Дом на побережье

/день назад, вечер 1 мая, понедельник/ — …ради Бога, Бруно! Вот объясни мне: зачем ты полез на то ограждение? Почему ушёл, когда я прямо сказал: жди здесь до нашего возвращения? Ты хоть представляешь, что я чувствовал, когда ты исчез? В первые пять минут мне казалось, что это глупый розыгрыш, но через полчаса, когда мы с ног сбились в поисках, я просто… с тобой могло случиться всё, что угодно! — Не могло, пап. Это был парк развлечений, а не чёртов дикий лес. Ничего же не случилось! Я в полном порядке! Они только что вернулись из отвратительной типа-семейной поездки, и сейчас Бруно и его папа ругались на кухне. Хотя никто не повышал голос, это была их крупнейшая ссора за последние пару лет. Бруно не считал себя виноватым, по его мнению, всё произошедшее — просто дурацкое совпадение. Ему стало скучно, папа и его стервозная девушка ушли кататься на какой-то романтичной фигне вроде колеса обозрения, и он решил, что может немного побродить в одиночестве. Кто мог знать, что они его потеряют? И что он их найдёт лишь спустя почти час, и то, благодаря тому, что залезет на высокое бетонное ограждение и сможет оглядеть с высоты едва ли не половину парка? — Я просто не понимаю, — папа с тяжёлым вздохом сел за стол, прямо напротив Бруно, — что я делаю не так? Бруно не отвечал. Хотя в его голове вертелись ревнивые мысли о том, что папа мог бы больше времени уделять ему, а не своей девушке. Что если Бруно так уж мешает их романтическим отношениям, то стоило оставить его дома, или отправить на выходные к бабушке, или вовсе к маме в Рим — всё лучше, чем брать в эту дурацкую поездку, где он чувствовал себя третьим лишним. Но Бруно молчал, не позволяя своей детской ревности взять верх над здравым смыслом. — В последнее время, — продолжил старший Буччеллати, — ты заставляешь меня волноваться. Ты возвращаешься домой в десять вечера и даже позднее. Не говоришь, где и с кем ты был. Знаешь, Неаполь — большой город, и люди там совсем другие… меня предупреждали, что такой парень, как ты, легко может попасть в дурную компанию. Это всё начинается с вечерних гулянок, сигарет и выпивки, а заканчивается преступлениями и запрещёнными веществами. — Нет, пап, — твёрдым голосом возразил Бруно. — Никаких дурных компаний, никаких наркотиков. Тебе не нужно так сильно обо мне беспокоиться, я не ребёнок и могу себя контролировать. «Тебе пятнадцать, ты несовершеннолетний» — мог бы справедливо заметить отец. Но Бруно всегда вёл себя ответственнее и старше сверстников, они оба это знали. Почему так вышло — тоже оба прекрасно понимали. Хотя Паоло Буччеллати любил сына, он никогда не стремился контролировать каждый его шаг. Первые годы после развода были тяжёлыми для них обоих: отец пытался забыться в работе, всё время проводя в море или в порту, а Бруно, вместо того, чтобы сидеть дома, слонялся по окрестностям с другими мальчишками. Он вырос ребёнком улиц — самостоятельным, общительным, порой импульсивным и склонным к риску. Хотя привитые с детства моральные ориентиры никогда бы не позволили переступить черту и ввязаться во что-то действительно опасное и незаконное. И всё же: — Я за тебя волнуюсь. Мрачный тон и тихий голос. Папа сидел напротив и сверлил его суровым взглядом. Да ради Бога! Бруно не выдержал и вскочил со своего места, едва не опрокинув стул: — Поздно, пап! Раньше надо было волноваться, когда я был ребёнком и нуждался в тебе! Твоё «я за тебя волнуюсь» устарело лет на десять. Когда вы с мамой развелись. Когда у меня были проблемы с учёбой в средней школе. Да даже полгода назад, когда меня травили одноклассники — тогда надо было волноваться! Но сейчас всё прекрасно, я живу своей жизнью, а ты — своей, и я не лезу к тебе с советами и переживаниями, хотя твоя новая девушка — стерва и манипуляторша, и да, она меня бесит! Может, лучше бы он этого не говорил. Папа всё ещё хмурился. Что это значило: шок или простое удивление, гнев или раскаяние, или что-то другое? Бруно не стал ждать, пока он подберёт подходящие слова и вопросы, вместо этого парень просто ушёл (то есть, практически сбежал) в гостиную и дальше — через вторую прихожую, узкий коридор и стеклянную дверь — на задний двор. — Бруно, извини, я… — донеслось ему вслед, но Бруно ушёл, не дослушав.

***

Их маленький дом, как и многие другие дома поблизости, стоял прямо на берегу моря. Если выйти через заднюю дверь во двор, то можно увидеть довольно широкую поляну, раскидистое апельсиновое дерево (почти касающееся ветками крыши и окон второго этажа), ещё несколько деревьев, какую-то пристройку с инструментами, старый гараж, заваленный хламом… и, наконец, тропинку, ведущую к морю. И высокий причал, куда папа очень редко швартовал лодку — обычно он оставлял её в доках в центре посёлка: оттуда и рыбу удобнее разгружать, и туристов зазывать в выходные. Бруно прошёл по деревянному пирсу до самого края. Старые доски нагрелись на солнце, он почувствовал их тепло, когда сел и свесил ноги вниз, а спиной прислонился к ограждению. Жаль, что до воды не дотянуться. Солнце уже садилось, но всё ещё ослепляло и грело, хотя резкий ветер с моря предвещал наступление непогоды. Бруно быстро успокоился, и теперь скорее чувствовал грусть, чем гнев или досаду. Он не хотел ссориться с папой, но именно это и произошло, и теперь нужно собраться с силами, вернуться и нормально поговорить. Кричали чайки. А шум моря, кажется, заглушал даже беспокойные мысли Бруно. Но не медленные, осторожные шаги по пирсу — слишком лёгкие шаги, чтобы принадлежать его отцу. — Просто пришла проверить, не решил ли ты с горя утопиться. Бруно недовольно покосился на папину девушку, которая тоже села, свесив ноги вниз. Не слишком близко, но неподалёку от него, чтобы было ясно, что она пришла поговорить. Её странный (слегка чёрный) юмор напоминал Бруно кое-кого — что скорее являлось плюсом, чем минусом. Минус — это всё остальное. — Не надейся, — он хмыкнул и отвернулся. Разговаривать с ней — странно. Хотя бы потому, что Бруно не мог обращаться к ней по фамилии или полному имени — этой информации ему, кажется, специально не сообщили. Что за глупые игры в шпионов? Бруно даже тайком залез в её сумочку, чтобы найти там водительские права или какое-нибудь другое удостоверение личности — но нет, ничего. Похоже, перепрятала. Папа называл её Sole (то есть, «солнышко») или какими-нибудь абсурдными уменьшительно-ласкательными на «Л», ну, а Бруно — обычно «стервой», «ведьмой» или, в редких случаях, «синьориной». Иногда даже «синьориной Икс» чтобы подчеркнуть отсутствие фамилии. — Куришь? — вдруг спросила папина девушка. — Что? Нет, — тут же ответил Бруно. Даже если бы и курил, то ей бы точно не признался. — А ты? Папина девушка (и его потенциальная мачеха) достала из своей маленькой белой сумочки пачку сигарет и задумчиво повертела в руках, прежде чем ответить «Нет» и так же задумчиво убрать её на место. — Курю только когда совсем плохо становится, — пояснила она. — Знаешь, Паоло с тобой повезло. Для подростка ты какой-то слишком спокойный и нормальный. Даже к чёрту отца не послал — просто мечта, а не ребёнок. Бруно недовольно фыркнул на это заявление. Похоже, папина Sole то ли подслушала, то ли уже успела обсудить этот разговор со старшим Буччеллати. Ну и на здоровье. — Он просил передать, что готов выслушать тебя, всё обсудить и помириться. Или как-то так, — она закатила глаза, — а я, кажется, похожа на почтового голубя. Ну, в этом белом летнем платье с непонятными пушистыми вставками, может, и похожа. — Больше на курицу, — нагло усмехнулся Бруно. Будь Sole действительно его мачехой или матерью, он бы непременно получил подзатыльник, а так — только раздражённый недобрый взгляд. Вооружённый нейтралитет. — А почему папа сам не пришёл? Он не хочет со мной разговаривать? — Он думает, что ты, неблагодарный чертёнок, на него злишься. Но Полли, кажется, просто не видел по-настоящему злых подростков. — Будто ты видела. В отсутствии Паоло Буччеллати каждый их разговор превращался в какую-то пассивно-агрессивную перепалку. Бруно не скрывал своей неприязни, а папина девушка, похоже, считала его просто капризным ребёнком — ну и прекрасно. Возможно, когда-нибудь они и смогут поладить, но явно не в ближайшем будущем. — Представь себе, я знаю, о чём говорю. В твои годы, Бруно, я чего только не вытворяла, — в голосе Sole внезапно включился этот странный родительский тон — таким голосом взрослые обычно рассказывают, что никогда не прогуливали уроки и в школе всегда учились на «отлично», ещё и музыкалку с художкой успевали посещать. Но нет, в этот раз Бруно услышал кое-что поинтереснее, что заставило его удивлённо вытаращиться на неё: — Когда я была подростком, то частенько уходила из дома, чтобы всю ночь шататься по клубам с друзьями, а каждый раз, когда ссорилась с родителями, крыла их трёхэтажными матами, а иногда даже посуду била. Один раз — окно. Дошло до того, что отец — он работал в полиции — грозился меня посадить, если хоть раз вернусь домой обкуренной. Зря он, пожалуй, пытался меня контролировать, всё равно не сработало: эта история кончилась тем, что я бросила школу и сбежала из дома со своим парнем-байкером, от которого потом залетела. — В пятнадцать?! — В семнадцать, — Sole громко рассмеялась, но это, похоже, была не шутка. — Да уж, мне с тобой точно не сравниться! По крайней мере, я не собираюсь залететь от байкера. Охренеть, и почему родители Бруно не рассказывали ему подобных историй из собственной молодости?! Это было нечто. И гораздо поучительнее, чем «учись хорошо, чтобы поступить в престижный вуз». — Главное, ни за что не начинай курить и не встречайся с мафиози, — она снова рассмеялась, — мне ещё повезло: тот байкер оставил свои бандитские дела ради сына и нормальной работы… но потом всё равно разрушил мою жизнь, когда начал пить — вот же тупой ублюдок… Стоп. Слишком много шокирующих открытий для пятиминутного разговора. Бруно не ожидал от неё такой откровенности, всё-таки они с Sole практически чужие друг другу люди. Более того, она, вроде как, даже своё нормальное имя от него скрывала — не потому ли, что?.. Точно. Всё сходится. Взрослые ещё не слышали эту новость, но Бруно уже рассказали соседи: вчера вечером по посёлку слонялся какой-то пьяный дебошир и искал женщину — судя по описанию, как раз папину девушку. Выходит, Sole скрывается здесь от бывшего мужа? Вероятно, у неё в посёлке есть какие-то родственники, и если бы Бруно узнал фамилию, то сразу бы всё понял. Здесь же все друг друга знают. А исходя из полученной информации… Отец — бывший полицейский, а мать — учительница пения... муж-алкоголик и сын того же возраста, что и Бруно. — Крутая история, спасибо, ладно, я пойду? Надо с папой поговорить. И прости, что назвал тебя стервой! Прежде, чем она успела что-нибудь ответить, Бруно вскочил на ноги и умчался в сторону дома. Он решил, что всё это, наверное, просто очень странное совпадение. Так не бывает. Или… хорошо, бывает, но это было бы очень странно. Поэтому Бруно решил пока никому ничего не говорить — и, в особенности, Аббаккио.

***

/полтора дня спустя — утро 3 мая, среда/ К слову о странностях: Бруно и не подозревал, что очень скоро его угораздит сбежать из дома и заночевать в заброшенном магазине. И что проснётся он с затёкшей шеей, затёкшей спиной, затёкшими руками и ногами, зато — практически в обнимку с Леоне. С Леоне, который ему нравится и которому он в этом признался прошлой ночью. Шторм закончился, как догадался Буччеллати по полной тишине, царившей вокруг. Бруно почти не чувствовал своей левой половины тела, а плечо, в частности, онемело до такой степени, что нервы мерзко «простреливали» через локоть и покалывали в пальцах. Он осторожно пошевелил рукой (больно и неприятно, но это скоро пройдёт), стараясь не разбудить Леоне. Во сне оба парня слегка сместились, сползли по стенке, пытаясь устроиться поудобнее, и заснули буквально друг на друге. Всё это, конечно, мило, но и ужасно неудобно: как только Бруно проснулся и слегка выпрямился, голова Леоне сползла с его плеча и теперь упиралась куда-то в рёбра. Зато Буччеллати мог любоваться небольшой частью лица своего просто друга, которую теперь не скрывали волосы. Они больше вообще ничего не скрывали: например, выяснилось, что у Леоне высокий лоб и очень смешно торчат уши. И что настоящий цвет волос (различимый на коротких корнях) не русый, как думал Бруно, а какой-то очень-очень светлый. Глядя на ссадину возле виска, покрытую корочкой высохшей крови, Бруно не мог не думать о вчерашнем. О вчерашнем всём. Леоне на удивление хорошо держался: если бы не короткий момент слабости и странные заявления про пневмонию, Бруно бы, возможно, даже не догадался, насколько всё плохо. И всё равно, даже находясь на грани нервного срыва, Леоне не перестал быть самим собой, не утратил своё дурацкое (замечательное) чувство юмора и любовь к малость безумным авантюрам (таким, как ночь на заброшке, например). Хотя вчера он был гораздо более молчаливым и мрачным, чем обычно, Бруно не сомневался, что Леоне со всем справится, и с этой ситуацией тоже — ведь ему же хватало силы, смелости и наглости, чтобы одеваться в чёрное, красить волосы и плевать на общественное мнение. Он сильнее, чем кажется. Это то, что не могло не вызывать восхищения у Буччеллати. К слову о краске. В заброшенном магазине из-за заколоченных оконных проёмов царил полумрак, но, насколько мог видеть Бруно со своей позиции, смешная чёрная помада с губ Аббаккио куда-то стёрлась. Оставалось надеяться, что не на его белую ветровку… но шансов мало, честно говоря. И Бруно внезапно наткнулся на взгляд. Леоне проснулся и тут же недовольно нахмурился, словно сумел его мысли прочитать. — Доброе утро? — тихо спросил Бруно. Тишина в заброшенном здании ошеломляла, да и спросонья хотелось вообще общаться шёпотом… или молчать — как Леоне. Аббаккио неохотно сел прямо, но тут же прислонился к стене и закрыл глаза обратно, словно не собирался просыпаться полностью. Чтобы смириться с судьбой ему потребовалась минута или две — Бруно тем временем усиленно шевелил рукой, которую отлежал. Наконец-то появилась возможность взглянуть на часы, не боясь разбудить Леоне. Бруно задрал рукав ветровки (с тоской заметив, что тот безнадёжно измазан в пыли и грязи… и помаде): — У нас ещё два с лишним часа до школы. Долго отсюда идти? Леоне покосился на него и обречённо вздохнул. Ну уж нет, второй день подряд Бруно прогуливать не собирался. Аббаккио тем временем смирился с неизбежным, тоже покрутил затёкшим плечом и потянулся, зажмурившись, словно кошка. — Минут сорок… Хорошо, что хоть один из них знал, где они находятся и как отсюда добираться до школы. Если Бруно был на сто процентов деревенским парнем, то Аббаккио — городским мальчишкой, в лучшем смысле этого слова. Кажется, он знал эту часть Неаполя так же хорошо, как Буччеллати — прибрежные скалы и заливы. Удивительно, как их опыт мог быть настолько разным, но в некотором смысле похожим. Часы показывали пять с небольшим. Бруно поднялся и осмотрелся: в нём снова пробудился интерес исследователя. Сейчас в заброшенном магазине стало слегка светлее, чем ночью: он заметил больше граффити на стенах, разбитые стёкла, какую-то недоломанную мебель в углу. Леоне тоже поднялся и прошёл мимо него куда-то вглубь магазина. — Я вспомнил, — неожиданно сообщил он, — где полицейского убили. Вроде, в дверях, на входе во вторую комнату. Там касса и деньги хранились, вот преступник туда и залез, — он сам встал на указанное место и сделал вид, что невидимым пистолетом вышибает себе мозги, — пуля прямо в голову попала. Птыщ. Смерть на месте, скорая не успела. Леоне всегда вспоминал самые странные истории в самое странное время. Бруно обожал всё странное.

***

Таким образом, всё как будто вернулось на круги своя, но некоторые темы так и остались напряжённо болтаться в воздухе между ними. Буччеллати не хотел ничего рассказывать о размолвке в своей собственной семье. И он так и не набрался храбрости, чтобы спросить, почему вообще Аббаккио поссорился со своим отцом, и что именно произошло прошлым утром. Он видел только конечный результат: пара новых царапин на лице и хрен знает сколько синяков под одеждой. Но ведь отец Леоне наверняка наговорил ему много всяких гадостей, ещё и волосы… вот ублюдок. Когда Бруно думал обо всей этой ситуации, в нём просто закипала злость. Очень хотелось нормально поговорить. Ведь Буччеллати тоже умолчал о важных вещах, касающихся этой истории. Видимо, он слишком внимательно разглядывал Леоне (который ничего особенного не делал, а всё ещё стоял посреди полупустой замусоренной комнаты), так что он подозрительно покосился на Бруно и спросил: — У меня что-то на лице? Неизвестно, какого ответа ждал Аббаккио, но точно не: — Знаешь, вообще-то — да. У тебя всё лицо в розовых блёстках. — Что?! Да иди ты, Буччеллати, быть такого не может! — Ладно-ладно я пошутил! Они фиолетовые. Бруно неловко рассмеялся, а Леоне скорчил свою фирменную недовольную мину. Наверное, если взглянуть со стороны на их взаимные поддразнивания, может даже показаться, что они так и не перестали быть «школьными врагами». Но Бруно полностью обожал эти дурацкие шутки и искорку вызова, мелькавшую во взгляде Аббаккио в такие моменты. И тот факт, что короткие перепалки больше не превращались в ссоры и обиды (им обоим понадобилось время, чтобы прийти к этому). — Бруно… Скажи, только честно: по шкале от одного до десяти, насколько это отстой? — и Леоне бесцеремонно указал на собственное лицо. Бруно сделал вид, что задумался. — Семь. Если улыбнёшься, станет менее отстойно — на шестёрку с половиной. Аббаккио раздражённо фыркнул, но, кажется, чисто рефлекторно улыбнулся (или скривился в гримасе?) и тут же поспешно отвернулся от Бруно, бормоча что-то вроде «иди нахрен». — Не дуйся! — сквозь смех попросил Буччеллати. — Хочешь, помогу это стереть? — А разве есть чем? — Да, у меня влажные салфетки где-то в сумке должны быть. Леоне покосился на него удивлённо, но прервал своё демонстративное отворачивание, и даже подошёл ближе, чтобы сесть рядом с Бруно (на холодный и не особо чистый пол, но тут уж ничего не поделаешь — с другой стороны, вряд ли его чёрные джинсы могли стать ещё грязнее, чем они уже были). Тем временем Буччеллати начал поиск салфеток. Его школьная сумка была самой обычной, серо-синей, с каким-то непримечательным геометрическим узором на ткани, но зато — с кучей карманов повсюду, на одинаковых позолоченных молниях. Даже сам Бруно не помнил, что и где у него хранится, но в одном он был уверен: влажные салфетки лежат там с того самого дня, когда на Леоне напали хулиганы и измазали его помадой. — Клей-карандаш? Фонарик? Циркуль? Линейка? Это что, камень? И… нож? Бруно, ты меня пугаешь. Леоне не мог хоть на пять секунд замолчать и просто побыть милым? Очевидно, нет. Бруно закатил глаза и попросил его заткнуться. Наконец, несчастная упаковка салфеток нашлась, и он мстительно швырнул её в Леоне, но затем передумал и забрал обратно: — Знаешь что, давай лучше я. Без зеркала ты точно только ещё хуже сделаешь. Леоне раздражённо вздохнул, но послушно выпрямился и замер. На самом деле, всё было не так уж плохо. Ну, синяк на скуле, ссадина на лбу и слегка вздутая фиолетовая губа явно портили картину куда больше, чем беспорядочно размазанные блёстки и потёкшие пятна туши и подводки. Бруно аккуратно попытался их стереть, но странные тени не поддались — только размазались ещё больше. И как девушки справляются с этой хренью? Леоне ничего не говорил, но в его взгляде читалось откровенное сомнение касательно умений Бруно. — Глаза лучше закрой, — посоветовал ему Буччеллати, скорее из вредности, чем необходимости. Но Леоне закрыл. И неожиданно тихо спросил: — А вчера утром, когда всё это ещё не размазалось… как оно выглядело? — Тоже по шкале от одного до десяти оценить? — не удержался от шутки Бруно. — Или честно сказать? Леоне даже не усмехнулся, только бросил короткое «ага». Его лицо находилось совсем близко — Бруно придерживал его второй рукой, пока пытался убрать с век чёрные пятна. То, что Леоне всё время хмурился, совсем не помогало. Если честно… Бруно никогда раньше вживую не видел чего-то подобного. Может, на каких-нибудь постерах с рок-звёздами — но это совершенно другое. А Леоне вчера удалось в который раз сбить его с толку. Это было странно… но не некрасиво. — Круто, — вот что он ответил после неловкой паузы, — прикольно, я думаю. Аббаккио вдруг перехватил его руку с салфеткой и распахнул глаза. Какого чёрта, а? Внезапно чужие тёплые пальцы переплелись с его собственными. И Бруно оказался совершенно не готов к этому пронзительному взгляду: — Врёшь. — А? Он просто не успел опомниться. Это был нечестный приём, ясно?! Леоне совершенно нагло выхватил у него из рук салфетку с этими ужасными сине-фиолетовыми блёстками и с силой провёл ей прямо по лицу Бруно: по щеке и вверх до виска. Буччеллати рефлекторно зажмурился и оттолкнул его. — Придурок! Аббаккио засмеялся и повалился на пол, придавив какую-то алюминиевую банку, которая отчаянно захрустела под его весом. Впрочем, через секунду он уже вскочил на ноги и преувеличенно-бодрым тоном предложил: — Надеюсь, ты закончил? Пошли отсюда, пока кто-нибудь нас не застукал. И вообще, ты же не хочешь опоздать на свою любимую математику? — Ха-ха. Очень смешно, Леоне. Но всё же предложение было дельное: город просыпался, и им стоило скорее покинуть магазин, чтобы не привлекать лишнего внимания — они ведь и так здесь слишком долго торчали. Уже на выходе, возле наполовину заколоченного дверного проёма, Леоне неожиданно сказал: — Знаешь, что… спасибо, Бруно. — Тебе действительно стоит ещё потренироваться с косметикой, если не хочешь выглядеть странно. Короткий вздох: — …я так и знал.

***

Потеплело. Улицы оживали стремительно, люди спешили по своим делам, магазины открывались, из кафешек доносились запахи кофе и выпечки, а Бруно и Леоне шли в школу — медленно-медленно, оттягивая неизбежное. Солнце уже светило непривычно ярко и высоко (ради Бога, ещё только семь утра!), лужи медленно высыхали, а лёгкий ветер приносил ощущение весны. Что-то непередаваемое, что-то неуловимое, что-то, что бывает только наутро после майского шторма. А может, просто так пахли промокшие цветущие вишни. Лёгкие разговоры в какой-то момент закончились, и снова внезапно повисло тягостное молчание. Бруно поймал на себе тяжёлый и задумчивый взгляд Аббаккио. Если он о чём-то хотел поговорить, то лучше поторопиться: школа уже недалеко, и они действительно не собирались опаздывать на математику. — Спасибо, — наконец заговорил Леоне, — серьёзно. За всё. — Ерунда, — привычно отмахнулся Буччеллати. — Нет, не ерунда, — возразил он. — Не говори так. Я знаю, тебе тоже нелегко было слушать моё нытьё и успокаивать, словно ребёнка. И возиться со мной весь день. Ты даже этот грёбаный зонтик принёс, и просто… ну, хорошо, что ты остался. Хотя не должен был. Нам теперь обоим попадёт. Если бы они и так не тащились еле-еле, он бы, наверное, замер на месте от удивления. На Аббаккио такое не похоже: обычно из него ни благодарностей, ни извинений не вытянешь, и Бруно правда к этому привык. Должно произойти что-то сверхъестественное, чтобы в Леоне проснулась обычная человеческая вежливость — и потому этот момент показался Буччеллати странным… но трогательным. Бруно хотел ответить: «Пожалуйста» или «Не за что»… а дальше мысли сбивались. Леоне тоже, кажется, хотел сказать что-то ещё. — Всё в порядке… я рад, что тебе стало лучше. Продолжить — язык не поворачивался. Столкнувшись с этой внезапной искренностью, Бруно особенно остро ощутил тяжесть недосказанности… и чувство вины. Из-за своих родителей он с детства привык умалчивать те или иные вещи, или даже лгать (если это — во благо). Он привык не убиваться по этому поводу. Это работало раньше, в его семье, но вдруг перестало работать сейчас. Неделю назад, когда Бруно наконец-то удалось разговорить Аббаккио и выяснить правду о домашнем насилии, он пообещал молчать о ситуации. Леоне не хотел, чтобы кто-то вмешивался. Но Буччеллати просто не мог стоять в стороне и бездействовать, когда сталкивался с чем-то неправильным или несправедливым — это просто не в его характере. В общем, он нарушил обещание. Бруно поговорил со всеми соседями семьи Аббаккио и убедил их в следующий раз вызывать полицию. И он определённо не жалел о своём поступке (сработало ведь!), но… Как на это отреагирует Леоне? И стоит ли вообще признаваться? — Бруно, я хотел сказать… Нет, знаешь, забей. Голос Аббаккио заставил его оторваться от невесёлых мыслей. — Подожди, что? Тем временем, они свернули с оживлённой улицы в переулок, и дальше — в небольшой зелёный двор. Здесь можно было срезать путь до школы, а она уже виднелась впереди. Вокруг стало многолюдно: тут и там сновали школьники, кто-то нёсся бегом, размахивая сумкой, кто-то шёл в громкой болтливой компании, кто-то курил за кустами или высматривал одноклассников. Буччеллати даже наткнулся на пару знакомых лиц. Кто-то помахал им с Леоне — кажется, это была Лора. Если и был подходящий момент для откровенного разговора и признания, то Бруно явно его упустил. — Эй, Буччеллати! Аббаккио! — окликнул кто-то знакомым голосом. — Давай позже поговорим, — предложил Бруно, прежде чем обернуться. Леоне рассеянно пожал плечами, вроде как, соглашаясь. Оказалось, что парень, который их позвал — это Маттео, старшеклассник из футбольной команды. Он шёл под руку с какой-то незнакомой девушкой, но парочка быстро догнала Бруно и Леоне. Конечно, их тут же спросили о вчерашнем пропуске занятий (они переглянулись и ничего не ответили), а затем Маттео, как всегда, всё свёл к своей любимой теме — рассказал, как их сборная в эти выходные эпично продула в матче против соседней тридцать девятой школы. Бруно сейчас волновало что угодно, но только не футбол. Хотя Леоне, кажется, был рад позлорадствовать над неудачей своей бывшей команды. Они очень быстро миновали школьные ворота, прошли по аллее, поднялись на крыльцо и слились с шумной толпой возле широко распахнутых дверей. Всё той же небольшой компанией прошли внутрь и разделились позже, в фойе. Громадный зал наполнял уже привычный гомон голосов, повсюду сновали другие школьники — в общем-то, всё как всегда. Бруно уже решил, что они с Леоне избежали неприятностей, и можно спокойно идти на математику (а желательно перед этим заскочить в туалет и привести себя в порядок), как вдруг их настиг строгий резкий возглас, перекрикивающий толпу: — Явились, наконец! Буччеллати и Аббаккио, немедленно идите сюда! — Мы попали, — успел обречённо вздохнуть Леоне, прежде чем неотвратимая кара в виде синьоры Гроссо (их злобного завуча) сама до них добралась. Хотя обычно Бруно легко находил общий язык с пожилыми леди (он просто умел нравиться людям), конкретно эта старая карга невзлюбила его с первого же дня учёбы в новой школе. Впрочем, она, похоже, вообще ненавидела детей. Грозно стуча каблуками, синьора Гроссо приближалась к Буччеллати и Аббаккио с таким видом, будто собиралась их живьём сожрать — не меньше. — Своей выходкой, вы, молодые люди, поставили на уши всю школу и полицию! — она не то чтобы орала, но возмущалась громким и неприятным тоном. Преувеличивала, конечно. К счастью, другие ученики, привыкшие к такого рода скандалам, просто проходили мимо, разве что, бросая на парней любопытные или сочувствующие взгляды. — Леоне Аббаккио, сейчас же идёшь со мной к директору. А Буччеллати уже ждут в кабинете психолога! И только попробуй «потеряться» по пути, Бруно, я всё проверю! — Ага, — фыркнул Бруно. И чисто из вредности, чтобы позлить завуча, добавил: — А вы ничего не перепутали? Может, лучше Аббаккио к мозгоправу отправить? Леоне пихнул его локтём: — Да тебе тоже не помешает, знаешь ли. — ПРЕКРАТИТЬ БАЛАГАН! Упс. А вот сейчас она орала. Ладно, в общем-то, Бруно и Леоне не оставили выбора: пришлось разделиться и идти, куда сказано. Мысленно Буччеллати уже готовился принять любое наказание, но всё же надеялся, что дальше разговора с кем-то из учителей дело не пойдёт. Главное, чтоб не отчислили — всё остальное ерунда. Или нет. Когда Бруно наконец-то дошёл до нужного кабинета и заглянул в приоткрытую дверь, он тут же наткнулся взглядом на… своего отца. Старший Буччеллати тоже его заметил: он выпрямился, быстро поднялся со стула и шагнул навстречу сыну, будто боялся, что тот опять куда-нибудь исчезнет. Что ж, подростка определённо ждал суровый выговор. Но первое, что он услышал: — Господи, Бруно, с тобой всё в порядке?..