Дом на побережье

/6 утра, вторник, 2 мая/ Всё кончилось тем, что отца скрутили и увезли. Леоне же вообще смутно осознавал происходящее, и даже спустя почти час не мог поверить, что кто-то из соседей на сей раз вызвал полицию. Всем ведь всегда было плевать, что бы ни происходило… что изменилось? Он не верил и в то, что полицейские действительно приехали на вызов, арестовали отца — и всё закончилось. Его о чём-то спрашивали, но Леоне толком не мог ответить на вопросы. Какая-то женщина (тоже в синей форме офицера) настойчиво предлагала вызвать скорую, но Леоне сказал, что у него ничего не болит, и это была почти правда. Его спрашивали о маме, о каких-то других родственниках, что-то записали в бумажку, оставили номера телефонов. — Он… когда он… вернётся? — запинаясь, спросил Леоне у офицера. Мужчина переглянулся с женщиной, и ответила снова она: — Через несколько часов отпустят, если не удастся упечь в вытрезвитель. Ты не волнуйся, мальчик, просто иди в школу. Расскажешь, как связаться с твоей мамой? Если бы Леоне сам знал, как с ней связаться…

***

В какой-то момент полицейские, конечно, ушли, оставив Леоне одного. Наступившая тишина просто ошеломляла. Он медленно подошёл к стене и нажал на выключатель. Теперь стало ещё и темно: хотя небо за окном давно посерело, а солнце где-то за тучами взошло, свет всё равно едва-едва проникал в квартиру. Леоне зачем-то пошёл в кухню, поставил чайник. Находиться в комнате было просто физически неприятно: там повсюду виднелись следы борьбы, вещи валялись в полнейшем хаосе, воняло алкоголем из разбитой бутылки. С верхней полки шкафа всё-таки упал проигрыватель — корпус треснул, а игла вместе с креплением отломалась и отлетела вообще в другой конец комнаты. Здесь и сейчас Леоне рухнул на пол, потому что ноги его не держали. Холодно. Пол холодный. Леоне чувствовал, как его сотрясала изнутри нервная дрожь. Пытаясь успокоиться, он притянул к себе колени, уткнулся в них лбом — теперь он не видел ничего, кроме жесткой чёрной ткани штанов, прямо перед глазами. Хорошо. Леоне резко и быстро вдохнул, провёл рукой по волосам… Он замер, потому что… Ха-ха, он ведь не мог об этом забыть? Пальцы судорожно сжались, но поймали лишь воздух. Леоне просто не мог ухватиться за волосы — их не было. Оставшиеся пряди — слишком короткие. Пальцы просто сжимались и разжимались, болезненно скрючиваясь, будто в судорогах, а ногти впились в кожу головы, царапая — бесполезно. Леоне заплакал. То, что с ним сделал отец… «Ты ещё порыдай над своими патлами» Но это были не просто «патлы». Это была часть Леоне, которую он в себе действительно любил, которой гордился. А сейчас пальцы царапали кожу, и он не мог поверить, что от его волос остались лишь эти короткие неровные прядки, которые, должно быть, выглядели просто ужасно. Леоне плакал и причинял себе боль — не мог остановиться, пока пронзительный свист чайника не ворвался в его сознание. Пришлось встать и выключить газ. Ноги почему-то болели. Зачем он вообще ставил чайник? Леоне растерянно покачал головой, словно отвечая на собственный немой вопрос, и просто ушёл обратно в комнату. «Ненормальный! Я выбью из тебя эту дурь!» В воспалённом сознании проскочила мысль: а может, именно в этом всегда была проблема? Если бы Леоне просто родился и вырос нормальным — ничего бы не произошло? Если бы он с самого начала просто был правильным ребенком. Отец бы не стал его бить, если бы Леоне… — Нет, блять, нет… — он перебил сам себя. Что именно Леоне отрицал, он и сам не знал. Просто не хотелось даже думать в этом направлении, пытаться втиснуть себя в жесткие рамки нормальности. Даже если отец ненавидел его именно за это… что ж, значит, правильно делал. На здоровье. Пусть ненавидит. Взгляд упал на проклятый туалетный столик: там до сих пор, ещё с пятницы, валялись остатки маминой косметики, которую она не забрала с собой. А ещё — ножницы и куча его собственных волос повсюду, но это — мелочи. Страх и боль в сознании Леоне всегда шли рука об руку с яростью и железным стержнем упрямой гордыни. Вот и сейчас он собирался сделать всё наперекор. Давешнее желание помочь, сомнения и сочувствие, жажда любви — всё разбилось вдребезги о беспричинную жестокость отца. Теперь у Леоне осталось только злость. «Ёбаный пидорас! Ты мне не сын!» — Думаешь, я такой? — он прошипел себе под нос. — Нет, папаша, я ещё хуже! Можешь ненавидеть сколько влезет, и подавиться! Ты мне не отец! Леоне без сожалений отстриг последнюю длинную прядку, ускользнувшую от карательных ножниц. Хотя кошмар на голове это всё равно не исправило. А потом он посмотрел на себя в зеркало, как всегда цепляясь взглядом за слишком длинный нос, опухшие от слёз глаза, свежие следы побоев, белёсые брови и идиотские веснушки… и — стоп. Он это сейчас возьмёт и исправит. Переделает. Испачкается так, чтобы отец и думать забыл, что Леоне вообще мог быть «нормальным». «Я выбью из тебя эту дурь!» — Думаешь, подстриг меня — и всё? Думаешь, это — всё? Леоне никогда так смело не красился. Хотелось просто залить своё лицо чёрным и белым. Первыми исчезли веснушки, потом он подкрасил брови (Леоне с детства видел, как это делала мама, и попытался повторить), потом — жирными мазками глубокие тёмно-фиолетовые, с безвкусными блёстками — тени. И синие тоже, потому что ему понравился цвет. Руки дрожали. Леоне с непривычки ткнул себе карандашом чёрной подводки в глаз, и без того красный и опухший, едва не психанул и не размазал всё к чертям, но сдержался… потому что отражение в зеркале ему нравилось. Отвратительно и прекрасно. Самое то, но не хватало последнего штриха. Леоне перерыл оставшиеся на столе банки-склянки и с облегчением нашёл то, что искал. Чёрная помада отлично легла поверх разбитой губы.

***

Он не очень-то хотел идти в школу, но ему нужно было увидеть Бруно. И не только потому что с Буччеллати всегда становилось спокойнее, какая бы жесть вокруг ни творилась. Было и ещё одно, в какой-то степени подлое и эгоистичное желание, но Леоне отбросил сомнения прочь. Если так подумать, всю эту историю с поцелуями вообще Бруно первый начал. Похер. На улице было очень серо и гораздо холоднее, чем ожидал Леоне, но холод ему даже понравился. Когда погода отвратная, моросит дождь и дует ветер, чувствовать себя несчастным становится ещё проще, а это — именно то, чего он прямо сейчас хотел.

***

И, конечно, он струсил. Так и не встретил Бруно, не пошёл в школу (нахрена тогда вообще красился?) и в итоге целый час простоял возле кустов, в пустующей «курилке». От всего пережитого Аббаккио просто трясло. Воспоминания накатывали одно за другим, и становилось трудно дышать, будто что-то сдавливало грудную клетку. Внезапно заболело плечо, которым он напоролся на тумбочку. И нога, в том месте, где наступил на стекло. Очень холодно. Но от одной лишь мысли о том, чтобы вернуться обратно в квартиру, его едва не выворачивало наизнанку. Бесполезно и дальше здесь стоять: Леоне только ещё больше промокнет под этим противным моросящим дождём, и всё равно не встретит Бруно. А если его увидит кто-нибудь из одноклассников, или парни из футбольной команды… Аббаккио понимал: он не в лучшей форме, и Буччеллати здесь нет, чтобы заступиться за него. Бесполезно тут стоять. Но почему-то он до сих пор стоял и пялился на кусты, даже спустя час после начала занятий. На что вообще надеялся? — Эй, Абба… Этот задушенный вскрик вполне мог оказаться слуховой галлюцинацией, но Леоне всё равно обернулся. И в этот момент Бруно Буччеллати буквально налетел на него, и едва не поскользнулся на грязи, так что Леоне пришлось его поймать и крепко схватить за плечи, чтобы хоть как-то удержать от падения. Дрожащая улыбка против воли вспыхнула на лице — Аббаккио просто не мог не улыбаться. Хотя заболела разбитая губа. Бруно здесь. Бруно едва не упал, хотя это же Бруно — он никогда не падал! Даже лазил по скалам в резиновых сапогах — и не падал, а тут — поскользнулся! — Ты? Почему? — вот что спросил Аббаккио. Само вырвалось. Он даже не знал, о чём спрашивал: Леоне не очень-то волновало, как именно Буччеллати оказался здесь. Куда веселее было наблюдать за его совершенно ошарашенным выражением лица. Синие глаза широко распахнулись, взгляд быстро прошёлся по Леоне, зафиксировав каждую деталь — н-да, зрелище, должно быть, то ещё. А Бруно был растрёпанный, словно бежал всю дорогу от автобусной остановки. Опаздывал в школу, что ли? Чёрная чёлка смешно топорщилась, на ней блестели капельки дождя. Он быстро-быстро дышал, и даже щёки мило покраснели после бега. А ещё — Бруно был невероятно тёплый. Он тоже схватил его за предплечья, и его руки так крепко, тепло и успокаивающе легли на руки Леоне, что захотелось остаться вот так навечно. Только держась за Бруно, Аббаккио вдруг понял, что его всё это время била нервная дрожь. И внезапно, в этих недо-объятьях, держась за тёплые руки, ловя обеспокоенный взгляд Бруно… Леоне вдруг почувствовал себя в безопасности. Ему стало спокойно и смешно. «Поганый ублюдок! Убью!» — крики отца. Противный пьяный вопль всплыл в голове, вместе с воспоминанием о страхе, беспомощности и боли. «Ёбаный пидорас! Ненормальный!» — Доброе утро, — Леоне едва не рассмеялся вслух, чем заслужил ещё один совершенно растерянный взгляд от Бруно. Но эта мысль так и вертелась на языке, и смешки вырывались против воли. Леоне чувствовал, что ещё немного, и он разрыдается. — Эй, Бруно, давай поцелуемся? Бруно снова едва не упал, хотя это же Бруно — он никогда не падал.

***

А в следующий миг Леоне оказался стиснут в тёплых-тёплых объятьях. Глаза наполнились слезами сами собой, и он толком ничего больше не видел — но зато прекрасно чувствовал, как бережно и тепло Бруно прижимает его к себе, будто пытаясь защитить и укрыть от всего грёбаного мира. По крайней мере, это именно то, что ощущал Леоне: тепло, любовь и безопасность. Нервная дрожь никуда не делась, но в тёплых объятьях рыдать было даже приятно. Бруно слегка раскачивался из стороны в сторону, словно в попытке его убаюкать, как какого-нибудь ребёнка. Леоне услышал тихое и успокаивающее: — Тише. Тише. Ты замёрз, Леоне? Расскажешь… что с тобой случилось? Тебе плохо? Леоне просто помотал головой, ещё сильнее схватившись за Бруно. Хотя ответ на все три вопроса был — «да». Они простояли вот так, вместе, под усиливающимся дождём, несколько минут, и никто даже не думал отпускать другого. — Подожди, сейчас… Бруно что-то сделал, почти не разрывая объятий — Леоне только услышал, как зашуршала ткань, и школьная сумка Буччеллати шлёпнулась вниз, в мокрую грязь. А в следующий миг Бруно накинул ему на плечи свою белую ветровку — всё ещё очень тёплую, нагретую теплом его тела. Леоне зажмурился и медленно вдохнул — рыдания почти прекратились, и он попытался вытереть слёзы, но на тыльной стороне ладони отпечаталось что-то тёмное и блестящее. — Надо пойти… — Нет, — он покачал головой, даже не дослушав предложение. Бруно вздохнул, но всё равно особо спорить не стал, только приобнял Леоне за плечи и утянул за собой: — Давай, надо хотя бы от дождя спрятаться. Бруно довёл его до ближайшего крыльца, усадил на ступеньки, прямо под навесом, и, к счастью, остался сидеть рядом, крепко сжимая руку. А Леоне, наверное, ни за что бы не смог его сейчас отпустить. — Я здесь, — успокоил его Буччеллати. Словно мысли прочитал. — Так, и… как ты себя чувствуешь? — Ужасно, — наконец признался Леоне. Голос дрожал и срывался на высокий тон, и он боролся со слезами, которые снова подступали, душили, мешали говорить, — это просто пиздец. — Мы пойдём в школу? — Я не хочу. — Хорошо, — легко согласился Буччеллати, будто он не был помешан на оценках и посещении занятий. А нет, не так уж легко: — Жаль, мы пропустим твою любимую литру… и контрольную по математике. Синьора Рикотта нас на следующем уроке живьём сожрёт. — Умеешь ты поднять настроение, Буччеллати, — Леоне, вопреки своим словам, снова почти улыбался. «Мы», «нас», «пропустим» — всё это значило, что Бруно никуда не уйдёт, а останется с ним. Буччеллати в ответ хмыкнул и пожал плечами, будто отвечая «как умею — так и поднимаю», а затем осторожно сказал: — Можно я спрошу: что у тебя с вещами? Ах да, он, должно быть, имел в виду куртку Леоне. Но Аббаккио, честно говоря, сам не знал, почему не додумался её надеть. С другой стороны, покидал квартиру он словно в бреду, и после всего, что случилось, последнее, о чём он переживал — так это о холодной погоде. — …ничего, — медленно ответил Леоне. Почему-то ему не хотелось обо всём рассказывать Бруно, но молчать ведь тоже — не вариант, — мои вещи в квартире… то есть, ну, дома. Я не могу сейчас туда вернуться. — И сколько ты уже торчишь на улице? — Час… не знаю. Два или три, может быть. Хотел заработать пневмонию… у меня нет часов. Бруно просто кивнул на это, и даже не сказал ничего о его идиотизме. Просто поправил капюшон своей же ветровки, чтобы прикрывал замёрзшие уши. А потом снова взял его за руку, переплетая пальцы. — Ты не можешь вернуться… из-за твоего отца? — осторожно уточнил Буччеллати. Леоне покачал головой: — Нет, сейчас в квартире никого нет. Наверное. Его забрали, выпустят через несколько часов или позже. Но я не хочу возвращаться… просто не хочу. Он почувствовал себя немного глупо из-за этого иррационального страха перед квартирой, которую он, вообще-то, должен был считать своим домом. Но к горлу подкатывала тошнота, как только он вспоминал всё, что случилось. Когда Леоне думал о том, что вернётся — снова повернёт ключ в замке, включит свет в коридоре, заглянет на кухню, выкинет обломки проигрывателя и уберёт с пола волосы — от одной мысли становилось тяжело дышать, хотя воздух вокруг был свежий, наполненный дождём. Пока они с Буччеллати прятались за этой серой стеной из мелкой водяной пыли — всё было в порядке. Но для себя Леоне решил, что ни за что не вернётся. Никогда больше. Если мать сбежала — то почему он не может? — Всё-таки хорошо, что соседи вызвали полицию, верно?.. — как-то задумчиво спросил Бруно, тоже глядя сквозь пелену дождя. Леоне не говорил ему ни про соседей, ни про полицию. — Бруно… — медленно протянул он. Но прежде, чем подозрения оформились в слова, Буччеллати поспешно предложил: — Давай мы вместе дойдём до твоего двора, хорошо? А там на месте что-нибудь придумаем. Я могу зайти забрать твою куртку, а ты подождёшь снаружи, идёт? Тебе не придётся возвращаться туда, если не хочешь. От этой ненавязчивой заботы внутри как будто потеплело. И глаза против воли снова стали влажными, а мир вокруг — нечётким. А может, Леоне просто наконец-то согрелся? Но оставался ещё один вопрос: — А что делать дальше? — Всё что угодно, чтобы тебе стало лучше.

***

Чтобы Леоне «стало лучше» он не хотел никого видеть и ни с кем общаться. Кроме Бруно, конечно. Они исполнили этот нехитрый план по возвращению курточки, и кроме неё Аббаккио попросил забрать из квартиры ещё и мамин чёрный зонтик. Дождь усиливался. Бруно что-то там болтал про шторм, пришедший с моря. Что рыбаки всегда очень внимательно следят за погодой, ведь неосторожность иногда приводит к трагедиям. Леоне слушал вполуха, сам почти не говорил: просто пытался успокоиться и ни о чём не думать. Пока Буччеллати был рядом, это удавалось легко… но что будет, когда он уйдёт? Они шли близко друг к другу, под одним зонтиком, держали его вместе и почти касались плечами. Бруно не смотрел под ноги, но и на то, что впереди, тоже не смотрел — поэтому Леоне пришлось побыть «навигатором». Они ходили кругами, но никто не жаловался. Аббаккио, кажется, просто хотел потеряться. Время до вечера пролетело незаметно. В какой-то момент Бруно затащил их в магазин и купил еды, а потом они сидели в парке, на мокрой скамейке, жевали какие-то булочки и пили газировку из одной на двоих бутылки. Вечером стало ещё холоднее, и дождь всё ещё шёл, хотя стал тише и слабее. Их кривая и косая прогулка должна была закончиться возле автобусной остановки. Уже светили фонари: из-за затянутого тучами неба потемнело рано, и уже часам к восьми на город опустились сумерки. Бруно надо ехать домой, а Леоне… без разницы. Он не хотел думать о том, что делать дальше. — Точно не хочешь поехать к своим бабушке и дедушке? — снова спросил Бруно. Леоне заметил краем глаза, что синий взгляд снова направлен не на дорогу, а на него самого. — Или попробовать найти твою маму? Позвонить кому-нибудь? Он упрямо покачал головой. — Тогда, может быть… — Бруно, прости, — Леоне поспешил его перебить, потому что точно знал, что Буччеллати ему предложит, — мне жаль, я просто не могу. Не могу. Последние минут пять они шли, держась за руки: как-то само случайно вышло, когда Леоне забрал у Бруно зонтик. И вот, сейчас пальцы расцепились. Они дошли до остановки. — Ты знаешь, что делать? — Буччеллати бросил на него очередной обеспокоенный взгляд и тоже остановился. — Без понятия, — честно признался Леоне. — Не ебу. Ни черта. — Тогда я остаюсь с тобой, — и прежде, чем Аббакио успел возразить, Бруно нагло ему улыбнулся и отобрал зонтик.

***

— Что это за место? — Тебе правда интересно? — Конечно! Откуда ты вообще про него узнал? Они пробрались внутрь заброшенного магазинчика, отодвинув в сторону плохо прибитую доску. Путь подсвечивал брелок-фонарик, найденный в недрах сумки Бруно. Через заколоченные окна едва-едва пробивался свет рыжих фонарей с улицы, но зато внутри было относительно сухо и пусто: только иногда мусор хрустел под ногами — жестяные банки, пластик и бумажки. — Мне дедушка рассказал, — наконец ответил Леоне. — Вернее, отчёт прочитал. Этот магазин однажды ограбили, а при задержании преступник застрелил полицейского. Знаешь, возможно… это место проклято… На последней фразе он понизил голос по «страшного» шёпота, и в отместку Бруно направил ему свет фонарика прямо в лицо. — Боишься приведений, Аббаккио? — Это я тебя предупредил, чтоб ты сразу в штаны не наделал, Буччеллати, — в тон ему отозвался Леоне и пнул очередную жестянку. Банка с металлическим грохотом укатилась в другую комнату, такую же пустую, если не считать массивного деревянного стола. Бруно придирчиво осмотрел помещение и выбрал уголок возле стены: кинул туда сумку, а потом, отпихнув в сторону какой-то шуршащий пакет, сам сел прямо на грязный пол. Леоне тоже устало привалился к стене рядом с ним, вытянул ноги, отбросил в сторону чёртов мамин чёрный зонтик. С улицы всё ещё доносился шум дождя — казалось, что этот день просто не кончится никогда. Бруно снова предложил ему поесть тех же самых булочек, купленных ещё днём, но Леоне почему-то тошнило от мыслей о еде. Так они и сидели, почти в темноте (фонарик оказался не очень яркий) и, в тайне друг от друга, просматривали углы небольшой пустой комнаты на наличие призраков. Тихо продолжался диалог, но никто больше почти не шутил. В какой-то момент Леоне спросил: — …и зачем ты со мной увязался? Тебе ж наверняка влетит. И за прогул, и за… это. — Я ведь не мог тебя просто оставить, — мгновенно отозвался Бруно. — Друзья так не поступают. И, к тому же… веришь или нет, я всё детство мечтал убежать из дома. — Серьёзно? — Леоне удивлённо на него покосился. — Зачем? — Просто так, — Бруно усмехнулся и пожал плечами, — лет в десять мне казалось, что это офигеть как круто. Я мечтал построить лодку и уплыть на необитаемый остров, жить там в шалаше и питаться дикими яблоками. — Буччеллати, ты такой странный. — Дикие яблоки отвратительны. Даже хуже обычных. Бруно неожиданно наклонился — ветровка зашуршала от скольжения по стене — и пристроил свою голову на плечо Аббаккио. Он от неожиданности забыл, что хотел сказать, и просто замолчал. Чёрные влажные волосы щекотали открытую шею, и Леоне слышал тихое, умиротворённое дыхание Бруно. — Что бы ты делал, если бы я с тобой не пошёл? Аббаккио не сразу понял, что этот вопрос вообще-то адресован ему. — В целом? Или сейчас, ночью? А… не важно. Не знаю. Ничего, — это была… не совсем правда. Леоне обхватил себя руками и с силой сжал свои же локти. Честно говоря, он безумно устал: ноги гудели, а голова болела от переизбытка эмоций, и здравый рассудок просто-напросто ускользал. Он дошёл до того состояния усталости, когда искренние (и порой странные) мысли вырываются изо рта сами, без спроса. Особенно в темноте, в страшном заброшенном магазинчике. С тяжёлой головой Буччеллати, лежащей у него на плече. — Утром, пока ты не пришёл, я думал: ни за что не хочу возвращаться. Знаешь… мой отец постоянно говорит, что я должен умереть. Сдохнуть, как собака в подворотне. Или сгореть заживо — ещё лучше, правда? Он говорит, что я бесполезный кусок дерьма. Утром я думал… если мне всё равно некуда возвращаться… если я даже сам за себя постоять не могу, значит, я действительно ничтожество. Слабак. Может, отец в чём-то прав? Если бы меня просто не было. Если бы я просто умер. Я не знаю, как… я не знаю. Леоне рассказал всё медленно и тихо, даже как-то спокойно. Он слишком устал, чтобы снова переживать. А Бруно, наверное, уснул ещё минут пять назад — когда Аббаккио собирался с мыслями. Или нет. Он вдруг пошевелился: потянулся рукой к руке Леоне и нашёл её на ощупь. Фонарик высвечивал неровный белый круг на противоположной стене, всё остальное утопало в полной темноте. Леоне почувствовал, как Бруно взял его ладонь в свои руки и потянул куда-то. Он не сопротивлялся. Хотя дыхание перехватило, когда Бруно просто взял и приложил его ладонь к своей щеке. Вот дурак, руки же грязные! Леоне почувствовал, что щека прохладная и мокрая. — Бруно? — негромко позвал он. Хотелось спросить: «Почему ты плачешь?», но Леоне не решался. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — наверное, это и был ответ. Бруно крепко держал его руку, прижимал её к своему лицу, будто боялся отпустить, и Леоне чувствовал его слёзы. Это странным образом усиливало эффект слов. — Ты чудесный, Леоне. Пожалуйста, не думай, что ты никому не нужен. — Да нет, я действительно… — Ты нужен мне! Когда ты так говоришь, мне становится страшно, — он прошептал это быстро и тихо, так что Леоне едва смог разобрать, — я не хочу тебя потерять! Пожалуйста, не умирай никогда. Не ломай свою жизнь из-за дерьмовых родителей. Я обещаю, мы что-нибудь придумаем, чтобы всё наладилось… Леоне. Его имя в конце, вместо точки. Бруно прижался ближе, теплее, хотя казалось бы — куда уж ближе, но Леоне не возражал. Он просто не знал, что ответить на это внезапно свалившееся откровение. Что-то нужно сказать? «Пожалуйста, не умирай никогда» — «Хорошо, не буду»? Так, что ли? От слов Бруно просто стало немного легче. Захотелось довериться ему. Хотя в голове и вертелись всякие бессвязные возражения вроде «И в каком это месте я «чудесный»? Просто смешно. Я даже сам себя ненавижу, на кой я тебе сдался?», Леоне просто промолчал. Шум дождя и тихое дыхание Бруно нагоняли сонливость, и Аббаккио чувствовал, что его сознание ускользает. Тихо и почти не холодно, хотя и до жути неудобно пытаться заснуть, прислонившись к стене. По крайней мере, можно уронить тяжёлую голову на тёмную макушку Буччеллати. Из-за этой его дурацкой чёлки Леоне даже глаз Бруно не мог разглядеть в темноте, чтобы понять, спит он уже или нет. Наверное, надо выключить фонарик, а то батарейка сядет. Леоне прикрыл глаза и рассеянно пробормотал, думая о нелепой причёске Буччеллати: — Ты похож на грибочек. На печенье. На печенье в виде шоколадного грибочка. Бруно в полусне что-то бессвязно ответил и даже, кажется, тихо посмеялся над его заявлением. Леоне закрыл глаза и почти отключился, но ещё один вопрос вертелся у него в голове: — Почему ты меня не поцеловал? Он хотел даже уточнить: сегодня утром, у школы, когда Леоне попросил его об этом. Но язык так медленно шевелился, а говорить не хотелось вовсе. Просто выпустить эту мысль из своей головы, и пусть Бруно делает с ней, что хочет. Да и вообще, он уже должен спать. — Потому что ты мне правда нравишься, Леоне.