Космос - это синяки на твоём сердце

      Папа сказал, что я слишком холоден к своей сестре и мне надо исправиться. Я решил с ней поиграть и мне понравилось! Она не ломала мои игрушки, угукала и смотрела на меня зелёными сапфирами. Ей было уже шесть месяцев и она уже научилась ползать. Мы пытались научить её стоять на ногах, но она падала. Но ничего, научится!       Как-то раз, родители оставили меня с Викой. И оставили за старшего. Представляете?! За старшего! Я гордился собой, гордился за статус «старшего» и пытался вести себя как настоящий мужчина. Как папа. Взял газету, сел на диван, закинул ногу на ногу и сделал серьёзное лицо, начал бегать глазами по буквам, пропуская несколько строк. Но Вика заплакала и мне снова нужно было взять статус старшего брата. Мы играли с ней и я снова попытался поставить её на ноги. И, о боже! Она встала! Стояла, улыбалась и махала руками, пытаясь удержать равновесие. Я придерживал её, потихоньку отползая назад. Ей удалось сделать несколько маленьких шажков и дойти до меня. Я подхватил её на руки и начал целовать, и хвалить, представляя, что то же самое со мной сделают родители, когда узнают что Я научил её ходить.       Стоило мне подумать о родителях, как они уже открывали замок в квартиру, я побежал в коридор, держа на руках сестру.       — Мама! Папа! Вика… Она… То есть, я научил её ходить! Она сделала шаги! Она дошла! Представляете?! — кричал я и улыбался. Они похлопали в ладоши. Мама поцеловала меня в щеку, стирая красный отпечаток губ с кожи, а папа потрепал по голове и сказал:       — Ух, Антоха молодец! Настоящий мужик!       Моя гордость взлетела до седьмого неба, да и мне казалось, что выше. Я молодец! Я мужик! Рассказать бы эту новость Арсению! Но как только я вспоминал о нём, сразу грусть съедала меня полностью, даже косточки не выплёвывала. В носу неприятно закололо и в глазах двоилось из-за слёз. Я пошел к себе в комнату и заплакал. Так скучал по нему, так хотел увидеть. Я представлял какой он сейчас… Наверное, его глаза стали ещё более красивыми. Я посчитал и выяснил, что ему уже восемнадцать лет! Он уже взрослый, наверняка, уже забыл меня. Вот только я помню до сих пор.       Я спал. Мне снился Арсений, как мы с ним смеялись, а потом с его лица быстро пропала улыбка и он сказал мне: «Антон, вставай, ты горишь». На что я ответил: «Ты чего? Я же дома». Арсений повторил ещё раз и меня как холодной водой облило. Я открыл глаза и не увидел ничего, кроме едкого дыма, который щипал глаза и душил меня и высокие столбы огня. Сел на кровать, оглядел комнату, кашляя в одеяло. Попытался позвать маму, но никто не пришёл и не услышал. Я в истерике кричал: «Мама!», но ничего. Я подскочил с кровати и быстро ринулся к двери из моей комнаты, но передо мной стеной встал огонь. Он сжигал меня во всех смыслах. Я снял наволочку с кровати и начал бить пламя, которое сжигало мою деревянную дверь и не давало выйти. Воздуха уже не хватало. Я хватал его ртом, но ничего от этого не получал. Воздуха не было. Был только дым, огонь выше меня и я. Я плюнул на наволочку кинул её в сторону и она зажглась, от неё стало ещё больше дыма, а у меня меньше шансов на жизнь. Ничего не оставалось, как просто идти напролом и открыть эту чёртову дверь. Я очень сильно обжёгся, закричал от боли, но дверь открыл. В зале было не так много огня и дыма, зато на кухне… А как раз возле неё была спальня родителей и, как я понял, этой ночью, там спала ещё и Вика, потому что у меня я её не видел. Хотя, что там увидишь в такой панике и дыме? Я долбился в комнату родителей, дверь в неё была открыта, но что-то мешало её открыть с другой стороны, как будто что-то упало преградой. В глазах уже темнело, я чувствовал, что вот-вот и потеряю сознание. Я ещё раз толкнул дверь родителей в надежде на чудо, что она откроется, но та не поддалась. Я побежал к коридору, на ходу перепрыгивая огонь, открыл дверь и вылетел на площадку в подъезд как стрела, нет, как пуля! Что ещё может быть быстрее пули? Только скорость света. На площадке уже было не так много дыма и я наконец хоть и чуть-чуть, но вздохнул ровно столько воздуха, сколько бы мне хватило, чтобы спуститься на улицу с третьего этажа. Я, чуть ли не спрыгивая, даже не наступая ни на одну из ступенек, выбрался на улицу. Босиком, в одной тоненькой майке и плавках, стоял на мокром асфальте, который был намочен октябрьскими дождями. Я вытирал глаза от слез, но их было так много, что я просто не справлялся с ними и с болью по всему телу от ожогов. Меня под руки подхватили какие-то люди и оттащили подальше. Они что-то спрашивали, но я был в таком шоке, что не в силах даже слушать. Перед глазами плыло, воздуха не хватало, хотя я был на улице и его здесь дыши не хочу, но мне было мало. Вдруг, в голову мне пришла мысль: «А вдруг они успели выбраться?». Я оттолкнул двух, как оказалось мужчин, которые меня до сих пор допытывали вопросами и побежал холодными как лёд ножками, прям в толпу, которая с поднятыми головами смотрели, как из окна третьего этажа валит дым и огонь. Краем глаза я видел как женщины охали, крепко держа своих детей, некоторые мужчины звонили кому-то, а некоторые просто стояли.       — Мама! — крикнул я, скользя взглядом по лицам всех девушек в толпе.       — Папа! — позвал я.       — Вика! — вдруг, я услышал сильный детский плач, я побежал на звук, но, когда увидел кто издавал его, понял, что это плачет не моя сестрёнка, а другой ребёнок. Я развернулся, дикими глазами посмотрел на дом и сам не заметил, как уже почти добрался до двери в подъезд, но меня снова хватают под руки и отводят. Я бешено орал и дёргал ногами, молил, чтобы меня отпустили, кричал, что там мои родители и сестра, на что я получал только: «Мальчик, успокойся, там огонь. Ты сгореть хочешь?». Резко, будто из меня высосали все силы, я упал на асфальт, сдирая и так больные колени до крови.

***

      — Мальчик, — позвала меня врач, — Как тебя зовут? — а я не понимал её, я даже не понимал, как вообще вызвали скорую и довезли меня в больницу. Я просто сидел и смотрел в пол. Просто, безжизненно, без каких либо эмоций, без слез, смотрел в пол. Медсестра, видимо, поняла, что от меня сейчас толку никакого, отвела за ручку в палату, молча переодела в другую, не грязную одежду, уложила в кровать, накрыла одеялом и сунула мне две грелки в ноги, потому что они на столько у меня замёрзли, что посинели и я их не чувствовал. Как и всё своё тело. Как и самого себя.