Дом на побережье

/несколько дней спустя, вечером в пятницу 28 апреля/ Обычно Леоне стремился находиться где угодно, но не дома. Однако вечером приходилось возвращаться, и тогда он сидел в своей «комнате» — пространстве, отгороженном шкафом — как на иголках, ожидая неприятностей в любой момент. Впрочем, в середине недели отец напивался редко, и обычно не впадал в то невменяемое агрессивное состояние, которого больше всего опасался Леоне. В середине недели всё было почти нормально. Крики, ругань, ссоры родителей — ко всему этому можно даже привыкнуть, хотя легче со временем не становилось. Пятница была долгожданным затишьем, единственным мирным днём в череде нервотрёпок и скандалов. Но затишьем — перед бурей. В очередную пятницу вечером Леоне, как обычно, бездельничал и слушал музыку из проигрывателя. Длинные выходные не предвещали ничего хорошего. Он лежал на кровати и думал об их с Бруно сегодняшнем разговоре, о том, где можно погулять в окрестностях школы, о контрольной по алгебре, оценки за которую станут известны во вторник… думал обо всём сразу и ни о чём конкретном. Он слышал, как на кухне мама болтала по телефону. Спустя какое-то время она зашла в комнату и неожиданно заговорила с ним. — Леоне? Будь добр, отвлекись на секунду. Необычное начало разговора настораживало. Леоне сел ровно и выключил музыку, а затем выжидающе посмотрел на мать. Она казалась задумчивой — интересно, о чём они там с Мистером Полли опять болтали чуть ли не целый час? И ещё — явно не пьяной, даже какой-то собранной. — Прости за прошлую пятницу, — мама отвела взгляд, когда Леоне откровенно удивлённо на неё вытаращился, — и спасибо, что никому ничего не сказал. Возможно, Леоне только что начал верить в НЛО. Единственное разумное объяснение происходящего: его мать похитили инопланетяне, а вместо неё прислали робота-двойника. Бракованный образец, очевидно, и нехило так сбоящий. — Не думала, конечно, что ты сдержишь слово, — продолжила Лаура. Ладно, теперь это больше похоже на неё. — Леоне, ты нам очень помог. Хотя твой отец и без того мне проходу не даёт: должно быть, кто-то из соседей ему всё же сказал, или этот ревнивый мудак сам додумался. Теперь он всё время грозится добраться до моего Полли… впрочем, ты сам слышал. Леоне слышал: в последнее время мама не ночевала дома, а в те редкие моменты, когда приходила, тут же начиналась ругань. Отец обвинял её во всех смертных грехах, грозился убить (сжечь, если точнее) и её, и предполагаемого любовника. И без того патологически ревнивый, Пьетро Аббаккио совсем слетел с катушек, как только появился реальный повод сомневаться в верности жены. — Ладно, — кивнул Леоне. — Э-э-э… пожалуйста. Тебе ещё что-то от меня надо? — Хотела поговорить об этих выходных, — прямо ответила она. — Я помню, как в прошлый раз ты закатил истерику, когда… — Мам, вот только не начинай опять об этом! В прошлый раз, когда она сбежала из дома на выходные и не взяла с его собой, они поругались, мама могла бы об этом и не напоминать. Леоне тогда послал её к чёрту и самостоятельно уехал в посёлок, и тем самым (случайно, конечно) поспособствовал раскрытию её маленькой тайны. Потом дед наорал на маму, все переругались, и Леоне до сих пор чувствовал вину за тот инцидент… После всего этого поездка в посёлок к бабушке и дедушке не казалась хорошей идеей. Особенно, если мама будет там. Он собирался отказаться. — Ничего я не начинаю, — Лаура недовольно цокнула языком. — Я поговорила с Полли, и в этот раз… — А при чём тут он? — Ради Бога, дослушай сначала, неблагодарный ребёнок! — Да мне итак всё ясно: можешь не беспокоиться и валить со своим Мистером Полли хоть на край света, я не собираюсь тебе в этом мешать. Мне прошлой пятницы хватило, — Леоне едва не скривился, вспомнив о том вечере. Вот только выходных в компании мамы и её любовника ему не хватало. — Леоне, — осуждающе протянула Лаура, — я к тебе по-хорошему, а ты… — Да ничего мне не надо, мам! — возмутился Леоне, которого этот разговор начал откровенно бесить. Чего она вообще от него хотела? — Значит, не брать тебя с собой? — А я похож на какого-то кота в переноске или чемодан с ножками? Мам, просто делай, что хочешь, — Леоне отвернулся и демонстративно щёлкнул «play» на проигрывателе. Какой толк с ней вообще разговаривать, если мама всё равно всё сделает по-своему? — Ну и прекрасно, — она раздражённо вздохнула, — я вернусь во вторник, и тогда мы серьёзно поговорим! Бросив в него этой странной угрозой, Лаура резко развернулась и ушла в другой конец комнаты, рыться на своём туалетном столике. По крайней мере, на приборку не было похоже: она просто высыпала всю свою косметику из ящика и теперь перебирала её, кое-что отбрасывала в сторону, другое — складывала в сумочку. Честно говоря, Лаура выглядела так, будто собирала самые важные вещи… чтобы сбежать. Леоне отвёл взгляд от её странных метаний по комнате (теперь мама рылась в шкафу) и отбросил прочь идиотские подозрения. Сбежит она, как же. Что касалось выходных — он старался об этом вовсе не думать. Сейчас, когда эмоции отступили, Леоне начал сомневаться в своём решении остаться дома. Если честно — он боялся. И если бы не болезненная гордость, которая не позволяла извиниться и снова поговорить с мамой, он, возможно, изменил бы своё решение. Да нет, что за глупость. В конце концов, это только три дня. Просто три дня, которые надо пережить. Дальше — снова школьные будни в обществе Буччеллати, ссоры родителей по вечерам, редкие поездки в посёлок. Но тошнотворная тревога всё равно его не покидала: кружила на краю сознания, не давала сосредоточиться на музыке или даже чтении. Сам того не замечая, Леоне раскусывал до крови губы и нервно скручивал пальцы до боли в суставах. За окном медленно темнело, мама ушла (он даже не попрощался, а она хлопнула дверью), а он почти дочитал роман в тщетных попытках отвлечься.

***

— ЛАУРА! Проклятая шлюха! Громкий пьяный вопль заставил Леоне вздрогнуть от страха и проснуться. Судя по всему, раннее утро (уже светало — так что, может, часа четыре) и отец только что вернулся со своей попойки. Грохот в коридоре не предвещал ничего хорошего. Хлопнула дверь, что-то упало в прихожей, отец проорал что-то ещё. Первым порывом Леоне, когда он проснулся в страхе, было спрятаться под кровать, словно ему снова лет десять. Но и тогда не особо помогало: его вытаскивали и швыряли на пол, орали и поливали грязью за трусость, потому что прятаться, плакать и вопить, как резаный — это не по-мужски, и он ведёт себя, как девчонка. Больше Леоне не прятался, хотя и сейчас крики отца заставляли замереть от страха. Он сжался, и, как загнанный в угол кролик, старался даже не дышать. Может быть, пронесёт. Он думал и о других вариантах: в крайнем случае, можно сбежать в подъезд и попытаться спрятаться там. — Лаура, чёрт тебя дери! Куда ты опять свалила, ебаная… Что, неужели боишься сказать мне об этом вслух?! Прямо в лицо бы сказала, раз такая бесстрашная! Как ты посмела… когда я найду тебя и эту мразь, вы оба… Крики не прекратились, но теперь звучали из кухни. Свет в коридоре так и горел — он неприятно бил по глазам Леоне, даже сквозь одеяло и зажмуренные веки. Впрочем, даже если бы не свет, он бы вряд ли теперь смог уснуть. Леоне прислушивался к каждому звуку: на кухне что-то упало и разбилось. Отец громко ругался на Лауру, которой здесь не было, иногда поминая недобрым словом и Леоне, но, в конце концов, замолчал — видимо, отрубился. Когда Леоне поднялся с постели, часы показывали пять утра. Он практически бесшумно оделся, а проходя мимо кухни, мельком туда заглянул, и скривился от увиденного. Пахло блевотиной и алкоголем. Что-то из бутылки разлилось по столу и капало вниз. Отец уснул на полу, рядом с ним повсюду валялись какие-то разорванные листы бумаги… что, неужели, исписанные текстом? Так вот о чём он орал ночью? Неужели мама решилась послать его, но не лично, а — в письме? Больше Леоне не рискнул задерживаться — он вышел на улицу, где ещё только светало. До рассвета, должно быть, осталось недолго, но прямо сейчас утренняя прохлада заставила Леоне мелко задрожать и стиснуть зубы. Ветер пронизывал до костей. Радовало хотя бы то, что скоро, с восходом солнца, обязательно потеплеет.

***

Ноги сами несли его знакомым маршрутом — на стадион. Леоне действительно любил футбол. Ему нравилось, как бег и азарт разгоняют по венам кровь, как удачный манёвр в одночасье способен привести команду к победе, как на поле все неожиданно оказываются равны и стоят друг за друга горой. Ему нравилось быть частью команды. Хотя вне поля он едва их выносил… всё-таки Леоне скучал. Такое странное чувство. Он вспомнил внезапно, что давно, лет девять или десять назад… Когда он был совсем ребёнком, когда всё ещё только начало разваливаться, и семья, в которой были проблемы, всё ещё была семьёй — когда-то он с нетерпением ждал утра субботы. Родители вставали поздно (он изнывал от скуки, ожидая их пробуждения), но зато потом, ближе к обеду, они с папой выходили во двор, чтобы поиграть в мяч. Когда Леоне было лет пять, это всё началось как глупая игра, перекатывание мячика туда-сюда. Потом, лет в восемь, когда он, по мнению папы, «дорос» до настоящего футбола, ему объяснили основы. Теперь можно было бегать и гонять мяч в компании других детей, но маленькому Леоне всё равно больше нравилось играть с папой. Хотя тот и ворчал, что эта возня лишь отнимает его время. Потом отец начал пить, а мама всю субботу отсыпалась после своих ночных похождений, и поэтому утренние часы стали гораздо тоскливее. А в десять лет Леоне впервые отвели в спортивную секцию, и ему снова стало весело. На какое-то время. Утро сегодняшней субботы началось и продолжилось на улицах Неаполя, которые никогда не были полностью пустыми, даже в пять утра. Когда Леоне дошёл до школьного стадиона, он просто взглянул на него через забор (пусто, конечно), развернулся и продолжил идти, куда глаза глядят. Хотелось потеряться. Но он слишком хорошо знал эти улицы. Город словно поймал его в топографическую ловушку: всё вокруг казалось знакомым, и Леоне слишком хорошо помнил каждую из свороток, каждый проулок или перекрёсток. Улицы Неаполя в его голове превращались в стройные чернильные линии, как на дедовской карте. Он вернулся домой вечером, голодный и уставший.

***

/вечер субботы, 29 апреля/ — Леоне? Едва Леоне шагнул на порог, его окликнул отец. Причём странным голосом: не пьяным, и не сердитым, а как будто… растерянным? Словно он забыл о существовании собственного сына. Честно говоря, Леоне хотел бы, чтобы так и было. И он надеялся, что этим вечером отец тоже куда-нибудь уйдёт. Приветствие осталось без ответа. Леоне окинул осторожным взглядом прихожую и край комнаты, который был отсюда виден, и только потом разулся и скинул ветровку. Судя по всему, что-то случилось. Кухня (куда он тоже мимоходом заглянул) теперь выглядела куда чище: ни осколков стекла, ни пролитого алкоголя, ни грязных тарелок на столе и в раковине. Пол вымыт. Окна все были закрыты, и в воздухе застыл запах сигаретного дыма, хотя мама запрещала курить в квартире. — Леоне, иди сюда. Поговорить надо. Он поднялся с дивана, а Леоне замер где-то в дверном проёме. Подсознательно он уже продумал варианты отступления, хотя отец выглядел адекватным и трезвым — редкое состояние для него. — Ты знаешь, куда сбежала твоя мать. Это был даже не вопрос, а Леоне интуитивно насторожился, когда отец подошёл совсем близко. Рука легла на плечо. Леоне хотел отстраниться, хотел даже сбежать обратно на улицу, но почему-то замер в тихой, безмолвной растерянности. Слишком близко, слишком страшно и непривычно. Рука на плече — тяжёлая и какая-то горячая, высокий силуэт заслонил свет лампочки, слишком сильно (до тошноты) пахло сигаретами и одеколоном. Но трезвый отец, его мягкий и вкрадчивый голос, доверительные интонации — всё это пробуждало в Леоне детские воспоминания и детские же желания. Сделать, что просит папа, чтобы заслужить его похвалу и одобрение. Угодить. Стать наконец-то любимым сыном. — Нет, без понятия. Это — неправильный ответ, и Леоне ожидал заслуженного толчка или удара, может быть — крика или ругани, но папа… просто рассеянно улыбнулся, похлопал по его плечу своей громоздкой и слишком тёплой рукой, и подтолкнул к кухне. — Да и похер. Пойдём, всё-таки, потолкуем. Он говорил со знакомым деревенским акцентом, конечно, вставляя мат через фразу, но без агрессии. Такая вот манера речи, которая с детства казалась Леоне очень забавной. А мама всегда на это сердилась. — Ты же в курсе, что твоя мама решила нас с тобой бросить? «Только тебя» — хотел ответить Леоне, но почему-то осёкся. Они наконец-то дошли до кухни, и папа поставил чайник, положил на стол какое-то печенье и сел на табуретку рядом с Леоне. Всё ещё слишком близко и слишком навязчиво. К тому же, Леоне не знал наверняка. Мама раньше ему уже врала — и про поездки в посёлок, и про «друга» и про то, где провела выходные. Мог ли он быть уверен, что она сдержит своё «вернусь во вторник, и мы поговорим»? Или что она вообще за ним вернётся? — Ну, Леоне, чего воды в рот набрал? Она тебе по мозгам съездила, сказала ничего не отвечать, да? Боится, сука такая, что я найду её и этого… Знаешь, что твоя мать мне в письме написала? Что бросает меня, потому что я пью! Что жизнь её эта достала! Перемен захотелось ей, ишь ты! — отец так увлёкся рассказом, что его, казалось, вообще не волновало напряжённое молчание Леоне. И при всём при этом он ни на секунду не прерывал зрительного контакта, и этот взгляд, словно невидимая цепь, удерживал подростка от резких движений и слов. Казалось, стоит Леоне дернуться, и этот человек — настоящий папа, ожившее воспоминание из детства — просто исчезнет, а на смену ему явится пьяное чудовище. — Твоя мать такая трусиха, даже не решилась сказать мне в лицо, что уходит. А я столько для неё сделал! Знаешь, во сколько мы поженились? Мне было двадцать, а ей — только-только восемнадцать. И с тех пор я ни дня не заставлял её работать! Ни дня! Она делала, что хотела, жила на мои деньги. Я спас её от побоев папаши, этого старого мента. Лучшие годы потратил на вас с ней, и что я в итоге получил? Записку? Она даже… даже не извинилась, будто это я один во всём виноват. Его интонации к концу стали тусклее и тише. Леоне не знал, что ответить, и даже куда девать взгляд. Он рассматривал всё: от жёлто-серых обоев, до пятен на белой майке отца или его короткой стрижки — но не хотел смотреть в неожиданно грустные тёмные глаза. Про себя он думал: «Заслужил», но возражать не смел. Да и смысл? — Леоне. Сын, — неожиданно обратился к нему отец, — ты послушай меня. Просто назови адрес, и всё. Я же по глазам вижу, что ты знаешь! — Не знаю. — Ты ведь понимаешь, что если так всё оставить, она уйдёт? Твоя мать нас бросила, неужели не дошло ещё! — он резко повысил тон, и Леоне инстинктивно отшатнулся. Заметив его реакцию, папа вдруг пошёл на попятную: — Прости, само вылетело. Лео, так ты помогаешь мне, или как? Я собираюсь вернуть её, из-под земли достать, но вернуть обратно, пока она всё ещё моя жена. «Лео» — дурацкая детская кличка, но Леоне почему-то вздрогнул, когда услышал её. Так звал его только папа, и очень, очень давно. — Я не смогу тебе никак помочь, я же сказал, — медленно ответил Леоне, пытаясь незаметно отодвинуться от него. — Мне они ничего не говорили: никаких адресов, номеров телефонов или ещё чего-то. Машина была арендованная. Я… ты никак не сможешь найти П… его или маму, если она сама не вернётся… я даже имени его не знаю, честно! — Не ври своему отцу! — он вдруг ударил кулаком по столу, и Леоне испуганно вздрогнул и мгновенно вскочил на ноги, ожидая, что следующий удар может прилететь по нему. — Я всё равно верну Лауру! Я найду её и этого ублюдка, и я убью его! — Ты сбрендил, — практически прошептал Леоне, и отец, его, к счастью, не услышал. — А если мне не удастся, это сделаешь ты, — он буквально выплюнул эту фразу, — ты убьёшь его, Леоне, или ты мне больше не сын. Что. Леоне резко остановился на полпути в коридор. Всё происходящее просто в голове не укладывалось. Он медленно обернулся и спросил «Зачем?», хотя в голове крутились сотни других вопросов. — Этот ублюдок разрушил нашу семью, как ты не понимаешь?! Отца буквально трясло от ярости, так что лицо и сжатые кулаки налились кровью. Это было страшное и отвратительное зрелище, и Леоне замер посреди кухни, не зная, куда деваться. Отец неожиданно сам вскочил с табуретки и бросился вон, оттолкнув его с дороги. Подросток врезался спиной в холодильник, но устоял на ногах. — Надеюсь, ты меня понял, — выкрикнул он, даже не обернувшись. — А сейчас — я пойду её искать. И если найду, этой блядской женщине мало не покажется… А ты — не смей на ночь глядя никуда уходить! Ясно тебе, Леоне?! — …ясно. Входная дверь хлопнула, пожалуй, слишком громко для десяти часов вечера. Леоне просто стоял посреди кухни и смотрел в пространство — сверлил взглядом темноту коридора, словно отец мог внезапно оттуда вернуться. Этот странный разговор оставил внутри неприятный трепет и целый ворох непонятных мыслей. Леоне понял, что не зря боялся оставаться с ним наедине в выходные. Но он ещё не знал, что худшее — впереди.

***

/воскресенье 30 апреля/ К счастью, наутро отец так и не вернулся. Куда он вообще девался — Леоне не особо волновало. Главное, чтобы действительно не добрался до мамы и её любовника… но шансов, по правде говоря, у этого сумасшедшего было немного. Поскольку в квартире снова воцарилась тишина и пустота, Аббаккио не спешил никуда уходить: мало ли, вдруг Бруно позвонит (он дал ему номер домашнего телефона) или даже сам зайдёт за Леоне, чтобы потом вместе пойти гулять по Неаполю? Но нет, ни того, ни другого не произошло. Хотя воскресенье всё равно выдалось спокойным, и Леоне не жаловался на одиночество. Правда, смутная тревога его всё равно не покидала: слова отца, сказанные накануне, намертво засели в голове. Ладно, все эти разговоры об убийствах («Ты убьёшь его, или ты мне больше не сын») просто вызывали ужас и неприятие. Но почти так же сильно, как бредни отца, Леоне пугала его собственная реакция на всё это. Почему этот разговор в его сознании вызвал такой сильный диссонанс? Почему ему хотелось плакать от одной лишь мысли о временах, когда в их семье всё было в относительном порядке (лет десять назад, не меньше), а папа называл его «Лео» и играл с ним в мяч во дворе перед домом? Почему ему хотелось вернуться назад, в прошлое? Почему ему казалось, что если сейчас мама волшебным образом отыщется, и родители помирятся, то всё снова станет нормально, как раньше? Почему ему казалось, что если он сделает то, о чём… Нет. Он схватился за голову и театрально рухнул на диван, пользуясь тем, что всё равно его никто не видит. — Господи, что за ужас? Это… блять. Просто жесть. Это не по-настоящему. Но: тёплый грустный взгляд, неловкая улыбка, чудаковатый акцент, и, самое главное — рука на плече. Всё это вызывало не только отторжение, но и… тоску? Леоне хотел быть любимым сыном — себе-то он мог в этом признаться. Он хотел оправдать ожидания отца и готов был почти на что угодно, чтобы заслужить его любовь. Это желание таилось где-то внутри годами — но сейчас, стоило лишь случиться этому безобидному разговору, как оно всплыло наружу, словно уродливое масляное пятно из-под толщи воды в море… Тьфу ты, и откуда Леоне нахватался этих рыбацких метафор? Неужели от Буччеллати?

***

/понедельник, 1 мая/ Понедельник первого мая прошёл также мирно. Леоне сходил в магазин за едой, но не стал задерживаться на улице надолго: толпы народа его пугали и раздражали. Отец так и не появился, даже к вечеру (видимо, отоспался где-то в другом месте, хрен его знает где). Леоне выкинул из головы глупые опасения, и мысленно уже жил в следующем дне: предвкушал встречу с Бруно, болтовню в «курилке» возле кустов, любимый урок литературы, разговоры на переменах и посиделки в столовой. Вечером накануне второго мая ему почему-то совсем не хотелось думать о плохом. До лета остался всего месяц, и Леоне, впервые за долгое время, с нетерпением ждал каникул. Хотя сначала, конечно, придётся попотеть на экзаменах… но зато после — три месяца свободы, и у него наконец-то есть замечательный друг, с которым хотелось бы провести это время. Уж летом-то они с Буччеллати придумают что-нибудь грандиозное! А даже если и нет — просто видеться с ним каждый день, дурачиться, ловить крабов и смотреть кино — уже звучало как отличный план. У хорошего настроения Леоне случились неожиданные последствия: он решил подкрасить волосы. Фиолетовый цвет с двадцать пятого марта практически полностью вымылся, и теперь, стоя в ванной перед зеркалом, он придирчиво дёргал и рассматривал бледные-бледные серо-буро-лиловые волосы, краска с которых смывалась ещё и неравномерно. Какие-то пряди по загадочному стечению обстоятельств сохранили почти первоначальный фиолетовый оттенок, а какие-то вымылись до природного желтоватого блонда. Ещё и корни отросли. Потакая внезапному хорошему предчувствию, Леоне намазал на волосы остатки краски, и понадеялся, что результат его не сильно разочарует. Пришлось просидеть в ванной почти час, а после — в спешке доделывать задание по математике, но ровно в десять, словно образцовый ребёнок, он вырубил свет и заснул с чувством выполненного долга.

***

/5 утра во вторник, 2 мая/ Леоне проснулся от грохота железной входной двери, тяжёлых шагов и пьяного крика: — Где ты, проклятая шлюха?! Лаура, чёрт тебя побери! Что, неужели — снова? Отец же там что-то затирал про «начать всё заново» и «если бы она вернулась, я бы исправился и бросил пить», разве нет? В любом случае, Леоне окончательно проснулся от этих воплей и опасливо покосился в сторону коридора: пронесёт или нет? Не пронесло. — Леоне, а ты где прячешься, мелкий ублюдок?! Леоне, вообще-то, не прятался, но как только услышал угрозу в свой адрес и жутковатые приближающиеся шаги, тут же сел на кровати. Он уже знал, что притворяться спящим бесполезно. В нос ударил запах перегара, и только потом в поле зрения появился отец. — Если бы ты, трусливая мразь, просто сказал мне! Во всём прикрываешь свою мамашу! Если бы ты просто назвал мне блядкое имя, я бы не просрал все выходные в вашей ёбаной деревне. Ты этого хотел?! Ты! Только ты виноват, что этой шлюхе всё сошло с рук! Спросонья Леоне не понял и половины этих претензий, но — не важно. Всё сводилось к одному: успеет ли он добраться до выхода из квартиры, прежде чем получит пару крепких ударов по рёбрам? Не успел. Леоне вскочил на ноги. Почти одетый, как всегда, и готовый к побегу. Прямо перед ним на секунду замер шатающийся силуэт отца: в куртке с пижонским поднятым воротником, прокуренный и с бутылкой в одной руке. Дело — дрянь. Предчувствие его не подвело: бутылка уже через секунду полетела в сторону Леоне, но он резко пригнулся, и стеклянный снаряд с оглушительным звоном разбился не о голову подростка, а о шкаф позади него. Чёрт, хоть бы по проигрывателю не попало… Шкаф от силы удара пошатнулся, и всё подряд с грохотом полетело вниз. Он отступил назад, напоролся на осколок (везение — это не про Леоне) и зашипел от боли, а в следующий миг резкий удар попал по лицу. Кулаком прямо по скуле (хорошо, что не задел глаз) — и Леоне рухнул на пол, плечом ещё и врезавшись на тумбочку. Он тут же попытался встать. — Разве сложно тебе было, поганый ублюдок?! — орал пьяный папаша. — Ты специально это подстроил! Хотел выставить меня идиотом?! Вы с Лаурой сговорились! Убью нахуй! Всех убью! Леоне еле отполз в сторону, чтобы не получить ботинком в живот, и с трудом успел подняться на ноги. Должно быть, его волосы в процессе растрепались, потому что следующее, что он услышал, было: — Ёбаный пидорас! Ненормальный! Откуда только наглость берётся?! Ты мне не сын, и никогда- Отец прервался на полуслове, потому что Леоне в ярости толкнул в сторону его пьяную тушу. На большее сил не хватило, и подросток хотел рвануть в коридор сразу после этого, но тут его схватили за волосы. Чёртовы волосы. Он вскрикнул от боли, и по инерции едва не грохнулся на пол. Голову пришлось запрокинуть и вытянуть шею, и всё равно — адски больно. — Блять! ОТПУСТИ! Отец не отпустил, только дёрнул на себя, и Леоне в ответ вцепился в его руку и начал царапать со всей дури, но это не помогло — его всё равно грубо протащили через комнату к… куда? К туалетному столику мамы, где прямо на виду валялись широкие ткацкие ножницы — это он понял уже потом, гораздо позже. В моменте же Леоне совершенно не осознавал ситуацию, просто пытался отбиться, дёргаясь изо всех сил, словно бешеный зверёныш. Он даже не понял, что происходит, пока… Щёлк — над самым ухом. — Я выбью из тебя эту дурь! Сила натяжения и боль внезапно уменьшились — но немного, ровно на одну прядь. Леоне ударил отца локтём в живот — и в результате ножницы в следующий раз рассекли лоб, расцарапав кожу до крови, в опасной близости от глаза. — Не дёргайся, ухо отстригу! Не то чтобы это подействовало. Но ножницы всё равно щёлкнули снова, отстригая прядь за прядью. — Так-то лучше, хоть на мужика стал похож! Господи, какое позорище. Ты ещё разрыдайся над своими патлами… Леоне наконец-то вырвался из хватки и отскочил в сторону. Он пытался не наступить на осколки стекла и не потерять из виду отца… а потому даже не сразу сообразил, что рассыпанные по полу бело-фиолетовые разводы — это и есть волосы. Его волосы. И Леоне даже не понял, что им завладело в тот момент: страх или ярость. В груди просто вспыхнул огнём адреналин, эмоции ударили в голову, и он почти бросился с кулаками на это пьяное чудовище, как вдруг… Оглушительно-громкий стук в дверь. Они оба замерли, отец наконец заткнулся, а затем повернулся в сторону коридора, где всё ещё ярко светила жёлтая лампочка. — Что- — ПОЛИЦИЯ! ОТКРОЙТЕ НЕМЕДЛЕННО! Это был… розыгрыш? Какая-то шутка? И Леоне, и его отец, просто стояли и пялились в ту сторону, пока не раздался новый резкий стук. Или скорее — грохот. Нет, очевидно — не шутка.