Космос - это синяки на твоём сердце

      Ничего интересного не происходило. Я и мой голос в голове жили дальше с чрезмерной панической атакой и с заливанием полшколы и хаты в крови из носа. За несколько месяцев я успел свалиться в обморок прям во время уроков. Таня говорила, что это всё из-за того, что я нихрена не ем. Я же так не считал. Арсений всё ещё ходил без девушки, из-за этого они несколько раз разговаривали на эту тему с родителями, на что Арс просто пожимал плечами. Я всё ещё дружил с Серёжей, Димой и общался с Ирой. Мы ещё несколько раз ходили в заброшенный фургон, пили алкогольное, а иногда и безалкогольное пиво, стыренное Позовым у бати-алкаша. Я всё же его распробовал и мне оно более менее нравилось. Всё так же любил моё кольцо и черное худи. Продолжал писать стихи и добавлять их в «Фикбук». Кстати, то первое стихотворение набрало уже двадцать одну тысячу прочтений. Я вообще не ожидал такого. Дядя Сергей завел какой-то бизнес каких-то перевозок кому-то и обещал его передать в будущем Арсению, но он отказывался. Мне всё так же снились страшные сны, и я все так же до смерти боялся огня. Даже, когда на мое одиннадцатилетие зажгли свечи на торте и я увидел маленький огонёк, у меня сразу началась паническая атака, а затем я вообще рухнул под стол в обмороке. Офигенный ДР! Так что я до усрачки боюсь огня и теперь на всех др моих членов семьи мы без свечей на торте. Ну или ставили так, чтоб красиво было, да и для фотографии. Но никогда не зажигали. Получается, никто и желания не загадывал, перед тем как задуть свечи. Но мы придумали новую традицию, желание загадывать нужно тогда, когда берешь в рот первый кусочек торта. Загадываешь. Жуёшь. Глотаешь. И всё. Вот так и жили.

Мне 12, а Арсению 20.

      Мы ужинали, разговаривали на разные темы, как вдруг, Арс резко погрустнел, отложил ложку и сказал:       — Мам, пап, Антон. Мне надо с вами поговорить, — все за столом напряглись, — Университет порекомендовал меня другому государственному Санкт-Петербургскому университету, — он сделал паузу и поднял глаза на нас. Все мы слушали его молча, — Меня приняли и теперь предлагают переехать и учиться там, — последнее предложение Арсения раздалось эхом в моей голове, начало шуметь в ушах, я слышал как по венам в голове течёт кровь, а в душе́ начала образовываться пустота. Сердце пропустило удар. Второй. Третий. Я резко вздохнул, будто меня кто-то ударил в живот.        — Правда? — я не понимал кто это спросил. Не слышал из-за шума в голове. Я быстро бегал глазами по всему столу, сжимая челюсти так сильно, что были хорошо видны и так выпирающие скулы.       — Что вы думаете на этот счёт? — пронесся голос Арсения в моей голове.       — Ну, ты уже взрослый мальчик, сынок, ты сам-то хочешь? — я схватился за край стола, потому что начал чувствовать, что теряю связь с реальностью. Краем глаза я увидел, что Арс посмотрел на меня, а потом отставил свою тарелку с надоевшим и уже остывшим супом, помолчал немного, а затем сказал:       — Наверное, да.

***

      Тяжёлый туман заполнял голову, хотелось глубокого сна, но мучила бессонница и тихое, злое кипение нервов. В памяти звучали сегодняшние фразы за столом. Нижняя губа безвольно начинает дрожать и я чувствую, как моя защита разваливается и слезы бесконтрольно бегут по красным щекам. В горле чувствуется болезненный ком, который так и давит на состояние. Я закрыл рот рукой, чтобы ни в коем случае не разбудить Арсения. Я крепко обнял Сёню и с последними словами: «Я не хочу, чтобы он улетал», заснул, сам этого не ожидая.

***

      Мы едем в аэропорт. Я упёрся лбом в холодное стекло, пытаясь отвлечь себя от мысли, что Арсений, человек, из-за которого я до сих пор не перерезал себе вены тем гвоздём, который торчал в том заброшенном фургоне и не умер там же, улетает совершенно в другой город на несколько лет. И никто из нас не знает, когда мы снова увидимся. Через месяц, два, через полгода, год, три года, может вообще через неделю. Не знает никто. Арсений прощается со своими родителями, а я стою рядом, до сих пор не верю во всё происходящее и до последнего надеюсь, что сейчас меня с улыбкой разбудит Арс и скажет так, как он всегда меня будил: «Эй, хорёк, вставай давай». Вспомнив это, я улыбнулся кончиком губ, но улыбка почти сразу сошла с моего лица. Арсений опускается на корточки возле меня и смотрит голубыми сапфирами. Я из последних сил держусь, чтобы не потерять контроль над собой и не зареветь прямо тут. Он грустно улыбнулся мне и взял мои руки в свои. — Антош, не расстраивайся и не плачь, слышишь меня? Я всегда рядом. Я всегда здесь, — Арсений положил свою руку мне на то место, где быстро билось сердце, — Звони мне, я отвечу. Пиши, я напишу тоже. К тому же, у тебя есть Сёня. Я сказал ему на ушко, чтобы защищал тебя пока меня нет, — Арсений подмигнул мне. — А что мне делать если у меня опять начнется паническая атака? — спросил я тихим, дрожащим голосом, чтобы услышал только он и я. — Помнишь, как я тебя учил? Дышать носом, выдыхать ртом. Сконцентрируй свое внимание на чем угодно и описывай его. Цвет, материал, размер. У тебя всё получится без моей помощи, ты же… — Не получится… — всё. Трубу прорвало. Я не смог справиться со слезами и они хлынули из моих глаз и я не успевал их вытирать. Они текли и текли. Я не мог их удержать, на что голос в моей голове сказал мне: «Слабак!». Арсений резко обнял меня, исследуя руками мой затылок и спину, дышал горячим дыханием мне в шею, отчего пробежали мурашки. — Всё будет хорошо, — шептал он. Арс гладил меня по спине, голове, по щекам. Я так не хотел, чтобы этот момент когда-нибудь заканчивался. Я хотел продлить его как можно дольше, остановить время и подольше обниматься с Арсением вот так, как сейчас. С любовью. Но женщина тоненьким голоском из колонок сообщила, что самолёт Омск — Санкт-Петербург отправляется через пять минут. Я ещё сильнее сжал его футболку. Арсений потихоньку, будто боялся сделать мне больно, отпустил меня и заглянул в мои красно-зелёные глаза. — Я люблю тебя, — прошептал он одними губами, поцеловал меня в щеку, обнялся ещё раз с родителями, взял чемодан и пошёл спиной ко мне к входу в самолёт. Перед тем как зайти, обернулся и помахал ладошкой, грустно улыбаясь. Я одной рукой махал в ответ, а другой, что и делал, успевал вытирать слезы. Арсений исчез с глаз и тогда новая волна слез нахлынула на меня ещё раз. Дядя Сережа взял меня на руки и понес к выходу из аэропорта.       Шла третья неделя без Арсения. Я отказался от еды вообще. Питался только водой и чаем. Я похудел ещё на два килограмма. Кольцо, которое я носил на среднем пальце, начало спадать и перешло на большой, потому что у меня сильно похудели руки и пальцы тоже. Круги под глазами от недосыпа стали ещё больше. Павел Алексеевич пару раз приглашал родителей в школу поговорить о том, что я совсем не работаю на уроках, иногда засыпаю на занятиях, ни с кем не разговариваю, и что у меня какой-то болезненный вид. Я впал в депрессию. В школе друзья волновались и спрашивали «Что случилось?», «Что с тобой в последнее время происходит? Сидишь как мышь насупился, не разговариваешь даже с нами, в фургон не ходишь… Ты заболел?». Число падений в обморок стало больше в два раза, кровь из носа лилась чаще. Меня посадили на антидепрессанты, легче становилось ненадолго. Как-то раз, ночью, я пошёл в ванную умыться и услышал, как на кухне плакала и разговаривала по телефону Таня.       — Сынок, я вообще не знаю, что делать. Он похудел, совсем не хочет есть. По ночам не спит вообще. В обмороки валится, кровь из носа хлещет водопадом, в школу вызывали из-за того, что не работает на уроках и ни с кем не разговаривает. Так ещё и эти долбанные панические атаки по ночам. Я подскакиваю успокаивать его, а он: «Арсений, где Арсений?». Антидепрессанты пьёт, но те не помогают. Сюш, я вообще не знаю что делать. Подскажи мне, ты же знаешь, он к тебе так хорошо относится, — тараторила она, чрезмерно всхлипывая. Некоторое время молчала, наверное слушала Арса, — Хорошо сынок, я ему передам. Да, хорошо. Ты сам-то как? Как там Питер? Нравится? Как университет, хороший? — дальше я её не слушал. Просто не было сил. Хотелось умыться холодной водой.       Я тёр кожу лица, чуть ли не царапая её. Холодная вода возвращала на землю, но ненадолго. Я поднял голову и ненавидел себя за это, потому что увидел себя в отражении в зеркале: глаза еле открытые, красные. Кожа бледная, синяки под глазами отвоёвывали участки кожи и побеждали. Губы опухли и были искусаны до крови. Волосы отросли и завились кудряшками.       «Ну что ж ты, Антон Андреевич?..» Снова этот голос в голове. «Ну неужели тебе нравится быть вот таким… ужасным?» Я поджал губы, но вернул их в обратное положение, потому что сильно болели. «Что ж ты себя-то позоришь? Ну ты посмотри на себя? Это разве мальчик? Разве это человек? Это же монстр какой-то! Отвратительный, унылый, грязный монстр». Я задышал чаще и сжал кулаки до такой степени, что оставались белые следы-полумесяцы на ладонях. «Как ты вообще смеешь высовываться на люди? Они не отпрыгивают от тебя, когда ты идёшь? Они не пугаются такого Монстра как ты? Я б испугался». В ушах шум. Меня начинает трясти. Я глубоко и часто дышу. «Хватит уже с тебя, Антош, разбей кулачком зеркальце, да проведи осколком по вене, что сложного-то? Это же так… расслабляет «Я не вытерпел, сжал кулак ещё крепче, размахнулся и ударил со всей силы по зеркалу. Это был первый раз, когда я послушал «голос». Секунда — и осколки летят на меня и на пол. Вторая — и я уже сижу на полу в стеклах, тяжело дыша, а из руки течет алая струйка крови прям на кафель в ванной. Третья — и передо мной мелькает силуэт Татьяны, она что-то кричит, бьёт меня по щекам, а рядом лежит телефон и оттуда слышен голос, который я не перепутаю ни с каким на свете. «Алё? Мам? Что случилось?! Мам?! Мама с Антоном что-то? Алё?!» Татьяна берет в кровавые руки телефон и истерическим ором кричит туда:       — Сынок! Он вены себе порезал! Сынок! Он разбил зеркало! Он без сознания! Сына, помоги! — кричала она так, что прибежал Сергей и не только. Казалось, что вся Земля это услышала.