Нечистый

                    Лем метнулся к двери на пару секунд раньше, чем раздался стук. Шаги на крыльце, которые ждал, прислушиваясь к каждому шороху, отозвались в теле нетерпеливой радостной дрожью.        Он до сих пор чувствовал себя неуютно, оставаясь в одиночестве, и часто просто сидел, уставившись в пространство, не имея сил и желания занять себя, словно терял смысл собственных действий без одобрительного взгляда, без подтверждения ценности и значимости. Но Стэн с утра убежал, не позавтракав, и было бы эгоистично предаваться унынию, не постаравшись от души, чтобы было чем его встретить. Он обещал вернуться быстро — «не споёшь и пары своих кошмарных песен» — однако Лем успел приготовить и съесть завтрак, свою, а потом и его порцию, придумать смешные колбаски на обед, огорчиться, что остыли и подогреть их, загадав: «Сейчас непременно придёт».       Поэтому ноги несли быстрее мыслей затащить Стэна вовсе не на кухню. Жареные колбаски можно разогреть заново, а получить подзарядку нежности и нужности требовалось немедленно. Он рывком распахнул дверь, не подумав, что хозяин дома воспользовался бы ключом.       На пороге стоял Джон. Взволнованный, с растрёпанными волосами, дышащий, будто бежал всю дорогу. Шагнул вперёд, обнял, прерывисто вдыхая запах. Привычно забрал себе всё внимание, не давая опомниться:       — Нашёл. Я нашёл тебя. Ты в порядке? Не ранен?       Отстранился, восхищённо рассматривая — и вновь к себе. Крепко, надежно, как умел только он один. Зарываясь лицом в волосы, пришёптывая ласково-утешительное:       — Теперь всё будет хорошо. Я с тобой. Слава Богу, я успел.       — Джон! Джон… — ошарашенный Лем обмяк в тормошащих его руках, но первый вопрос был о том, что не давало спать по ночам. — С малышнёй всё в порядке? Как Лука и Дан? Я такое натворил…       — Потом, всё потом. Сначала покажись. Где больно? Дай себя осмотреть, — взялся пальцами за подбородок, повертел лицо. Откинув волосы, придирчиво оглядел шею, ощупал запястья.       — Эй, всё в порядке, — Лем резко втянул воздух, когда прохладные пальцы пробежались по рёбрам.       Мысли путались. Сердце болезненно трепыхалось, словно выстукивая с каждым ударом:       — Джон. Джон-Джон.       И остановка.       Ради его одобрительного жеста Лем готов был душу заложить.       — Дж-ооон. Д-жоннн.       Аритмия.       Он был рядом, так близко, и в его взгляде, движениях, в том, как он не спешил убирать рук, что-то неуловимо изменилось. Будто убрали невидимую заслонку, и на Лемми потоком хлынула вся ласка и тепло, которых он раньше безнадёжно жаждал.       — Почему я должен быть ранен? — бормотал он, растекаясь в знакомых руках, не в силах сопротивляться. — Не с диким зверем жил.       — Хуже. Я бы не так волновался, будь он животным, — Джон не переставая ощупывал его, оглаживал плечи и спину, словно боялся отпустить от себя хоть на миг. — Теперь всё в порядке, преступник за решёткой и моими стараниями будет гнить там долгие годы.       — О чём ты? Что произошло? — Лем уперся ладонями, стараясь отодвинуться и заглянуть в лицо. Сколько раз он представлял себе возможную встречу, но ни в одном варианте она не была такой неправильной.       — Чудо! Ты прошёл босиком по раскалённой лаве, и на тебе ни пятнышка ожога. — Джон не отпускал. Тискал, восхищённо восклицая. — Как Самсон, победивший льва! Как отрок Даниил, которого не тронули дикие звери! Чудо, вот что произошло! Воистину ты избранник Божий. Ведь Стэнли Шепард — садист и насильник.       — Это неправда, — Лемми побледнел. — Джон, пожалуйста, это какая-то ошибка. Не верю. Нет. Ты сейчас говоришь про кого-то другого.       Джон ослабил хватку, давая время осознать услышанное.       — Стэн платил за секс парням, которых потом бил и насиловал. Сейчас они дают показания. Прости, что пришлось рассказать тебе об этом.       Лем вдохнул, но вместо воздуха в лёгкие вошёл жидкий азот. Всё вокруг застыло, из чувств осталась только пронизывающая боль и голос Джона, который то приближался, то отдалялся. Привычно вёл за собой. Мешал уйти в спасительные глубины сознания. В то время, когда всё было правильно, было хорошо.       Он слушал слова человека, которому доверял больше, чем себе. Доверял всего себя.       Слушал слова, но не хотел принимать ни звука.       Слушал до тех пор, пока ледяной сгусток внутри не треснул, разрезая внутренности острыми краями осколков.       — Какой честный человек, — произнёс Лем незнакомым, чужим и холодным голосом. — Платил. В Семье со мной это делали бесплатно.       Джон моргнул. Сглотнул. Уставился на незнакомца перед собой, заменившего испуганного доверчивого мальчика.       — Ты меня слышал? — он попробовал встряхнуть его за плечи, чтобы привести в чувство, но с таким же успехом можно было пытался расшевелить каменный валун. — Шепард психопат и сексоголик, он пользовался любой возможностью, чтобы мучить людей.       Лем слышал. Очень хорошо слышал человека, за каждое слово которого был готов шагнуть в адское пламя. Правильные и очевидные вещи, с которыми нельзя не согласиться. Но вместо согласия из его рта вырвалось:       — Разве в Семье не поступают так же? Похоже, тебе стоит вызволить Стэна из-под стражи и пристроить к делу. Или, — он протестующе поднял руку, не позволяя приблизиться, — или признать, что всё руководство Семьи тоже должно оказаться за решёткой.       — Лемюэль, милый… — Джон опустился на колени, обхватив его ноги. — Ты проникся теплыми чувствами к своему тюремщику. Это называется стокгольмский синдром. Пойми, насилие остаётся насилием, даже если ты считаешь его нормальным проявлением чувств. Даже если оно стало для тебя настолько привычным, что ты его желаешь. Вспомни, он наверняка делал с тобой что-то странное. Позволь мне позаботиться о тебе, вернись со мной домой, в Семью. Обещаю, отныне всё будет по-другому, теперь никто не посмеет тебя и пальцем коснуться. Ты — самая большая моя драгоценность. Тот, ради кого я живу.       Если бы Лемми услышал подобные слова несколько месяцев назад, он наверное бы умер на месте. Самым счастливым существом на свете, задохнувшись от блаженства.       Он и сейчас был готов упасть на колени рядом с Джоном, отдаться его ласковым тёплым рукам и забыть о том, что произошло. Вернуться из мира неопределенности и тревожных ожиданий к привычной жизни, в которой всё было понятно, где не надо было каждую минуту выбирать и нести ответственность за свой выбор. Где рядом будет Он.       Джон действительно продумал всё до мелочей. Был уверен, что Лемми с радостью примет его версию происходящего, стоит только намекнуть на свои чувства.       Так бы всё и случилось, если бы не кое-что, чего Джон не предусмотрел. Даже если подобная мысль случайно пришла ему в голову, он не обратил бы внимания. Пожал бы плечами и отмахнулся, как от надоевшего насекомого. В самом деле, разве может сущая безделица, такая мелочь, как дешёвая фигурка на полке у входа как-то повлиять на жизненно важное решение?       Пока Джон уверенно отсчитывал секунды до того, как Лемми со слезами кинется обниматься, тот смотрел на человека-паука из крашеного пластика. Стэн приволок его из детского магазинчика на следующий день после случая с переодеванием в костюм, и Лемми радовался, как ребёнок. Больше всего тому, что его увлечение не запретили, не высмеяли. Придали ему значимость. Показали, что любая пустяковина имеет значение в глазах того, кому ты не безразличен. Он поставил его на входе, как стража, охраняющего тех, кто обитает в доме.        Лем перевёл взгляд на диван в гостиной и увидел себя самого. Как лежит на коленях у Стэна и отмахивается от него, старательно изображая, что не хочет собирать в пучок растрепавшиеся волосы, но блестящие глаза и розовые щёки выдают желание продлить момент.       Вход в кухню, из которой тянет жареными колбасками. Там стоит кружка, которую Стэн купил специально для него. Выбрал керамическую, с надписью «Древо жизни», с кроной уходящей вверх и мощными корнями. Сказал, что Лемми похож на это дерево.       — Такой же костлявый? — спросил он тогда.       — Пустил в меня корни, — отшутился Стэн.       Могло ли всё это быть каким-то синдромом?       Кажется, что найти своего человека проще простого. Слово, взгляд, улыбка — и заискрилось, побежало по проводам, запустило ритм. Вот же оно, сердце никогда не обманет. Но как лживо бывает сердце. Глупый кусок плоти, готовый бешено страдать, в кровь разбиваясь о жестокость и безразличие.       Так что определяет истинность чувств? Как отличить настоящее от внушённого или придуманного самим же? Этого Лем не знал, но от корней волос до самых ступней ног, что еле стояли на внезапно неустойчивом полу, всем своим телом он болезненно ощущал, насколько будет несчастлив, если больше никогда не сможет посмотреть фильм в обнимку со Стэном. Если никогда, выходя из дома, не сможет дотронуться пальцем до фигурки. На удачу.       — Я никуда отсюда не уйду, пока не поговорю с ним, — сказал он твёрдо. — Плевать, в чём его обвиняют. Мне он не сделал ничего дурного. Хочу посмотреть в глаза. Задать вопрос и услышать ответ.       — Это невозможно! — отчаянно воскликнул Джон. — Он под стражей и окажется на свободе очень не скоро.       — Тогда буду ждать столько, сколько потребуется. Не дам ему чувствовать себя ненужным, пусть знает, что его хотят видеть.       — Здесь находиться нельзя. Скоро прибудет полиция с обыском, человека без документов в чужом доме арестуют. Он ничего не сделал, чтобы позаботиться о твоём положении. Разве это не доказывает, что он собирался держать тебя здесь до конца жизни в качестве пленника? Вернись со мной, и я подумаю, что можно сделать, если уж ты так хочешь помочь извращенцу.       Джон всё ещё не понимал, что его слова не работают. Он по привычке обращался к тому парню, который послушно кивнул бы и с улыбкой последовал за ним. Лемми же чувствовал лишь возрастающую ярость. Разметать, раздавить, уничтожить всех, кто мешает ему быть со Стэном. И Джона?       — Хорошо. Сделай что-нибудь, пожалуйста, — он несколько раз глубоко вздохнул, успокаивая того, кого в этот момент испугался больше всего — себя самого. — В Семью я не вернусь. Помоги мне с документами, ничего в этом не понимаю.       Джон потёр лоб, мысленно выстраивая у себя в голове новые шахматные фигуры взамен разбросанных. Разговор грозил выйти из-под контроля, идеально сплетённая паутина рвалась, муха неожиданно превратилась в шершня. Однако, он не был бы собой, не имея запасного беспроигрышного плана, и когда открыл рот, с его губ слетали благоухающие лепестки английских роз. Настолько сладким был его голос:       — Уф! Ноги не двигаются, так устал и проголодался, пока искал тебя. Нальёшь чай? Давай обсудим, как лучше поступить, и ты сам примешь решение.       — Чай? — опешил Лем. — Конечно. Я и обед приготовил. Сейчас-сейчас.       Колбасками Джон чуть не подавился — царапали сухое горло, слюна не выделялась, на глазах выступили слёзы. Это было весьма кстати.       — Ты… повзрослел, — произнёс он дрогнувшим голосом, отодвигая тарелку. — Думаю, я наконец могу открыть тебе всю правду, доверить свою душу. На самом деле ты полностью прав, что не хочешь возвращаться.       Лем остановил кружку с деревом на полпути ко рту. Он ждал, что Джон начнёт уговаривать вернуться, а не мокрых глаз и дрожащих плеч. Несмело протянул руку, и Джон тут же схватил её, прижал к своей груди:       — Я пришёл в Семью, потому что искренне считал пророка тем, кто несёт любовь в мир, погрязший во зле. Но как же я ошибался! Семья оказалась насквозь прогнившим притоном под руководством безнравственного и распутного лидера. И ничего, ничего нельзя было сделать с торговлей детьми, насилием. Я изо всех сил оберегал тебя от ужасов, что творились в ней, — на руку Лемми капнула слеза, Джон подобрал её губами. — Прости, что этого было недостаточно. Прости, что был слишком слаб. Но в твоей власти сделать так, чтобы зло не коснулось ни одного дитя Семьи. Я помогу. Пророк Мо исчезнет, и его место займёшь ты. Истинный Мессия, за которым пойдут сотни тысяч, нет, миллионы людей. Стоит лишь изредка демонстрировать им твои возможности. Ты сможешь наказать зло, спасти и защитить всех, кто в этом нуждается. И я буду рядом. Я верю в тебя. Я люблю тебя больше всего на свете.       Лем отдернул руку. Он не хотел войны. Не желал ни во что ввязываться. Не чувствовал в себе силы взять ответственность за жизни и души людей. Детей.       Больше всего он хотел, чтобы их со Стэном оставили в покое. Мечтал пойти с ним в парк покататься на роликах.       — Человек не имеет права на месть, — произнёс он с отчаянием. — В чём разница между возмездием и обычным насилием? Только Бог вправе решать, кто достоин наказания.       — Он уже решил, — произнёс Джон уверенно. — Он послал нам тебя.       Сердце Лема бешено колотилось. Он всегда был твердо уверен — то, что жило в нём, не являлось божественным светом. А если Джон прав, и это не тьма, а высшая справедливость? Что если позволить ей самой решать, кого лечить, кого наказывать? Пусть уничтожает насильников и спасает слабых. Но что она решит насчёт Стэна? Теперь, когда у него внутри поселились сомнения о нём.       Ему вспомнился Дэвид, которого он хотел спасти, но чуть не убил. Почему справедливость решила, что он должен умереть? Может это были собственные чувства. Страх?       Он вскочил и замер, словно жена Лота, окаменевшая при попытке в последний раз увидеть свой дорогой дом, который покидала, и Джон решил, что пришло время разыграть последние карты.       — Эзра попал в психиатрическую клинику, — сказал он.       И Лемми понял, что не выдержит больше ни одной новости сегодня.       — После того, как ты исчез, он взбунтовался. Не поверил озвученной версии, что ты сбежал, а Лука и Дан просто отравились. Рвался к ним в лазарет разобраться. Требовал у Мо, чтобы отправил людей на твои поиски. Его успокаивали, но с каждым днём становилось хуже. Он устраивал стриптиз. Раздевался при всех, выкрикивая имена людей, с кем доводилось спать, рассказывал о том, что с ним делали и как ему было плохо. Джуд запер его в своей комнате. Не знаю, что там происходило, Джуд ходил мрачнее ночи, исцарапанный и злой, а через несколько дней Эзру забрали санитары. К этому времени он не узнавал никого, только выкрикивал имена тех мужчин... Одним из них был Стэнли Шепард.       Лем слушал его с бесстрастным лицом, не шевельнув ни одним мускулом. Только не дышал при этом. Не мог сделать вдох. Лёгкие словно залило жидким бетоном, медленно и болезненно затвердевающим.       — Дэвид покончил с собой. Шагнул вниз с крыши после очередных съёмок. Говорят, к спонсору этих фильмов раньше были серьёзные претензии со стороны властей, но повезло с адвокатом. Догадываешься, как его звали? — сказал Джон, и Лемми исчез. Уступил место невменяемому демону.       Тарелки с остатками еды были сметены со стола невидимой рукой и разбились с оглушающим звоном. Кружку с Древом жизни постигла та же участь. В гостиной раздался грохот. Судя по звукам, перевернулся диван. Включился на полную громкость, затем хлопнул, взрываясь, телевизор. Стучали дверцы шкафов, раздавался треск рвущейся одежды. Вихрь метался по дому, методично уничтожая следы пребывания здесь Лемми, словно это могло чем-то помочь. Вернуть Дэвида. Отмотать назад время, когда с Эзрой было всё в порядке. Вытравить из памяти все воспоминания о Стэне.       Вихрь добрался и до Джона. Отшвырнул к стене, распластав руки и ноги, как на распятии. Он не сопротивлялся, наблюдая за происходящим с безумным восторгом, расширив блестящие от возбуждения глаза и восхищённо шепча слова благодарственной молитвы.       — Мне нужно несколько минут на сборы, — сказал Лем. — Возвращаемся в Семью.       Джон склонил голову, признавая за ним право отдавать приказы, и тут же свалился на пол. Всё затихло.       «Почему все всегда усложняют. Даже ты? Почему человека необходимо припереть к стене и крепко сдавить его горло, прежде чем он начнет шевелиться», — думал Джон, садясь в машину и отрывистыми нервными движениями пристегивая ремнём безучастного к происходящему Лемми. Убрал с его обескровленного лица мокрые слипшиеся волосы. Поездка задержалась — Лемми долго тошнило. После всего он еле передвигался.        — Не стоило так реагировать, побереги себя для действительно важных дел. Знаю, ты обожаешь сладкое. И клубнику. И… та-дам… я купил Твинки! Как назло, в округе был только ванильный, пришлось побегать, — Джон дотянулся до бардачка и выложил ему на колени несколько ярких упаковок. — Вот, съешь! Нужно восстановить силы.       Он провёл по вспотевшему лбу рукавом красно-черной клетчатой рубахи и взялся за руль чуть подрагивавшими руками. Эти двое вымотали его до предела. Выпотрошили, вычерпали до дна, заставили выложить всё, что он кропотливо собирал долгие годы. Никогда в жизни ему не приходилось работать с людьми так тяжело и напряжённо. Никогда в жизни он не был так близок к признанию, что ошибался. Но результат стоил того, хотя и грозил выйти из-под контроля.       К последнему Джон тоже был готов.