Дом на побережье

/то же самое утро 3 мая/ После разговора с папой Бруно отправили на математику, хотя к тому моменту прошла уже половина урока. Синьора Рикотта смерила его недобрым взглядом и велела садиться на своё место. Бруно чувствовал себя удручённо (ещё бы: ему пришлось выслушать полчаса нотаций на тему того, как безответственно он поступил), и он медленно прошёл между рядами парт, не поднимая взгляда, и даже не оборачиваясь на ехидные шепотки одноклассников. Место Леоне пустовало. Его же не выгнали с уроков? Или, может, его мама забрала его из школы? Бруно тут же вспомнил свои подозрения по поводу того, что Sole и Лаура Аббаккио — одна и та же женщина… что, конечно, может оказаться неправдой. Или правдой. Папа сказал, что сегодня вечером, когда все соберутся дома, будет серьёзный разговор. Бруно чувствовал себя плохо, когда думал обо всём этом. Две ссоры за два дня — это уже слишком много, раньше они никогда так часто не ругались. И сегодня, когда Паоло Буччеллати спросил «На кой чёрт ты это сделал?», у Бруно было только одно оправдание — он просто хотел помочь своему другу. «Это не помощь. Если бы ты хотел ему помочь, то привёл бы домой, а не шлялся бы вместе с ним невесть где. Ты должен быть ответственнее, Бруно!» «Я пытаюсь!» «Мне сказали, что твои оценки за последний месяц стали ещё хуже. Как ты собираешься сдавать экзамены?..» «Это здесь ни при чём, пап!» От воспоминаний становилось тошно. Вместо того чтобы решать уравнение, записанное на доске синьорой Рикоттой, Бруно рассеянно ковырял царапины на парте. Она и без того вся была исписана забавными и нецензурными фразами — не зря ведь последняя. Стоило учительнице отвернуться, как на стол Бруно, прямо ему под нос, прилетела бумажка. Записка. Он не успел заметить, от кого (от Лиззи? Лоры? Ещё кого-нибудь?), да и не важно — он всё равно не собирался отвечать. «Где ты вчера был? Твой папа приходил в школу». Его папа приходил в школу. Как будто Бруно от этой новости должно стать лучше… Дверь в кабинет громко распахнулась. На самом деле, любой звук на уроке математики автоматически становился громким — обычно класс сидел в тишине, опасаясь гнева синьоры Рикотты. Но в этот раз человек, ввалившийся внутрь за пять минут до звонка, даже не попытался открыть дверь тише и не хлопать ей. — Аббаккио. Не стой столбом, садись, раз уж явился, — отчитала его учительница, — и забери бланк с оценкой за контрольную! Бруно облегчённо выдохнул и даже слегка улыбнулся, когда увидел Леоне. Но настроение ему испортили шепотки и хихиканья, тут же поползшие по классу. Даже после громких возмущений синьоры Рикотты они не заткнулись. — Аббаккио, решил причёску сменить? — А чего сразу налысо не побрился? — …он думает, его возьмут обратно в команду? — Во что он одет? Фу, грязнуля какой-то. — С кем Аббаккио опять подрался?.. Не с Катто же, вроде… Леоне, наверное, тоже их слышал, но никак не реагировал. Он сгорбился над партой, не достал из сумки ни одной тетради и даже не попытался сделать вид, будто слушает инструкции синьоры Рикотты по решению уравнений. А Бруно молча кипел от злости. Шёпотки и переглядывания — это самая обычная реакция, могло быть и хуже. Более того, Буччеллати прекрасно понимал их веселье, сам ведь не раз точно также вместо скучной математики обсуждал на уроке очередную горячую новость… и от этих мыслей стало ещё противнее. Просто бесят. Их одноклассники ничего не знали, конечно… но, Господи, Бруно хотелось, чтобы они все просто заткнулись. И о причёске Аббаккио и об отце Буччеллати. Просто. Нафиг. Заткнулись. Прозвенел звонок, и класс наполнился привычным шумом: голоса стали ещё громче, стулья заскрипели, кто-то швырнул карандаш из одного конца кабинета в другой, а кто-то тщетно попытался записать задание на завтра. Бруно успел увидеть, как Леоне первым вылетел за дверь. Они встретились только на следующем уроке, а немного поговорили — на перемене после химии. На вопрос, что с ним случилось в кабинете директора, Аббаккио ответил кратко: «Мама». — И вы ругались с ней весь урок? — И будем ругаться весь вечер, похоже, — раздражённо бросил Леоне, — просто замечательно, блять. Удивительно нахуй. Знаешь, что ещё она сказала? Чтобы после школы я ехал в посёлок. Какого хрена — я не знаю! Но зато нам с тобой теперь в одну сторону, похоже. — Ну, звучит неплохо, — осторожно заметил Бруно. Всё-таки он верил, что даже у самых паршивых ситуаций есть хорошая сторона. И слова Леоне как будто подтвердили его мысли: — Вообще. Где-то между криками про то, какой я неблагодарный дебил, она сказала… пиздец, мне самому не верится. Это единственная ёбаная хорошая новость за сегодня: они разводятся. Всё. Наконец-то. Мама сказала, что забирает меня с собой, и мы сваливаем нахуй от моего папаши. Надеюсь, что не так, как в прошлые разы. Сваливаем нахуй насовсем, чтоб никогда больше не видеть его… и эту чёртову квартиру. Никогда туда не вернусь. — Так замечательно же, Леоне! Тебе и твоей маме не придётся больше терпеть этот кошмар. — Мне бы твой оптимизм… Леоне не выглядел шибко счастливым, скорее нервным. Его что-то тревожило, но Бруно не успел спросить, что именно — время закончилось. Прозвенел звонок.

***

После следующего урока у них была первая за весь день действительно долгая перемена — обеденная. Как только она началась, школьники буквально потоком повалили в столовую, и их не смущала ни толкотня в коридорах, ни неминуемые очереди на лестницах и у дверей. Леоне снова сбежал из кабинета быстрее всех: его раздражали сплетни и тупые комментарии одноклассников по поводу его внешности, что Бруно прекрасно мог понять. Однако, зная Аббаккио, искать его в столовой тоже не стоило. Он наверняка лучше поголодает до конца дня, чем потерпит общество тупых сверстников дополнительные полчаса. Ах да, и это ведь такой драматичный жест — пропустить столовку. В общем, Аббаккио мог деться куда угодно. У кабинета литературы (их следующий урок) его не оказалось, и в фойе тоже, и в коридоре на втором этаже… но у Бруно ещё не закончились варианты для поиска. В каждой школе есть такое особое место, в котором всё время пусто или почти пусто. Заброшенный туалет, или какой-нибудь закуток в коридоре, или тайный выход на крышу, а в его прошлой школе это было целое крыло, которое закрыли на ремонт, но много лет не могли доделать: так и висели полотна целлофановой плёнки на стенах, пустовали оконные проёмы, пахло пылью и осыпавшейся штукатуркой. И если кто-нибудь хотел спрятаться и побыть в одиночестве — это было идеальное место. Когда у Бруно появились проблемы с одноклассниками, он сбегал туда почти на каждый обед… но сейчас речь о другом. В новой школе тоже место нашлось — «синяя лестница». Вообще, она была совершенно обычной, просто запасной, и вроде как, учителя запрещали слоняться по ней без причины. Да и вход туда находился в дальнем коридоре. В общем, если бы Бруно хотел спрятаться, он пошёл бы сидеть на синей лестнице. Дверь оказалась не заперта, там гулял подозрительный сквозняк, а стены действительно сияли насыщенным холодным голубым цветом, так что создавалось забавное ощущение, будто находишься в больнице, или в аквариуме (в океанариуме?), или на дне бассейна, или просто — где-то глубоко под водой. Леоне, к счастью, нашёлся именно здесь: он сидел прямо на полу, возле окна, на лестничной площадке между третьим и вторым. Однако, заметив Бруно, поднялся на ноги и сделал пару шагов вперёд с непонятным смятением, написанным на лице. — Ты меня не дождался и сбежал, — хмыкнул Буччеллати с некоторой долей осуждения. И всё же спросил: — Ничего, что я сам тебя нашёл? Или ты хотел побыть один? Они ведь действительно не отлипали друг от друга все эти два дня. Так что, возможно, Леоне хотел сбежать и от него тоже… и Бруно бы ушёл, если бы только Леоне его попросил. Но тот быстро покачал головой: — Нет, ничего, оставайся. Честно говоря, я надеялся, что ты сюда придёшь… А что не дождался — я просто хотел быстрее свалить из класса, не успел тебе сказать… ладно, не важно, — Аббаккио махнул рукой в каком-то неопределённом жесте. Своего рода извинение. Наверное. Они замолчали на секунду (лично Бруно пытался придумать следующую тему для разговора), а потом начали одновременно: — Мне кажется… — Бруно, я… — Ладно, давай ты первый. — Окей. Надо поговорить. Леоне после этих слов закономерно замялся, а Бруно закономерно спросил: — О чём? Вообще, он тоже хотел кое-что рассказать. Например, про соседей и полицию. Или пожаловаться на папу, который утром потребовал, чтобы Бруно срочно исправил оценки. Или спросить у Леоне, что не так с его разговором с мамой и почему он нервничает из-за развода родителей. И всё же пришлось ждать, пока Аббаккио заговорит сам — но тот всё медлил, хмурился и отводил взгляд. — Леоне? — осторожно спросил Бруно. Явное волнение друга встревожило и его тоже, и Буччеллати рискнул сделать ещё один небольшой шаг вперёд, чтобы взять Леоне за руку. — Я слушаю. Это сработало: Леоне кивнул и медленно выдохнул, его губы скривились в нервную-нервную улыбку, он наконец-то взглянул прямо на Бруно: внимательно, изучающее, всё ещё неуверенно. Этот взгляд буквально приморозил к месту, заставил растерянно замереть и лишь смотреть: что будет дальше? И Бруно смотрел. Он чувствовал, как Леоне крепко стиснул его ладонь своей — тёплой, но не мог оторвать взгляд от его лица: смешные синие блики мерцали на бледной коже, яркие глаза казались почти фиолетовыми в тени, а улыбка всё ещё была нервной и приоткрытой. Леоне потянулся вперёд, потому что Бруно рефлекторно отшатнулся. И всё-таки поцеловал. Сухими губами, куда-то правее губ Бруно… и замер. Это было очень странное мгновение. До дрожи. Трепещущее под пальцами, рваное, сбивчивое, чуточку страшное мгновение. Это на самом деле? Бруно чуть отстранился. Медленно и неуверенно повернул голову, сам не вполне понимая, что он собирается делать. Но затем сам потянулся к Леоне, тоже для поцелуя — получилось ровнее, прямо в губы. Никто не закрыл глаза: несколько секунд так и пялились ошалелыми взглядами друг на друга. Поцелуй на вкус оказался почему-то мятным, даже ментоловым. И всё было не так, как в тот, почти забытый, первый раз. Сейчас никто не отстранился и не убежал: наоборот, они оказались в тесных тёплых объятьях. И не остановились. Ни после первого, ни после второго поцелуя. В то мгновение, кажется, никто из них толком не соображал. Всё стало неважно. Не мешало даже то, что ни Бруно, ни Леоне, понятия не имели, как это вообще делается — ну и пусть. Ещё было страшно, но как-то по-другому. Страшно — как дрожью мурашек по коже. Как близкое чужое дыхание, как руки, крепко сжимающие в объятьях через ткань рубашки... А мягкие прикосновения так приятно ложились на плечи и шею, пока губы снова и снова медленно встречались с чужими губами... Каждый маленький жест, каждое маленькое «страшно» было чем-то совершенно новым, и дух захватывало, и голова кружилась, и хотелось ещё. Бруно первым попробовал поцеловать «влажно», по-взрослому и с языком, и Леоне беззвучно рассмеялся (Бруно почувствовал его улыбку на своих губах, и это было чудесно), но не возражал. Почему-то голова кружилась от адреналина, но он чувствовал себя совершенно счастливым. Оказалось, что поцелуй может тянуться и тянуться целую вечность. Оказалось, что такие простые вещи — объятья, нежные касания, ладонь на затылке, пальцы в волосах — могут быть важными и приятными до дрожи. Оказалось, что Леоне немного скованный и нервный, но это нормально: Бруно и сам ошеломлён и не очень уверен в происходящем. Они целовались: просто не могли оторваться и не собирались останавливаться, если бы не… Звонок. Чёрт. Блять. Они вздрогнули резко, оба. Отпрянули друг от друга, будто кто-то мог их увидеть. Трель прозвенела буквально в ушах, эхом разнеслась по синей лестнице. Получается… у них была целая перемена на важные разговоры, но вместо этого они целовались? «Мы целовались?!» Господи. Они целовались. — Бруно? — сказал Леоне растерянно, будто до него тоже только сейчас дошло. И… это от поцелуев так лицо у него покраснело? И губы как будто опухли? И даже шея вся красная… ой. Бруно, наверное, выглядел не лучше. И чувствовал, кроме дрожи адреналина, ещё и кое-что неудобное. Странное. Странное в самом стрёмном значении этого слова. — У нас литра на третьем этаже. — Мы туда идём? — Нельзя прогуливать. — Мы и так уже опоздали. — Но если не придём совсем… — Ладно-ладно, я понял!

***

Как-то так и получилось, что Бруно выпал из реальности до конца дня: какая тут нафиг литра, если они целовались?! С Леоне! Они целовались. Беспокойный разум бесконечно влюблённого Бруно вместо анализа скучной поэмы пытался вычислить: а что это значит? Если они целовались — они теперь встречаются? Или для Леоне это только как «попробовать»? И вообще, с каких это пор ему нравятся мальчики? Может быть, для него это просто какой-то эксперимент или способ доказать, что он не такой, как все? Что-то вроде фиолетовых волос. Но они целовались. И Леоне точно был не против. Он вообще первый начал! В своей голове (за два-то урока!) Буччеллати успел повертеть эту идею так и эдак, мысленно уже признался в любви и женился (вышел замуж? как правильно?) на Леоне, но и на «давай останемся друзьями» заранее согласился. Хуже всего было сидеть на задней парте, выковыривать в столешнице сердечки и бросать на его спину задумчивые взгляды, изучая чёрную рубашку и светлые короткие волосы на затылке. Как Леоне вообще хватило самообладания за все два урока ни разу не обернуться? Бруно очень хорошо помнил, как ткань рубашки и косо остриженные пряди волос ощущались под пальцами. И как покрасневшие влажные губы — на губах. И… И, как назло, даже выйдя со школы, они не остались одни — вокруг всё ещё сновали одноклассники и случайные знакомые. Бруно бы не рискнул сейчас заговорить с Леоне о том, что случилось на синей лестнице, ведь слишком много любопытных ушей вокруг. Поэтому они просто перебросились парой неловких фраз и пошли в сторону автобусной остановки — ведь сегодня им вместе ехать в посёлок. В какой-то момент Леоне взял его за руку (чтобы потянуть за собой в сторону кафе) и это простое мягкое прикосновение показалось Бруно очень правильным, гораздо менее неловким, чем обычно. Словно после поцелуев рухнула ещё одна незримая стена между ними. — Ты идёшь? — он снова нетерпеливо потянул. — Бруно, давай же. А то мы оба помрём такими темпами. — От голода? — Да я и просто так сдохнуть готов, после шести грёбанных уроков! Глупая даже-не-шутка, но Бруно засмеялся: то ли от нервов, то ли от слишком большой, рвущейся наружу, радости. — Тогда мы точно опоздаем на автобус… хотя до следующего недолго, даже меньше часа. Но ты прав, надо поесть, пока кто-нибудь из нас не грохнулся в обморок. Леоне «Я-плевать-хотел-на-заботу-о-себе» Аббаккио фыркнул и не стал спорить, и они зашли в то самое кафе, где после уроков обреталась половина школы, потому как выбора особо не было.

***

Он тоже, наверное, чувствовал неловкость. Иначе никак не объяснить это внезапное признание на остановке, пока они ждали автобус: — Ты мне очень нравишься, — тихо, но уверенно заявил Леоне. Они стояли совсем близко, и как только Бруно услышал его голос, то повернулся, чтобы встретиться взглядом. — Ты мне тоже, — быстро выпалил он, потому что слова вертелись на языке все эти проклятые два урока. — Да, я знаю, ты это уже говорил вчера, — Леоне будто пытался оправдаться, — я поэтому и решил, ну… попробовать… — Тебе понравилось? Леоне выглядел слегка сбитым с толку этим вопросом, будто даже не задумывался прежде. — Мне… да? Очень. Да. На самом деле, это всё, что требовалось Бруно. Леоне даже не успел спросить (хотя попытался) «А тебе?», прежде чем Буччеллати выпалил: — Тогда это значит, что мы встречаемся? И плевать абсолютно, что эти важные слова прозвучали слишком тихо (Бруно хотелось об этом кричать, если честно), но и слишком громко (на остановке кто-то мог его услышать), и вообще не так, как должны были. Плевать, что место ни разу не романтичное — самая обычная улица, пыльная остановка, городская серость и только дурацкая цветущая вишня над головой. Плевать на мир вокруг, сейчас Бруно волновал только один человек. — Не думаю, что это что-то значит, — Леоне пожал плечами. — Это же просто, ну… просто… разве нет? Что «просто»? Почему ничего не значит? Но к чему тогда было признание? Разве «ты мне нравишься» не подразумевает, что поцелуи что-нибудь значат? — А ты хочешь? — Что? — растерянно переспросил Бруно. Но говорить откровенно о поцелуях и о своих чувствах Леоне, похоже, было даже сложнее, чем Бруно. И, ожидаемо, вместо того, чтобы ответить, он только резко замолчал и отвёл взгляд. Тем временем подъехал автобус. Так у Бруно появилось несколько лишних минут, чтобы перебороть смущение и всё обдумать. Пока они забрались внутрь, расплатились за проезд, нашли свободные места (повезло — хоть и в самом конце, зато соседние кресла, и рядом почти никого нет), он успел в своей голове найти верный ответ на вопрос Леоне. И как только всё вокруг успокоилось, а автобус тронулся, Бруно наклонился к нему и произнёс негромко: — Леоне, я хочу попробовать. Что угодно, если вместе с тобой. Я хочу встречаться, хочу дружить и поцеловаться ещё раз… тоже очень хочу. Аббаккио смотрел на него и растерянно улыбался — редкое зрелище, обычно он всё время хмурый. И сейчас эта улыбка только для Бруно, из-за Бруно. И Леоне такой красивый. — Я… давай. Бруно, ты… какой-то слишком чудесный. Бруно рассмеялся и ответил «ты тоже». Он чувствовал радостное волнение, а все проблемы и тревоги сегодняшнего утра отошли на второй план. Полупустой автобус, залитый ярким солнечным светом, ехал в посёлок, а за окном проносился хорошо знакомый пейзаж, на который он в этот раз не смотрел, хотя там, между деревьев, всё время мелькало море. Они с Леоне тихо разговаривали, прислонившись друг к другу, и Бруно иногда клал голову ему на плечо и закрывал глаза — просто потому что мог, и потому что это было чудесно.

***

Два часа пролетели незаметно, под конец они даже случайно едва не уснули (сказывалась усталость после множества нервотрёпок и ночи на заброшке), но очень вовремя впереди показалась нужная остановка. Бруно и Леоне подхватили свои школьные сумки и куртки (и несчастный зонтик, который Аббаккио весь день таскал с собой) и вышли. Первое, на что они наткнулись взглядом на знакомой серо-белой остановке — женщина, которая явно пришла их встречать. Бруно посмотрел на Sole, посмотрел на Леоне… и всё понял.

***

— Мам, — Леоне раздражённо вздохнул, — ну зачем ты пришла? Я сам прекрасно помню дорогу. Они шли следом за Лаурой Аббаккио, и Бруно молчал, не вполне понимая, надо ли ему что-то сказать, а если да, то — как и что. — Не вздыхай мне тут. Мы идём не к твоим бабушке и дедушке, а к Полли. — К нему домой? Мы что, будем жить там?! — Чёрт возьми, Леоне! Я же сказала: всё обсудим, когда придём! У Бруно, вообще-то, тоже имелись вопросы (много вопросов!), но он молчал, понимая, что спрашивать сейчас бесполезно. К счастью, их дом, в отличие от коттеджа бабушки и дедушки Аббаккио, находился совсем близко к остановке, и идти пришлось всего минуту или две. В последний раз они вдвоём вместе сюда приходили… когда? Месяц назад, получается? Но Леоне вряд ли успел забыть. И сейчас сам всё поймёт. И он, кажется, понял: покосился на Буччеллати озадаченно, ещё когда они поднимались на крыльцо. Дверь не заперта, и все трое зашли в прихожую, где сегодня, для разнообразия, горел свет. Там их, конечно, встретил папа. Леоне перевёл взгляд с одного Буччеллати на другого: — Серьёзно? Бруно медленно неуверенно кивнул. Боже, какого чёрта вообще происходит? Как будто они оказались во второсортном ромкоме! Чего это все замолчали? Где же обещанное «поговорим и всё объясним?» Но взрослые, кажется, и сами слегка растерялись. Лаура повернулась к отцу Бруно, безмолвно прося у него поддержки. — Так, хорошо, — папа вздохнул, — не стойте в прихожей, мальчики. Давайте лучше пойдём на кухню, сядем за стол. Да, всё «серьёзно», как ты и сказал, Леоне. Мы с Лаурой… Что «мы с Лаурой» он не договорил — его перебил Леоне: — Ты и мама! Блять. Вы всё это время тайно трахались?! — Леоне, следи за языком! — возмутилась его мать. — Господи, я вас всех так ненавижу, — он отшатнулся и схватился за дверную ручку, с явным намерением сбежать. — Леоне! — Леоне! Если бы не неприятная сцена, Бруно бы рассмеялся. Они с отцом выкрикнули это одновременно, но на разные голоса. Старший Буччеллати — строго и требовательно, как он порой обращался к Бруно, призывая его к здравомыслию. А младший — с другой интонацией, больше похожей на «пожалуйста». В наступившей тишине Аббаккио на секунду замер, окинув их всех всё ещё гневным, неверящим взглядом. — Да пусть уходит, — со вздохом бросила Лаура, словно Леоне уже здесь не было. — Иди к чёрту, — он выкрикнул и хлопнул дверью.

***

Бруно почти мгновенно сорвался следом, но папа успел его остановить, схватив за руку: — Бруно, стой! — Я с ним поговорю! — Не надо, Леоне остынет и сам вернётся. — А если нет?! — Всё с ним будет нормально. Но Бруно упрямо нахмурился и выдернул руку, ясно давая понять, что его не переубедить. Папин строгий взгляд на сей раз тоже не сработал — Бруно отвернулся. Лаура даже не пыталась вмешаться (да и уж её он бы точно слушать не стал) и просто стояла в тени шкафа, у стены, скрестив руки и всем своим видом показывая, как её достали подростки. — Бруно, ты под домашним арестом, вообще-то, — таким был последний аргумент папы, но это не помешало Бруно даже не дослушать до конца и молча выйти вон.

***

— Меня тоже ненавидишь? Возможно, Бруно просто обрёл сверхъестественную способность к обнаружению сбежавшего Леоне. Или, может, он не очень-то старался спрятаться. Бруно нашёл его почти сразу (во второй раз за сегодня) — на каменистом пляже, где они когда-то ловили крабов. Вода отступила, и на грязном песке отчётливо виднелась неровная дорожка следов, ведущая к особенно крупному валуну, омываемому волнами. Солнце искрилось и отражалось в воде, Бруно невольно заметил, что море сегодня тихое, и что само место довольно красивое, а Леоне, как и во время их первой встречи, немного похож на русалочку — пусть и без ярко-фиолетовых локонов. Он обернулся, чтобы посмотреть на Бруно. — Нет, конечно. — Нет — не ненавидишь, или нет — не не нена- — Бруно, — Аббаккио прервал его и смерил укоризненным взглядом, но старая шутка сработала: они оба улыбнулись, а потом Бруно забрался к нему и сел рядом. Камень был шершавый и немного грязный, зато громадный, и места на нём ещё осталось предостаточно. Отсюда открывался вид почти на весь залив, а где-то вдалеке сновали лодки и более крупные суда. — Да я никого не ненавижу, — сказал Леоне после недолгого молчания. Он тоже смотрел на море, — это просто… — Немного неожиданно? — Мягко говоря. А ты как будто совсем не удивился. — Я догадался, — честно ответил Бруно, — просто не был уверен. — И мне ничего не сказал. — Прости. К его удивлению, Аббаккио, кажется, почти не злился: будто действительно «остыл» или выплеснул все эмоции ещё там, когда накричал на родителей. — Думаю, они не специально от нас скрывали… некоторые вещи, — демократично заметил Бруно. Хотелось извиниться за взрослых, из-за которых всё так по-дурацки сложилось. — Может, хотели как лучше. Если бы я с самого начала знал, что мой папа встречается с твоей мамой, я бы… даже не знаю. Как-то по-другому к тебе относился, наверное. Или сделал бы что-нибудь глупое, о чём потом пожалел. — Да пошли они все. — У тебя на все проблемы один ответ, — укоризненно заметил Буччеллати. Леоне вдруг схватил свой же чёрный зонтик, с которым таскался со вчерашнего вечера, и со всей силы зашвырнул его в море. — Знаешь, это было очень глупо. — Отстань. Бруно не обиделся, но замолчал на какое-то время. На самом деле, он думал о том, что мог бы сидеть тут целую вечность — если бы только солнце не так сильно напекало голову, и Аббаккио бы не дулся на весь мир. Кстати. Осталась ещё одна вещь, разговор о которой Бруно всё откладывал и откладывал. — Я иногда делаю глупости, — тихо сказал Бруно после нескольких минут тишины (или почти тишины: шум волн и крики чаек никуда не делись), — или нарушаю обещания. Это не со зла: просто иногда я делаю то, что считаю нужным, и забываю обо всём остальном. И хотя в итоге всё получилось правильно, и я ни о чём не жалею, я всё равно хочу извиниться, за то, что обманул… тебя. Леоне повернулся к нему и нахмурился, явно не понимая, о чём речь. — На той неделе я говорил с твоими соседями, — признался Бруно. — И всё рассказал, и потребовал, чтобы они вызывали копов, как только снова что-то услышат у вас в квартире. — Вот же, — раздосадовано прошипел Аббаккио, стиснув кулаки. — Так и знал. Предатель. Это резкое слово неприятно кольнуло. И хотя Бруно ожидал чего-то такого, всё равно больно было услышать это от Леоне. Леоне, который пару часов назад называл его «слишком чудесным»! Как может один и тот же человек быть таким милым в один момент, но — злым и упрямым в другой? — Я не предатель, но я бы всё равно не стал о таком молчать. Я бы пожаловался учителям в школе или сам позвонил в полицию, если бы так было нужно для твоей безопасности. Я за тебя боялся, Леоне! Но Аббаккио полностью отвернулся от него, пробормотав что-то вроде «идиот», и обхватил колени руками, спрятав лицо, так Бруно не мог его видеть. — Ну, извини! Ты злишься? — Буччеллати потянулся к нему, хотел положить ладонь на плечо, но так и не решился это сделать. — Не знаю, — тихо и как-то сдавленно ответил Леоне, — я уже задолбался на всех злиться. Просто в следующий раз спроси у меня, прежде чем кому-то что-то рассказывать. — Не будет следующего раза. — Ты понял, о чём я. Бруно усмехнулся, а Леоне в ответ фыркнул и назвал его придурком, а потом резко откинулся назад и толкнул его спиной в плечо. Не сильно, но с ощутимым раздражением. Однако Бруно, вместо того чтобы возмутиться (вообще-то Аббаккио его чуть в воду не столкнул!) повернулся к нему и обхватил руками поперёк туловища. Получились объятья. Леоне сначала замер растерянно, но потом расслабился и просто позволил Бруно прижать его к своей груди. Буччеллати, честно говоря, с самого начала ждал повода для физического контакта — просто обнимать сейчас Леоне казалось правильным. — Спасибо. — Что? — Бруно решил, что ему послышалось. И всё же сердце затрепетало от радости, когда он понял, что, кажется, получил прощение. — Я не буду это повторять, — заявил Леоне. Его голова теперь очень удобно покоилась на плече Бруно, так что короткие волосы щекотали шею, а забавно торчащее ухо было так близко от губ Буччеллати, что хотелось… нет, стоп, это глупо. Никто не кусает других людей за уши в знак любви, верно? Это очень глупо. Бруно очень хотелось это сделать. Или хотя бы лизнуть. — А тебе сильно досталось от отца за то, что убежал со мной и ночевал не дома? — голос Леоне вырвал его из странных размышлений. Бруно пожал плечами: — Обидно, что мы снова поругались. И теперь он знает всё про мои оценки, и считает, что я недостаточно ответственно отношусь к учёбе… и вообще. — Отстой. — Ага. А ещё я под домашним арестом на две недели или пока не исправлю все двойки по математике. — У тебя их много разве? — Три. — Я могу с этим помочь. — Да? — Бруно сделал вид, что удивился, но на самом деле он широко улыбался, прижимаясь щекой к макушке Леоне, — ты раньше не предлагал. — Тебя раньше двойки не особо волновали, — парировал он. — Нет, Леоне, — Бруно чуть наклонился и прошептал ему на ухо: — Это всё потому что мы встречаемся. Бруно почувствовал, как Леоне задрожал в его объятьях от беззвучного и плохо сдерживаемого смеха. В этой фразе не было абсолютно никакой логики, и он это знал, и ему тоже хотелось смеяться. Бруно не удержался и быстро поцеловал его куда-то в шею, прямо за ухом. Леоне вроде не возражал, но секунду спустя попытался сесть ровно (к сожалению, пришлось ради этого его отпустить) и спросил: — А это нормально, что наши родители типа тоже, — он скривился, — «встречаются»? — Какая разница? — Бруно пожал плечами. — Мы просто им не скажем. Не заслужили. — Я и так не собирался, — фыркнул Леоне. — Нет, я имею в виду: тебе не кажется это странным? — Немного. Но я считаю, что их отношения — это их проблемы, а наша жизнь — это только наша жизнь. А ещё Бруно подумал (но не стал говорить вслух), что то, что произошло (происходит) между ним и Леоне, пока ещё не настолько серьёзно, чтобы задумываться об этичности этих «отношений». Как бы Бруно ни хотелось верить в «большую и светлую любовь», пока они больше похожи на влюблённых друзей, чем на кого-либо ещё. Это неплохо (это нормально?), и он надеялся, что это только начало чего-то… более. С другой стороны, потом может не быть возможности разойтись по-хорошему, как друзья. Потом всё может закончиться плохо для них обоих. Когда развелись родители Бруно, это оставило кровоточащую рану в душе каждого члена семьи, и склеить, сшить, застегнуть на молнию, сделать, чтобы всё, как раньше — не получилось и не получится. Есть ли смысл начинать отношения, если всё равно знаешь, что это не навсегда? Если всё закончится так же, как… — О чём ты думаешь? Они с Леоне всё ещё просто сидели на камне, медленно изжариваясь под майским солнцем, а внизу плескалась вода. О босую лодыжку Бруно что-то несильно стукнулось. Вот так чудеса: кажется, волны вынесли назад дурацкий зонтик Леоне. Обычно море только забирает, но не отдаёт обратно… очевидно, не в этот раз. — Ни о чём не думаю, — соврал Бруно, наклонившись за зонтиком. — Да выбрось ты эту херню. — Это просто зонтик, он тебе ничего плохого не сделал, — Бруно рассеянно ткнул чёрной промокшей штуковиной в сторону Леоне, но тот пригрозил её обратно выкинуть, и пришлось сдаться. — Ладно, не рассказывай, если не хочешь, — вздохнул Аббаккио. Потом немного помолчал и вдруг нахмурился: — Чёрт, а если нам теперь придётся жить вместе?! Он едва не рассмеялся при виде этой недовольной гримасы: как будто жить в одном доме с Бруно и Паоло Буччеллати — это какое-то страшное наказание, похлеще девяти кругов ада! Но вообще, хорошо, что Леоне поднял эту тему — она отвлекла Бруно от его невесёлых мыслей. — Вообще, нет, я так не думаю. Наш дом слишком маленький, и там нет ещё одной спальни для тебя. Насколько я знаю, Лаура… то есть, твоя мама, хотела арендовать какой-то небольшой дом тут же, в посёлке. — Ну-ну. А деньги она где возьмёт, интересно? — Вроде они уже договорились с одним папиным знакомым, который сдаёт жильё для туристов, и он разрешил пожить вам бесплатно в каком-то коттедже, но только до осени, пока там не начнётся стройка… — И откуда ты вообще это знаешь? — Ты бы тоже знал, если бы не сбежал прямо посреди «важного разговора», — укоризненно заметил Бруно. Но Аббаккио не выглядел убеждённым. Пришлось сознаться: — Ладно. Папа и Лаура обсуждали это в прошлые выходные, а я подслушал. Но я думаю, нам всё равно всё расскажут сегодня за ужином, когда вернёмся. Когда вернёмся.

***

Солнце ещё даже не начало садиться, хотя его свет постепенно из слепящее-яркого превращался в тёплый рыжий, почти закатный. На самом деле, понадобилось не так много времени, чтобы убедить Леоне пойти обратно. К тому же, Бруно показал ему «секретный проход» — как через пляж и прибрежные скалы можно срезать путь и не выходить на дорогу, а сразу попасть на задний двор их дома, к причалу. Прямо сейчас Леоне с любопытством проверял на прочность деревянный настил (который, и правда, выглядел более древним и хлипким, чем был на самом деле), а Бруно собирался незаметно подкрасться и раскрыть у него над головой всё ещё немного мокрый зонтик. Но пришлось прерваться, когда их негромко окликнули: — Бруно? Леоне? Папа. Они оба резко повернулись на голос (а Леоне даже вздрогнул испуганно) и поначалу ничего не ответили. Лично Бруно ожидал закономерного выговора за (очередной) своевольный побег, а вот чего боялся Леоне — неясно. Так или иначе, их настороженные взгляды, кажется, всё сказали за них. Старший Буччеллати вздохнул и медленно зашагал по тропинке в сторону подростков: — Ладно, — пауза, — как на счёт немного поиграть в футбол? А после поговорим. Бруно закатил глаза. Да, очень в духе его папы. Он любил футбол и любил вместо выяснения отношений заниматься какими-нибудь полезными совместными делами — вроде рыбалки, починки сетей или того же футбола. Наверное, ему так проще — такой своеобразный способ справляться с трудными разговорами, которые Паоло терпеть не мог ещё со времён развода с матерью Бруно. Так или иначе… Аббаккио наверняка откажется от странного предложения попинать мяч. Бруно бы на его месте отказался: кому нафиг сдался этот дурацкий футбол? В общем, Буччеллати уже прикидывал варианты, что ему делать, если снова все перессорятся, но внезапно услышал неуверенный ответ Леоне: — Давайте сыграем?