заранее зная, что ему серьёзно влетит. Кажется, он должен был явиться домой часа… четыре назад? В любом случае, ему не светило ничего хорошего, только очередная вечерняя ссора и ругань. Или (в лучшем случае) утренняя. Чёрт, ещё и вставать завтра в пять утра… О нет, об этом лучше вовсе не думать. Вместо этого Леоне таращился по сторонам: вокруг стояла кромешная темень, фонари светили только где-то вдалеке, возле домов, а здесь, на дороге, едва ли можно было вообще хоть что-то разглядеть. Тусклый свет звёзд едва пробивался сквозь облака. Кусты и деревья шуршали листвой, дрожали на ветру и сливались своими неровными силуэтами с ночной тьмой. Хотя Леоне часто шатался в одиночестве (или в дурной компании) по улицам Неаполя, возвращаться в темноте домой ему никогда не нравилось. Сразу просыпались какие-то параноидальные подозрения, а каждый куст казался притаившимся маньяком. Возможно, в детстве он переслушал криминальных историй от своего дедушки… — …ты тоже удивился, когда в конце появилась отрубленная голова? Только честно! Единственное, что Леоне ясно мог видеть в темноте — это белую ветровку Буччеллати, который шёл чуть впереди и забавно размахивал руками, всё ещё рассуждая о фильме. — Ага, — без особого энтузиазма отозвался Леоне. — Целый час мы смотрели какую-то социальную мелодраму про прошлый век. А потом внезапно в середине фильма выясняется, что это вообще-то детектив про вампиров. Вампиров! Что за странный чел писал сценарий? — А в конце всё скатилось к трэшовым ужасам, — весело подхватил Бруно. Он неожиданно оказался совсем близко: в темноте расстояния ощущалось иначе. — Знаешь, а мне даже понравилось. — Согласен. Лучше, чем могло бы быть. Хотя сюжет — сплошное клише… ладно-ладно, кроме отрубленной головы, конечно. Несколько шагов в полной тишине. То есть, не совсем тишине: Леоне отчётливо слышал подозрительные шорохи, далёкий шум волн, шелест листвы, писк цикад, свои собственные шаги… в общем, что угодно, кроме голоса Бруно. А потом у него чуть сердце из груди не выпрыгнуло нахуй, когда чья-то холодная рука схватила его собственную. То есть, как — чья-то. Конечно, рука Буччеллати. Леоне отшатнулся, запнулся о бордюр и чуть не грохнулся на проезжую часть, но Бруно, к счастью, помог ему удержать равновесие. И отпустил его руку сразу же, как только убедился, что Леоне больше не падает. — Я… э-э-э… извини, если ты против, я просто подумал, что здесь темно, и можно запнуться и упасть, — скороговоркой объяснил он. — Бруно, ты меня напугал, блин! — выдохнул Леоне, всё ещё пребывавший в некотором шоке. — Но ты же знал, что это просто я… — Нет, не знал! А если бы это был не ты, а… я не знаю, какой-нибудь вампир! — Вампир?! — Бруно рассмеялся от неожиданности. — Ага, или его отрубленная голова. С рукой, — Леоне тоже усмехнулся. Было легко свести всё к идиотской шутке, вот только куда теперь девать эти свои несчастные руки? Он сунул их в карманы — ну, тянуться теперь самому к Буччеллати было бы как-то глупо, верно? Хотя темнота вокруг действительно пугала, и Аббаккио регулярно запинался о всякие трещины и выбоины в асфальте… И, если так подумать, он, наверное, не возражал против того, чтобы немного пройтись, держа Бруно за руку… Господи, да что в этом такого, это же просто руки! Но момент был безвозвратно упущен: после натянутого смеха повисла натянутая тишина, а дом бабушки и дедушки Леоне, между тем, становился всё ближе. Лучше им с Буччеллати разойтись у перекрёстка, где горел единственный на всю округу фонарь. Если взрослые решат наорать на Аббаккио прямо сейчас, то лучше не втягивать в это Бруно. — Эй, — осторожно позвал Леоне, — как думаешь, мы сможем завтра вместе поехать на автобусе в Неаполь? — Только если ты не проспишь, — усмехнулся Бруно, — тогда конечно. Встретимся на остановке? — Да, давай. На этой ноте они и попрощались: Леоне заверил друга, что дальше сам как-нибудь найдёт дорогу. Его белая ветровка буквально через пару минут исчезла в темноте, и Аббаккио стало не по себе от мысли, что Бруно идёт сейчас по той же самой страшной дороге, но теперь совсем один… с другой стороны, не провожать же им друг друга туда-сюда до самого утра? И, к тому же, Буччеллати вырос в этом посёлке, а значит, не должен потеряться. Леоне вздохнул. Стоять на перекрёстке и пялиться ему вслед — бесполезно, верно? Всё равно надо идти домой. Аббаккио просто надеялся, что Бруно не попадёт в неприятности и, как минимум, доживёт до завтра, чтобы они могли встретиться на остановке и вместе поехать в школу. Эта мысль подействовала на него успокаивающе. Леоне уже думал о том, как увидит Бруно утром… и не думал о том, что ждёт его дома. Почему у ворот стояла машина? Леоне мгновенно напрягся, и не зря: стоило ему подойти ближе к коттеджу, как дверь со стороны пассажирского сидения распахнулась, и оттуда показалась светловолосая макушка. И откуда здесь взялась его мама? — Леоне Аббаккио, — она вышла из машины и остановилась прямо у калитки, преграждая ему дорогу. Строгий тон не предвещал ничего хорошего. — Ты хоть представляешь, который час? — Самое время тебе пойти нахрен, — огрызнулся Леоне, — мама. — Леоне! — она всплеснула руками, и он рефлекторно отшатнулся. — Я смотрю, ты вконец оборзел! Думаешь, у меня других дел нет, только сидеть и ждать тебя здесь весь грёбаный вечер?! — Так шла бы и занималась своими делами! На кой я тебе сдался? Нет, серьёзно, его мать была мастером создавать проблемы из ничего. Откуда она вообще тут взялась, вечером в воскресенье, и где провела выходные… и как, бога ради, Леоне вообще должен был догадаться, что она его здесь ждала? — Твой дед уже собирался звонить в полицию и писать заявление о пропаже! — Ну, правильно, ему ж делать больше нечего. — Так, всё! — кажется, у мамы закончились аргументы, и она просто схватила Леоне за руку и повела к машине. — Садись, мы едем домой, тебе завтра в школу вообще-то! — Мама! — возмутился Леоне. То, как она его схватила и потащила, было не больно, но резко и неприятно, и парень рефлекторно попытался вырваться. Почему она вообще обращалась с ним, как с каким-то неразумным ребёнком?! — Мама, мои вещи… — Бабушка сейчас принесёт, — и она буквально затолкала его на заднее сиденье, Леоне и опомниться не успел. Свет в самой машине не горел, но фары светили достаточно ярко, так что Леоне хотя бы смог осмотреться. На заднем сиденье никаких вещей — слишком пусто для чьего-то личного автомобиля — и слишком чисто, хотя… ладно, на счёт чистоты он погорячился. Леоне пошевелил ногой и случайно пнул бутылку, валявшуюся под сиденьем. Вероятно, это и был ответ на вопрос, чем его мать занималась все выходные. Ещё в машине пахло чем-то резким и противным, так что Леоне сразу начало подташнивать. Этот запах напоминал вонючий мужской одеколон, которым отец всегда брызгался перед работой, и который Леоне терпеть не мог. Что ж, источник «аромата» он вычислил очень легко: на переднем сидении, за рулём, сидел какой-то мужик. И вряд ли это таксист. — Здравствуй, — незнакомец прокашлялся. — Леоне, правильно? — А ты кто такой? Мужчина покосился на него в зеркало заднего вида, и Леоне ответил упрямым хмурым взглядом. — Я друг твоей мамы… — Ну, ясно-понятно, — парень демонстративно закатил глаза, — знаю я таких «друзей». Если честно, Леоне не знал. Он понятия не имел, были ли у его мамы раньше какие-то романы на стороне. Он и сейчас не собирался совать нос в её тайны, но она сама его впутала во всё это, когда запихнула в чёртову машину. Кажется, его слова разозлили маминого хахаля. Впрочем, разве Леоне ожидал какой-то другой реакции? — Послушай, молодой человек… Леоне был почти уверен, что намечающийся разговор — снова об уважении к старшим (боже, они собирались свести его с ума, толдыча об одном и том же?!), но внезапно мамин «друг» замолчал. И Леоне сразу понял, почему. Снаружи хлопнула входная дверь коттеджа, раздались гневные крики дедушки и мамы. Аббаккио тоже прислушался и вытянул шею, пытаясь рассмотреть происходящее снаружи, у крыльца дома. — Лаура, ты совсем спятила! Ты думала вообще о последствиях?! И нахрена ты с ним сюда притащилась?! — А это — не твоё чёртово дело, папа! Тебе же плевать на меня и мою семью! — она сбежала вниз по ступенькам, но остановилась возле калитки. — Семью?! Ты будешь мне что-то говорить о семье, Лаура Аббаккио?! Ты сбежала от нас едва ли не в семнадцать, чтобы строить свою «семью». Теперь ты говоришь, что это была ошибка! Мы ведь сразу предупреждали, что так и будет! А сейчас ты наигралась в семью и решила всё бросить? Ты думаешь хоть о ком-нибудь, кроме себя, Лаура? Ты подумала о нашей с Виолой репутации, ты подумала о Леоне? — Да срать я хотела на вас и вашу репутацию. Я не поняла, на чьей ты вообще стороне, папа! — Вот именно, я всё ещё твой отец, и… — И мне плевать! — мама Леоне развернулась, явно собираясь уйти от разговора, но дедушка не дал ей сдвинуться с места, резко схватив за предплечье. — Не смей меня перебивать, неблагодарная сука! Он перегнул палку. Дед явно был взбешён, ещё немного, и… Леоне и «друг» снова отреагировали одновременно и совершенно одинаково. Только у Аббаккио не получилось открыть дверь машины (кто и когда её запер, чёрт побери?!), и он лишь яростно пнул её ногой, в то время как мамин хахаль выскочил наружу и едва не бегом бросился к Лауре. Мужчина ещё что-то говорил, но по сравнению с криками всех остальных его голос прозвучал так тихо, что Леоне ничего не понял. Зато громогласную ругань дедушки, наверное, могла слышать вся улица. И кто здесь секунду назад волновался о репутации? — Хоть раз в жизни послушай меня и свою мать, Лаура! Не смей разрушать свою семью ради этого урода, который только и может, что трахать чужих жён! Мамин «друг» поспешил увести её оттуда, крепко обнимая за плечи, хотя мама ещё пыталась обернуться и что-то ответить. — Если уйдёшь от законного мужа к нему, ты просто угробишь и себя, и Леоне, — всё не унимался старик. — Подумай о своём сыне, дура! Ему нужен нормальный отец, а ты итак вырастила из него чёрт знает что, какую-то бабу!.. Больше ничего интересного о себе и маме Леоне не успел услышать: она и её «друг» вернулись в машину. Лаура рухнула на пассажирское сиденье, а мужчина почти сразу завёл мотор, и из-за шума больше не было слышно криков и проклятий. Автомобиль дёрнулся, они съехали с парковки, и уже вскоре оказались на трассе, ведущей в Неаполь — так быстро, что Леоне даже оглянуться не успел. — Я ужасная мать, да? — его мама то ли смеялась, то ли рыдала. Леоне не смог разобрать. — Сижу, разрушаю тут всем вам жизни… Вот я разрушила нашу семью, да, Леоне? Он не знал, что он вообще должен думать по этому поводу. Всё происходящее казалось каким-то нереальным. Неужели дед и правда всё это сказал? И мама действительно… как бы там ни было, прямо сейчас Леоне чувствовал ту же самую тревогу, как тогда, когда пьяный отец её ударил несколько недель назад. Леоне наклонился вперёд, сползая на самый край сидения, и протянул к ней руки. Он ведь «её ребёнок», верно? Он не мог просто остаться в стороне и молча наблюдать за страданиями мамы, какими бы напряжёнными ни были их отношения в обычное время. Обнимать кого-то через спинку кресла — ничего глупее не придумаешь. Но Леоне чувствовал, что мама дрожала, и что она с благодарностью вцепилась в его руки, и… наверное, надо что-то ответить? — Не было никакой семьи, мама, — почему-то пробормотал он, уткнувшись лбом в шершавую спинку кресла. Но, действительно, что ещё Леоне мог сказать? У него перед глазами, в кромешной тьме, маячила только случайная белая прядь её длинных волос. Не было никакой семьи. Может, она разрушилась много лет назад, когда отец начал пить, а мама бросила свою старую работу… А может — в тот год, когда они не стали ставить ёлку на Рождество. Или тогда, когда папа перестал играть с ним в футбол по вечерам после работы, а мама начала уходить в клуб на всю ночь, чтобы «развеяться». Леоне уже не мог вспомнить, когда именно всё развалилось — он только знал, что сейчас они друг другу никто. Просто люди, которые живут под одной крышей и время от времени орут друг на друга. «Наверное, мне не стоило приезжать к бабушке и дедушке в эти выходные, — с тоской подумал Леоне, всё ещё хватаясь за мамины руки, — я всё испортил. Если бы не я, они бы ничего не узнали, и дед не наорал бы на маму…» — Прости, Лаура, — мужчина за рулём неловко прокашлялся. Леоне бросил на него раздражённый взгляд: вот кто бы лучше сидел и молчал в тряпочку, если нечего больше сказать! — Кажется, это была действительно плохая идея… Мама всхлипнула, а потом рассмеялась. — О, Полли, милый, ты чертовски прав! Леоне скривился. Боже, это ведь не могло быть его настоящее имя? Наверное, просто какое-то ужасное ласковое прозвище, придуманное мамой. Мистер Полли покосился на Леоне через плечо: — А тебе, парень, лучше пристегнуться… — А тебе — заткнуться. — Мальчики, не ссорьтесь! — тут же вмешалась мама. Её голос всё ещё был хриплым от слёз, так что никто не решился с ней спорить. Леоне отцепился от спинки кресла и угрюмо пристегнулся, а Мистер Полли снова уставился на почти пустую дорогу. — Я включу музыку. Всё оставшееся время, пока они ехали до Неаполя, стояли в пробке на въезде в город и затем — петляли по улицам, в динамиках играла какая-то местная радиостанция. Взрослые впереди о чём-то переговаривались, но Леоне не мог разобрать ни слова, да и не особо пытался. Из-за резкого запаха в машине (пластик, ароматизатор и одеколон) его одновременно укачивало, клонило в сон и тошнило — не помогло даже открытое окно. Из короткого объяснения мамы он понял только то, что машина не их, а взятая напрокат, и именно поэтому здесь так воняет. Странно, но когда эта ужасная поездка закончилась, и они наконец-то оказались на улице возле дома, единственное, о чём волновался Леоне: что он не успел сказать Бруно, чтобы тот не ждал его завтра на остановке. Глупо. Смешно. Если бы не ужасная ссора мамы и дедушки, Леоне мог бы назвать эти выходные лучшими за… чёрт знает сколько месяцев. Или даже лет. Это было действительно весело. Они с Буччеллати теперь друзья, верно? Интересно, а их общение в школе тоже изменится? Аббаккио, конечно, нашёл время (и место) думать об этом! Надо идти домой, а не стоять столбом у подъезда. Хотя в Неаполе недостатка в фонарях (как в посёлке) не было, да и ветер холодный дул не так уж сильно, но… Леоне обернулся и наткнулся взглядом на свою маму и Мистера Полли, которые страстно сосались, прислонившись к машине. Фу, ну и гадость! Леоне мгновенно отвернулся и, подхватив свою сумку, быстро зашёл в подъезд, намеренно громко хлопнув дверью.

***

/понедельник, 17 апреля и далее, школьные будни/ Вот всю эту дичь он и имел в виду, когда сказал Бруно, что в его семье «всё сложно». Леоне даже сам себе простыми словами не мог объяснить, что вообще происходит. Да и что будет дальше — хрен его знает. И в школе всё тоже неожиданно изменилось, хотя и нельзя сказать, что в худшую сторону. Сплетни вокруг Аббаккио слегка поутихли — кажется, всем просто надоела эта тема, и лишь несколько идиотов из его класса и из футбольной секции продолжали задирать Леоне, но к этому можно было привыкнуть. По крайней мере, никто больше не пытался поймать и избить его после школы по приколу. И ещё, что странно, Бруно Буччеллати начал всё время подсаживаться к нему на переменах и пытаться поболтать. Да, они, вроде как, подружились — чему Леоне вообще удивлялся? Но он просто не привык, чтобы кто-то обращал на него внимание. А Бруно, кроме того, постоянно оказывался в центре событий, и втягивал туда же Леоне. Каким-то мистическим образом Буччеллати всегда мог придумать, чем занять своё (и чужое) свободное время, будь то болтовня с одноклассниками, обсуждение очередной контрольной или какое-нибудь дурацкое шумное мероприятие в фойе школы. Аббаккио почти скучал по тем временам, когда он мог просто посидеть в угрюмом одиночестве двадцать минут, дожидаясь конца перемены. Но ключевое слово — почти.

***

/в конце учебной недели, пятница 21 апреля. Вечер, когда Бруно уехал в Рим к своей маме, а Леоне остался в Неаполе/ Вечером в пятницу главы семьи — мистера Аббаккио — слава Богу, не было дома. Мама чем-то занималась на кухне, но Леоне не особо интересовался, чем именно. Время от времени звонил телефон, но она сразу брала трубку, и все её разговоры заглушала классическая музыка, льющаяся из проигрывателя. Леоне уже порядком надоела одна и та же композиция, но менять её было лень. Он валялся на кровати и решал домашку по математике. Классика — это, конечно здорово, но… Леоне иногда мечтал о том, чтобы накопить денег и купить себе пластинки с чем-нибудь действительно крутым. Но пока что его единственной возможностью услышать современные рок- и панк-хиты был маленький неформальный магазин неподалёку от школы. Он мог торчать там часами, украдкой поглядывая на новинки и подслушивая то, что играло из подсобки. Леоне обожал постеры и вырезки из журналов, расклеенные по стенам магазина: именно они и вдохновили его когда-то носить только чёрное, а потом покрасить волосы в ярко-фиолетовый. Это так странно — искать и находить что-то родственное в незнакомых лицах и эпатажных образах артистов, чьи песни он даже почти не слышал. Эта связь заставляла Леоне чувствовать себя особенным и наполняла жизнь смыслом, даже когда казалось, что всё катится к чёрту. Вообще-то, этот полуподвальный магазин, а также общение со всякими странными людьми там, было тайной Леоне. Но прямо сейчас он раздумывал о том, чтобы однажды показать это место Буччеллати. Интересно, ему бы понравилось?.. Симфония на пластинке в очередной раз подошла к концу, и Леоне, даже не глядя, ткнул на паузу. Затем встал с кровати, отбросил в сторону тетрадь (математика могла подождать — в конце концов, впереди ещё целые выходные) и поплёлся на кухню, чтобы поставить чайник. Когда он зашёл, мама разговаривала по телефону: — …но мне так одиноко! — она едва ли не плакала в трубку. Леоне даже не надо было принюхиваться или искать глазами бутылку, он мгновенно понял, что она пьяна. — Но ты обещал, что приедешь ко мне… Милый, ты не представляешь, как я устала от всего этого. Я здесь не нужна, понимаешь? Я здесь не нужна, меня никто не любит… Он не мог услышать голос на той стороне, но догадывался, что «милый» — это тот самый «друг», который довёз их до Неаполя в прошлые выходные. Любопытство Леоне заставило его задержался на кухне и слушать дальше. — Ты меня обманывал? Если не приедешь — значит, ты тоже меня больше не любишь! — она в расстроенных чувствах едва не повесила трубку, но что-то её остановило. — Нет… я… я знаю, но… Хорошо, я подожду… сколько?.. Только, пожалуйста… Да, я запомнила, только пожалуйста скажи, что ты меня любишь? На секунду наступила пауза. — Спасибо, милый. Я буду тебя ждать. Что? Нет, прямо сейчас и пойду, не хочу находиться здесь ни единой лишней секунды… Ты не прав, я в полном порядке! Всё, иди, я… Мама повесила трубку и устало прислонилась спиной к стене, а затем и вовсе опустилась вниз, оказавшись на полу. Она прижала колени к груди, уронила на них голову и обняла себя руками — кажется, она совершенно не замечала присутствия сына. Лаура была не в порядке — она, очевидно, допилась до той стадии, когда начала жалеть себя и плакаться по телефону своему горе-любовнику. Она буквально ломалась, выдавливая из себя все эти слёзы и… её слова «меня никто не любит» звучали так искренне, словно не были игрой на публику. Леоне и его мама могли сколько угодно ссориться и орать друг на друга, но в такие моменты он не мог не испытывать к ней жалости. Это всегда выбивало из колеи: ведь обычно Лаура Аббаккио была какой угодно, но не беззащитной и слабой. Но прямо сейчас Леоне чувствовал, что должен помочь ей, какие бы страхи и тревоги не терзали его самого. Так… странно и неправильно, что он должен вести себя «как старший», хотя она — его мать. — Мам? Всё в порядке? Она вытерла рукой слёзы и поднялась с пола, хотя из-за выпитого вина её слегка шатало. — И ты туда же, — она шагнула в коридор, — Леоне, иди… иди в свою комнату. Очень смешно. Он вздохнул, и последовал за ней в коридор. Мама уже накинула свою ярко-красную курточку, и сейчас пыталась застегнуть ботинки, но её координация движений оставляла желать лучшего. Леоне прислонился к дверному косяку и со скептической миной наблюдал за происходящим. Был ли у него хоть какой-нибудь шанс отговорить её? — Мам, уже поздно, — никакой реакции. — Куда ты вообще собралась идти? — Туда, где я кому-то ещё нужна, — неожиданно грубо ответила она, и наконец-то посмотрела на Леоне. — Скажи своему па… — Ничего я ему говорить не буду, — перебил Леоне. — И тебя я одну не отпущу. Пусть этот твой сам сюда прётся, раз ему так сильно надо. Мам, ходить вот так по улице ночью — опасно! — Со мной всё в порядке! — возмутилась Лаура. — Леоне, поверь мне, я знаю, что делаю. Я не могу здесь оставаться! Почему именно сегодня, почему именно сейчас (в семь часов вечера в пятницу) она это осознала — совершенно неясно. Так или иначе, злая и заплаканная, мама Леоне наконец-то справилась с обувью и буквально вылетела в подъезд, хлопнув дверью. Леоне догнал её уже на улице.

***

Два часа спустя ничего особо не изменилось, только на улице резко стемнело. Ночная жизнь в Неаполе била ключом: повсюду светили яркие огни, громко разговаривали люди, играла музыка. Леоне и его мама сидели на скамейке у какой-то площади, и ждали чего-то… вернее, кого-то. Между ними повисло напряжённое молчание: и сын, и мать чего только не успели наговорить друг другу за это время. Неожиданно Лаура увидела что-то на том конце площади, резко поднялась и помчалась вперёд. Леоне только закатил глаза на это пьяное ребячество и, сунув руки в карманы, не спеша поплёлся в том же направлении. Издалека он прекрасно видел, как его мама едва ли не рухнула в объятья своего ухажёра, а потом они целовались так, будто не виделись целую вечность, а не каких-то пять дней. В прошлый раз Леоне не удалось как следует рассмотреть этого Мистера Полли — в машине было темно, да и мысли были заняты другими вещами. Осталась только стойкая ассоциация с вонючим одеколоном. Но сейчас подросток ясно видел, что мамин любовник — обыкновенный мужлан, такой же, как отец Леоне. И никакая мишура (вроде модной рубашки) не могла скрыть его простоватую натуру и грубые манеры. Он даже внешне напоминал мистера Аббакио: тоже высокий и загорелый, тоже с неопрятной короткой стрижкой, и явно привык работать руками. Леоне и так не собирался ему доверять, но теперь убедился окончательно. — Лаура, милая… Я думал, мы договорились, что ты придёшь одна? Н-да, его неприязнь, похоже, была полностью взаимна. — О, не обращай внимания. Я просто не смогла от него отвязаться, мой сын ужасно упрямый ребёнок… — пробормотала Лаура так, словно его здесь вообще не было. И это он-то — упрямый ребёнок? — А ты, — резко выпалил Леоне, некультурно тыча пальцем в Мистера Полли, — какого хрена ты ей сказал одной сюда переться?! Ты слышал, как она пьяная в хлам двух слов связать не могла! Мужчина бросил на него совершенно нечитаемый взгляд. Ха! Как будто Леоне такое могло испугать! — Леоне! — возмутилась Лаура. Но сын её уже не слушал: он яростно сжал кулаки и, развернувшись, зашагал прочь. — Иди к чёрту, — пробормотал он. И добавил громче: — Разбирайтесь теперь сами, а я домой! Он услышал позади быстрые шаги, но не обернулся, и зря: через секунду его грубо схватили за плечо, заставив остановиться. Леоне инстинктивно сжался, почти готовый к удару или пощёчине. Но услышал только строгий вопрос: — И куда это ты собрался, молодой человек? Уже слишком поздно, чтобы гулять по улице без взрослых. Леоне (всё ещё немного испуганный) отшатнулся, но больше не пытался убежать. Мистер Полли почти сразу его отпустил, так что теперь они замерли в паре метров друг от друга и оба упрямо хмурились. Никто не собирался отводить взгляд. — И что вы тут устроили? — устало спросила мама Леоне. Цокая каблуками, она подошла ближе, и остановилась ровно между ними. Кажется, алкоголь начал потихоньку выветриваться, потому что её речь звучала куда адекватнее, чем два часа назад. — Полли, дорогой, пожалуйста, просто оставь ребёнка в покое. А ты, солнце моё, мог бы и повежливее себя вести. Леоне на это только фыркнул и закатил глаза. Нет, мама явно ещё пьяна: на трезвую голову она его «солнцем» никогда не называла. — Кажется, у меня есть отличная идея, которая устроит всех, — продолжила ворковать Лаура. Она очень навязчиво взяла Мистера Полли за руку и прислонилась к его плечу. Леоне было тошно (и до смерти неловко) на них смотреть. — Мы ведь всё равно собирались погулять по Неаполю, верно, Полли? Давайте все вместе дойдём до квартиры, чтобы Леоне не пришлось идти одному, и проблема решена. О, так он теперь «проблема». Просто замечательно. — Прости, милая, мы не можем так рисковать. Ты сама знаешь, нам нельзя попадаться на глаза твоему мужу или соседям, — напомнил ей Мистер Полли. Леоне уже догадывался, что он скажет дальше. В конце концов, этот вариант напрашивался с самого начала: они просто отправят его одного домой, и плевать, что идти почти час, а квартира находится в не самом благополучном районе. Приятного мало, но Леоне не впервой возвращаться домой по тёмным улицам… — Будет лучше, если мы погуляем все вместе, а потом вы с Леоне пойдёте домой, — неожиданно заявил Мистер Полли. Он снова бросил взгляд на Леоне, но уже без прежней враждебности, и обратился к нему: — Договорились? — Ладно, — парень пожал плечами. Это не означало, что они с маминым хахалем нашли общий язык. Это было даже не перемирие. В итоге Леоне просто испортил им свидание, потому что весь вечер неловко таскался хвостиком за этой сладкой парочкой. Хотя в его присутствии мама и Мистер Полли больше не целовались, только невинно держались за ручки, Леоне, разумеется, чувствовал, что он им мешает.

***

Уже почти ночью, намотав несколько кругов по шикарно освещённым центральным улицам, они вернулись обратно в спальный район. До дома, где жили Аббаккио, идти оставалось всего минут пять, и в этот момент взрослые решили попрощаться. Неожиданно Мистер Полли заявил, что хочет поговорить с Леоне. — Послушай, — медленно начал мужчина и попытался положить руку ему на плечо, но Леоне отшатнулся. Это был не страх, а просто неприязнь и недоверие. — Ты взрослый парень, Леоне, и я прошу тебя об одолжении… — Да не буду я никому ничего говорить, — он закатил глаза. — Мама тоже просила. Больно надо мне на вас стучать. — Вот и славно, — Мистер Полли натянуто улыбнулся.

***

/понедельник, 24 апреля/ Вечером в воскресенье, через два дня, это обещание стоило Аббаккио неприятной ссадины на подбородке, но возможно, он бы и так её получил. По крайней мере, следующее утро (как и все школьные будни в последнее время) началось с солнечной улыбки Бруно, когда они встретились возле школы перед первым уроком и вместе пошли на математику. Какая бы странная хрень ни творилась в семье Леоне, и в каком бы отвратном настроении он ни прибывал, но уже через несколько часов в компании Буччеллати он умудрился забыть совершенно обо всём. Время до конца уроков пролетело незаметно, и вот уже даже несчастная математика осталось позади, но Аббаккио предстояло ещё одно испытание: спуститься на первый этаж по переполненной школьниками лестнице. В процессе они разминулись с Буччеллати, так что теперь Леоне всерьёз опасался не найти друга в этой толпе. Ещё и их тупые одноклассники… — Аббаккио, смотри, куда прёшь! На него буквально налетел Анджело, так что Леоне прошлось схватиться за перила, чтоб не навернуться на чёртовой лестнице. Это было бы просто идиотское падение. Что ж, Леоне к такому привык. Он даже не особо удивился, когда через секунду какой-то другой парень выдернул у него из рук сумку и зашвырнул её прямо на ступеньки, под ноги снующим туда-сюда школьниками. — Чёрт! Блять! Аббаккио даже не успел оглянуться и понять, кто это сделал — надо было бежать спасать свои вещи, пока их просто напросто не растоптали бешеные пятиклашки. И Леоне действительно уже попрощался со своей (милой сердцу, тёмно-серой и с заклёпками) сумкой, но на помощь неожиданно пришёл… Буччеллати. Конечно — он всегда оказывался в нужном месте и в нужное время. Лавируя между школьниками, Бруно быстрее добрался до сумки и поднял её, а вскоре — вернул Леоне. — Всё в порядке, смотри, ничего даже не выпало, — успокоил его друг. — Вот попадутся мне ещё эти придурки! Анджело не отделается сломанными пальцами… — Пойдём отсюда, — Леоне забрал свою сумку, — с меня хватит этих тупорылых лестниц… Кстати, Буччеллати. Спасибо.

***

— Хочешь, зайдём за мороженым? Уже через десять минут школа осталась далеко позади. Ярко светило весеннее солнце — совсем не такое, как летом, не удушающе-жаркое, а приятное, тёплое и почти невесомое. Город вокруг оживлённо шумел, мимо проезжали автомобили, на тротуаре толпились всякие школьники, старушки, туристы и мамы с детьми — те, у кого рабочий день уже закончился. Но, не обращая внимания на весь этот хаос, двое друзей петляли по улицам, иногда сворачивая во дворы. У них было полно времени, до автобуса Бруно едва ли не час, а Леоне не спешил домой. — За мороженым? — усмехнулся Леоне. — Тебе пять, или что? — Что за глупые стереотипы, что мороженое могут есть только дети? — возмутился Бруно. Но Леоне не выглядел убеждённым, и Буччеллати попробовал другой подход: — Да ладно тебе, я угощаю! Весна, в конце концов. Пф, «весна» — гениальный аргумент, конечно. Как будто мороженое нельзя есть в другие времена года! А, впрочем, не важно. Леоне пришлось согласиться, потому что он не собирался всю дорогу спорить с упрямым Буччеллати о том, кто и когда может или не может есть мороженое. На следующем повороте они свернули на тенистую аллею, в конце которой виднелся магазинчик мороженого — Леоне помнил это место ещё с раннего детства, когда он постоянно гулял здесь вместе с бабушкой. Каким-то образом разговор зашёл про те самые годы и детские страшилки: вроде приведений, гигантских пауков и мышей-вампиров. Пока они выбирали мороженое (Бруно взял шоколадное, а Леоне — ягодное), Буччеллати рассказал, как отец пугал его Гигантским Сомом — который, конечно, жил под скалой и ел непослушных детей. — А мне в детстве читали криминальные хроники, — Аббаккио недобро усмехнулся. — Чтобы я ни за что не пытался гулять по ночам или уйти один из дома. Например, была история про маньяка-педофила, который изнасиловал троих детей, а потом разделал их на куски. И каждый кусок завернул в отдельный пакетик, и сложил в холодильник… приятного аппетита, Бруно. — Да иди ты! — Буччеллати, и правда, скривился и даже перестал есть. Но, похоже, он просто обдумывал план мести, потому что вскоре на его лице появилась нехорошая ухмылка: — А знаешь, какой у меня был самый жуткий страх детства? Что если после купания в море не помыть уши… один раз, второй… однажды в ушах могут завестись… РАКИ! Он буквально набросился на Леоне и схватил его за плечи — в процессе едва не уронив на него рожок с мороженым. — Что?! Какие, блять, раки?! — Морские! — он по-идиотски заржал и ещё раз толкнул Аббаккио. Боже, этот Бруно просто …! Слов нет, какой придурок. Леоне, конечно, тоже громко рассмеялся — кажется, впервые за сегодня. Но (видимо, из-за резкой улыбки) свежий синяк на подбородке вдруг напомнил о себе внезапной, обжигающей болью, и Аббаккио зашипел, стиснув зубы. Боль быстро прошла, но момент был безвозвратно упущен: Бруно тоже резко замолчал и, казалось, внимательно его изучал, пытаясь понять, что произошло. — А, забей, это ерунда, не… Он отвёл взгляд и не договорил. Буччеллати неожиданно шагнул вперёд, практически вплотную и… ткнул в него мороженым. Прямо в злосчастную ссадину. — Ты что делаешь, придурок?! — возмутился Леоне, тут же отпихивая его в сторону. Просто прекрасно! Теперь у него весь подбородок измазан в шоколаде, а Бруно ещё стоит и ржёт! — Лёд прикладываю! — Какой нафиг лёд?! — Леоне стёр след от мороженого тыльной стороной ладони. Это просто… Бруно просто охренел, это точно! На секунду промелькнула мысль — в качестве мести ткнуть (или даже швырнуть!) в него своим мороженым, но Леоне быстро передумал. Слишком вкусное мороженое, чтобы его на всяких идиотов переводить. — Когда холод прикладываешь, это от боли помогает, — заявил Бруно, совершенно невинно улыбаясь. Леоне только раздражённо вздохнул, но злость на друга неожиданно отступила. На самом деле… так глупо. Эта фраза — про «от боли помогает» — внезапно задела его за живое, так что на секунду он просто поражённо замер. Когда в последний раз кто-то беспокоился о том, что ему больно? А эта хрень, которую сделал Бруно в попытке его приободрить — так по-дурацки, наивно, по-детски… и трогательно. Леоне полностью погрузился в свои мысли, и даже не заметил наступившей неловкой паузы в разговоре. Несколько минут они просто шли рядом и молча доедали мороженое. Маленькая аллея осталась позади, теперь они оказались на самом обычном тротуаре. Дальше по этой улице находилась автобусная остановка. — Всё… очень плохо? — как-то неловко спросил Бруно. — О чём ты? — Тебя бьют дома. Вот так просто. Только что всё было в порядке, но стоило Леоне услышать эти слова, он тут же почувствовал тошнотворный страх и, неожиданно — желание убежать. Почему-то Аббаккио даже подумать не мог, что Бруно сейчас поднимет эту тему. Мысли спутались — нет, он не был готов говорить. — Не… — что он собирался отрицать? Или Леоне пытался соврать? — …это не твоё дело. Почему он отшатнулся? Почему отступил назад, чего он испугался? Ведь прямо сейчас Аббаккио мог бы рассказать обо всём, выплеснуть из себя эту боль, что терзала его годами. Но прошлый опыт подсказывал, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Его просто посчитают слабаком, как всегда. Это и так было… постыдно и унизительно — что Буччеллати сам обо всём догадался. Попытки рассказать кому-то никогда не приводили ни к чему хорошему. С чего вдруг всё будет иначе в этот раз? В лучшем случае Бруно его пожалеет, в худшем — поймёт, наконец, с каким ничтожеством его угораздило подружиться. — Леоне! Прости! Прости, пожалуйста! Я не подумал… я не имел в виду… ты можешь ничего не говорить, — быстро, но совершенно растерянно попытался извиниться Бруно. Это только ещё больше сбивало с толку. Когда Леоне снова сделал шаг назад, Бруно вдруг протянулся к нему и схватил за руку. Не резко, а, наоборот, как-то успокаивающе, хотя пальцы у него были холодные — всё из-за мороженого. — Это правда, — сказал Леоне, чувствуя полное бессилие, — это отец меня избивает, когда пьян. «Ты это хотел услышать? Теперь доволен?!» Но Бруно всё ещё сжимал его ладонь в своих руках, и желание убежать исчезло само собой. Почему-то такое простое и банальное действие ошеломляло, но Леоне правда ни с кем не держался за руки, наверное, целую вечность. Кажется, он скучал по этому чувству. Контакт кожа-к-коже, холодные пальцы, безопасное прикосновение, а напротив — знакомый взгляд синих глаз. Лицо Бруно выражало смятение: похоже, он не ожидал, что Леоне так резко отреагирует. — Никому об этом не говори. Буччеллати, я серьёзно. Просто забудь нахрен. — Хорошо, Леоне. И прости ещё раз. — И не надо меня жалеть! Бруно отвёл взгляд и кивнул. Оба замолчали, потом отпустили друг друга: стоять посреди улицы и молча держаться за ручки, всё-таки, странно — мягко говоря. Хотя Леоне потом ещё несколько долгих секунд чувствовал пугающую пустоту там, где только что были пальцы Бруно. Зачем он вообще всё это начал? — Леоне, ты пробовал поговорить с кем-нибудь, или обратиться за помощью? К учителям… или позвонить в полицию?.. — Бруно, — он стиснул зубы. — Не надо. Закрыли тему. Я не хочу об этом говорить. Он не хотел и не мог. Бруно ещё раз извинился. Мимо них редко, но проходили другие люди: случайные прохожие, туристы, другие школьники. Леоне казалось, что тягостное молчание длится целую вечность, и он уже собирался просто развернуться и уйти домой (сбежать, как всегда), но Бруно его негромко попросил: — Можешь проводить меня до остановки? Я больше не буду ни о чём спрашивать, честно. Леоне вздохнул, но согласился. По какой-то причине Бруно было важно, чтобы их разговор не оборвался вот так, на неприятной ноте — хорошо, Леоне мог ему подыграть. Хотя вернуться обратно к беззаботной болтовне у них, конечно, не вышло — в итоге Бруно и Леоне просто шли рядом, но каждый размышлял о чём-то своём. — Ты на меня не обижаешься? Леоне вздохнул. Он действительно злился, но… наверное, не на Бруно. Наверное, на себя. — Нет. — Нет — обижаешься, или нет — не обижаешься? — Нет, не обижаюсь, — вот сейчас он действительно скрипнул зубами, — Бруно. Леоне видел, что автобус почти приехал, а народ на остановке оживился. Бруно неловко улыбнулся: — Тогда увидимся завтра перед школой? — Ага. Увидимся. И на следующий день они действительно встретились возле кустов, как обычно — за полчаса до первого урока. Леоне больше не злился, а Бруно ещё издалека, завидев его, выкрикнул своё привычное «Эй, Аббаккио!». Так начиналось почти каждое утро, и, по иронии судьбы, утро второго мая — тоже. Хотя после тех ужасных выходных Аббаккио действительно казалось, что ничего уже не будет как прежде.