Космос - это синяки на твоём сердце

       У некоторых утро начинается с кофе, а у меня со слов «Антон, вставай, школу проспишь». Ну, что сказать? Пиздец.        Безусловно, я очень волновался. Волновался так, что тряслись руки и дрожали коленки. И я боялся, чтоб снова меня не шибанула паническая атака прям посередине класса и на глазах у всех. Вот это, правда, страшно и позор. Арсений, видя, что я волнуюсь, подошёл ко мне, сел на корточки, взял мои дрожащие руки в свои и сказал:        — Эй, Антох, не волнуйся. Слышишь? Всё будет хорошо. Я в этой школе учился раньше. Там хорошие преподаватели. Тебе понравится, вот увидишь!        — А если, я им не понравлюсь? — тихо-тихо спросил я, ныряя в синеву его глаз.        — Понравишься! Конечно понравишься! — улыбнулся Арсений и потёр моё предплечье.        — Ну вы где там? Ёмаё! — вмешался дядя Серёжа, — Уже ехать пора! Антох, ты это… Ручку-то взял? — поднял бровь Сергей и улыбнулся кончиком губ. Я усмехнулся и покачал головой.        — Да взял, взял… Только писать я ей не буду.        — Да я тебе дам! Не будет он! Куда ты денешься?

***

       — Дети! Тишина! На места все. В нашем классе появился новенький. Антон. Он приехал к нам из Воронежа. Прошу любить и жаловать, — с улыбкой на лице говорил мой классный руководитель Павел Алексеевич, держа меня за плечо. Он был среднего роста, худой, с каштановыми волосами и с горбинкой на носу, — Антон, садись вместе с Ирой… Потому что… Ир, подними ручку, пожалуйста, чтобы Антон знал… Ага вот, спасибо. Вот, Шастун, садись с ней. Потому что мест, к сожалению, или, к счастью, больше нет.        Я, не поднимая головы, да и взгляда тоже всё это время, плелся к парте, за которую меня посадили. Я сел, разложил учебники и краем глаза увидел, что на меня смотрит моя соседка. Ира по-моему. Мне стало неуютно. Я чувствовал, что на меня смотрит весь класс и мне становилось от этого неприятно. Желание встать и уйти, не забыв хлопнуть дверью, становилось всё больше и больше. Меня спас Павел Алексеевич, который позвал ребят, переключая всё их внимание на себя. Наш классный руководитель был учителем всех предметов, кроме физры, труда, ИЗО, окружающего мира и английского.        Урок литературного чтения. Мне нравится этот предмет! По нему у меня всегда были четверки и пятерки! Я в свои десять лет читал лучше всех в классе в Воронеже и быстро запоминал большие стихотворения. Но больше всего мне нравилось описывать картины… Мне так интересно смотреть на произведение искусства, описывать первый план, второй, пейзажи, натюрморты или портреты. Гадать, почему автор решил написать картину именно такими тонами красок, а не другими. Может быть, цвет красок влиял на его состояние? Если он был грустный, то цвета: серые, тёмно-синие, голубые, черные. А если хорошее: красные, зелёные, жёлтые, белые. Это же так интересно представлять, как он сидит и лёгким взмахом руки пишет суровые склонившейся деревья, которые обвивали небо своими длинными ветвями, горбатые зелёные холмы, быстрый и шустрый ручеёк. И всё это передавать на бумагу словами. За сочинения я всегда получал пятёрки.        На перемене, между литературой и математикой, я напечатал сообщение (Да, мне купили телефон) Арсению, что у меня всё хорошо. Но я не ждал мгновенного ответа, потому что он сидел на паре. Я это знал.        Остальные уроки прошли быстро и, как не странно, ко мне никто не подошёл и никто не докопался по поводу моего роста или ушей или… Да хоть до чего можно было докопаться! Но этого не случилось. Может быть, это они просто пока что изучают меня? Поживем — увидим.        Со школы я шёл пешком. Идти было где-то пятнадцать минут. Я не торопился. Разглядывал архитектуры Омска и мимо проходящих людей. Напомнило, как мы всей семьёй гуляли по набережной… Мы любили там проводить свободное время. Там было хорошо. Быстро выгоняя мысли о родителях и сестре из головы я продолжил шагать по тротуару.        На семейном ужине, меня засыпали вопросами.        — Как классного руководителя зовут?        — Одноклассники нормальные?        — Ты писал моей ручкой которую я тебе купил?        — Как тебе школа вообще?        — С кем тебя посадили за парту? С девочкой пади? Вы познакомились?        — Ты наверное завёл уже себе друзей, да?        — Тебя никто не обижал?       Я ответил на все вопросы, заданные мне, не зная, что делать. Или жевать или говорить о Павле Алексеевиче.        — Павел Алексеевич?! — вдруг вставил свое Арсений, перебив меня. Я качнул головой, — Серьёзно?! А фамилия как?        — Я не знаю, — растерянно ответил я, — А что?        — Да просто я учился с одним. Фамилия Добровольский. И тоже Пашка, и тоже Алексеевич. Вот и подумал, он, может, в педагогический колледж поступил? Он-то после девятого ушёл, а я остался.        Я пожал плечами и продолжил рассказывать о сегодняшнем дне.        Под вечер, перед сном, я снова сидел, облокотившись спиной к стене (выпирающий позвоночник очень сильно мешал, если честно…), пробовал сочинить стихотворение, но, как бы я не старался, всё не получалось. Я психанул, закинул блокнот под подушку, рывком лёг на кровать, обнял Сёню и сам не заметил, как уснул. Мне снился сон, в котором я открываю глаза и не понимаю открыл я их или нет. Моргаю. Значит открыты. «Но почему ничего не видно?» Задал я вопрос самому себе. Но потом я понял, что это дым. Передо мной вдруг рассеялась плотная дымка и перед носом стояла дверь. Причем очень знакомая… Я пытался вспомнить, где я мог видеть её ранее. И вспомнил. Дома. Дома, в Воронеже. Это дверь в комнату родителей. Я, сам этого нехотя, потянул руку к дверной ручке. Я не мог управлять своим телом. Оно само! Я дёрнул пару раз. Не открылась. Я дёрнул ещё раз. Не получается. Ещё. Ещё. Ещё. Я чувствовал, как по моим щекам текут слезы. Я беззвучно кричал, но никто не слышал этого. Даже не видел. Я дёргал эту ручку, но она как стена. Как будто это не дверь, а стена. Дым начал завлекать препятствие, которое стояло на пути к мои родителям. К моей семье. А через несколько секунд вообще исчезло с глаз долой.        Я проснулся в холодном поту, тяжело дыша. Я огляделся. Арсений спал спиной ко мне. Комнату освещал лишь свет полной луны, которая дорожкой падала на стол, стул, а затем совсем скатилась на пол. Я встал с кровати и дрожащими ногами пошел в ванную. Там я умылся и посмотрел на себя в зеркало. Мой внутренний голос говорил: «Боже ты мой, Антон, какой ты всё-таки урод! Ха! Ну разве можно быть таким уродливым мальчиком? Что это за волосы? Подстричься не пробовал? Что это за синяки под глазами? Тебе что, луна в глаза плюнула что ли? А что с глазами твоими, Антон? В них что, серную кислоту залили что ли? Почему они у тебя красные? Ты ужасен! У тебя уже видны скулы на лице и, глядя на тебя, становится противно. Ты противный, Антон! И вся вот эта теплота со стороны Арсения — она временная. Пройдут годы и он забудет о тебе, как о самом страшном сне. Он найдет себе девушку и до тебя ему совсем не будет времени! И для этих… Ты тоже являешься никем. Ты просто для них никто. У них даже обычных бумаг о том, что ты являешься их сыном — нет. У тебя ничего нет. Тебя не существует. Ты просто маленький запуганный мальчонка, у которого сгорело всё. Ты остался ни с чем. Ты просто остался один. Воткни уже себе нож в живот и не парься! Чего ты ждёшь? Пока тебя полюбят, да? Ох, Антон, Антон, ничего-то ты не понимаешь…» Я мотал головой, всё энергичнее и энергичнее, умывая лицо холодной водой.        — Нет. Это всё не правда. Меня любят. А если б не любили, не забрали бы. Ясно? — спросил я у самого себя и ждал ответа, но только через несколько мгновений понял, что я разговаривал с самим собой и причём громко. Надеясь, что никого не разбудил, я вышел из ванны и вернулся в спальню. Арсений сладко спал. Наверняка видя уже седьмой сон. Его родителей тоже не слышно. Значит прокатило. Не услышали. Этой ночью я так и не смог уснуть. Моё утро началось в три часа.

***

       — Что молчишь? Что-то случилось? — спросил меня за завтраком Арсений. Я резко поднял на него взгляд и мне вспомнились слова: Пройдут годы и он забудет о тебе как о самом страшном сне. Он найдет себе девушку и до тебя ему совсем не будет времени!        — Антон? — переспросил меня Арс, видя, что я в каком-то трансе. И для этих… Ты тоже являешься никем. Ты просто для них никто        — А? — наконец отозвался я, — А… Да. Всё. Спасибо. Я наелся, — проговорил я это так же быстро, как читают скороговорки и вышел… Но будет правильнее, если я скажу вылетел из-за стола и начал надевать ботинки.        — Что «да»? — спросил Арсений уже в пустую комнату, жуя бутерброд с маслом и вареньем. Сергей, увидев меня уже в куртке, расширил глаза.        — Ты куда? Рано же ещё? — спросил он и взглянул на свои наручные часы.        — Да нам пораньше надо, — придумал я на ходу.        — А что ты раньше не сказал? Я же ещё не готов.

***

       Так как до урока мне оставалось ещё целых сорок шесть минут я сидел на скамейке, которая стояла вдоль стены, и отвлекал себя от голоса в голове, который несёт всякую дичь! Например, сегодня утром, я вышел на балкон и он шептал мне: «Давай, перелезь через перила и спрыгни. Это же так просто! Ну, ты что, трус?» Или, когда резал хлеб для бутербродов, он просил меня: «Поднеси лезвие к вене и проведи. Это не больно! Попробуй!» Или, когда сейчас мимо меня пробегал первоклашка, голос в моей голове просил: «Поставь ему подножку! Он упадет и разобьёт себе нос! Это же так весело смотреть, когда кровь капает… Кап, кап, кап, кап». Я закрыл глаза и начал считать со ста в обратном направлении. Меня мама учила, что, когда мне будет страшно, просто нужно глубоко вдохнуть, выдохнуть и посчитать до ста в обратном направлении. Этим я и занялся. Девяносто три, девяносто два, девяносто один, девяносто…        — Шастун? — знакомый голос позвал меня. Я открыл глаза, — Ты чего тут сидишь? До урока ещё сорок минут, — это был Павел Алексеевич.        — З-здрасте, — поздоровался я.        — Здрасте, здрасте, — закачал он головой, — Чего сидишь-то, говорю?        — А… Да я просто, время не рассчитал, — снова соврал я. Да что за день сегодня такой?        — Ну ясно. Ну пойдем тогда в кабинет, чего тут один-то будешь сидеть? Я тебя конфетами угощу, — подмигнул мне учитель, маня за собой рукой. Ну, раз просят, значит надо идти?        Павел Алексеевич поставил передо мной красную коробку шоколадных конфет.        — Вот. Пожалуйста. Можешь хоть все съесть, мне они все равно не нравятся, — улыбнулся он мне и посмотрел на меня сверху вниз и обратно, — Какой ты тощий, — добавил он и пододвинул коробку ближе ко мне.        — Павел Алексеевич, а можно вопрос? — пережевывая шоколадную конфету спросил я его, удивляясь своей смелости. Он качнул головой одобряющие.        — А вы после какого класса ушли?        — После девятого.        — А вы не учились случайно с Арсением Поповым в одном классе?        — Да, учился, вроде, а что? — спросил он меня, выгнув бровь. Ого! Всё сходится!        — Да просто я сейчас живу у Поповых и, когда я рассказывал Арсению о вас, он сказал, что учился с Пашей Добро… Доброволь… Доб…        — …Добровольский, — закончил он за меня.        — Да! — крикнул я, — Вот с ним.        — Ну, это я, — качнул головой учитель, пристально смотря на меня.        — Правда? Вот клёво! — улыбнулся я, закидывая себе в рот уже шестую конфету.        — А почему ты живёшь у Поповых, а не со своей семьёй, — поинтересовался Павел. Я уронил из рук конфету, а с лица быстро сползла улыбка. «Убей его. За доской есть деревянная, тяжёлая линейка. По голове раз! И готов!». Начал шептать мне голос внутри моей головы.        — Я…        — Здравствуйте! — прервала меня Ира. Та самая, с которой я сижу. И я был готов её прямо сейчас расцеловать за то, что она зашла именно в этот момент. Я подорвался с места, взял конфету, которую нечаянно уронил на стол, и подбежал к девочке с русыми косами, уложенными вперёд, и зелёными глазами цвета летней листвы. Девчонка повернула на меня голову, смотря на меня своими круглыми, как пятирублевая монетка, глазами.        — Привет, это тебе, — из-за спины я вытащил ей конфету на ладошке. Шоколад растаял, оставляя от себя коричневые следы у меня на руке. Кузнецова посмотрела сначала на растаявшую конфетку, а потом на меня, улыбнулась, взяла в руки сладость и засунула себе в рот.        — Асиба, — еле как выговорила она слово «спасибо» и улыбнулась мне, показывая свои коричневые зубы, которые стали такими от шоколада. Превосходная картина.        Что меня побудило угостить её конфеткой, спросите Вы? А я не знаю. Она мне даже не нравилась. (Я про Иру если что, а не про конфету… Конфета-то вкусная!) Просто, на эмоциях. Я так обрадовался тому, что она зашла в класс именно тогда, когда я мог бы провалиться под тонкий лёд от вопроса Павла Алексеевича, что просто решил её угостить конфетой. Я-то просто так, а она смотрела на меня потом весь русский язык. А я тушевался под её взглядом и улыбкой.        На следующем уроке, а это была математика, мне стало плохо. Голова кружилась и не соображала. Матрица дала сбой и картинка перед глазами начала плыть. Я видел какие-то линии, круги, квадраты, но никак не то, что должен был видеть. В ушах шум. Резкая боль в висках заставляет взяться за голову и промычать.        — Та-а-ак, к доске с номером двести семнадцать пойдет… Шастун! Антон, давай, выходи к доске.       Я встал, жмурясь и держась одной рукой за голову, а другой держа равновесие, чтобы не плюхнуться. Еле как подошёл к доске, взял мел, помотал головой, повернулся к учителю и…        — А у Антона кровь из носа! — крикнул кто-то из класса. Я провёл рукой под носом, посмотрел и, вправду, кровь. А потом земля из-под ног уходит, визг одноклассников, грохот, затем секундная головная боль и тишина…