Космос - это синяки на твоём сердце

       Я ждал день, два, три, четыре, пять, шесть, неделю, месяц, год, три года, шесть лет. Каждую ночь я молил Бога чтоб ты приехал. Я выпрашивал встречу. Я выпрашивал прикосновение твоих рук и взгляд твоих глаз на моём лице. Я просил у Бога тебя. Но, как-то раз, я перестал молить, перестал выпрашивать, перестал просить, перестал верить в то, что ты вернёшься обратно. Но теперь ты здесь. Стоишь напротив меня с приоткрытым ртом и круглыми синими глазами, но я не помню тебя. Точнее помню, но… Не таким. Где тот Арсений? Где тот, с которым я играл? Который меня кормил с ложечки? Тот, кому я хвастался своими игрушками в детстве? Передо мной сейчас не Сеня, а уже Арсений. Он очень вырос. Черты лица стали чётче, проглядывается малозаметная щетина, розовые губы и всё те же, мне любимые, голубые глаза.       Я смотрю на него, он на меня. Я стою в дверях туалета, а он напротив, перегораживая мне пусть. Я упёрся об дверной косяк, потому что почувствовал, что ноги постепенно начинают предательски не удерживать меня. Я хотел перестать смотреть на него, но у меня не получалось. Я просто не мог. Я не видел его шесть лет! Но, похоже, кто-то из родителей уронил что-то и меня вернуло в реальность. Я быстро, рывком отодвинул его с дороги, натянул капюшон ещё больше, закрыл свою дверь на замок, упёрся в нее затылком и скатился по ней же на пол. В дверь постучали.        — Антон, открой, пожалуйста. Поговорим? — это был он. Я услышал его голос и в сердце прилетела уже вторая, новая стрела, а в горле встал неприятный ком. Я вспотел, руки начали трястись. Паническая атака. Опять. Боже.       Я не открывал, а только обнял свои колени руками и слеза предательски скатилась по моей щеке. Боже мой, он здесь, тут, за дверью. Её только открыть и можно будет обнять его, но нет.       Арсений больше не пытался зайти в комнату и ничего больше не говорил. Я так и заснул под дверью как кот, свернувшись колечком. Утром, не позавтракав, а незаметно проскользнул на улицу. Хорошо, что я ещё вчера догадался притащить обувь в комнату. Почему-то знал, что что-то наподобие этой сцены и будет. Быстро написав в группу «Ребята, это пиздец, пожалуйста, давайте встретимся в кофейне? Мне некуда больше идти», я пошел в сторону кафе.        Ира, Серёжа и Дима пришли спустя несколько минут после моего прихода.        — Антон, что случилось? Я даже поесть не успел, — сказал Матвиенко и сложил руки у себя на груди.        — Я тоже! Представь себе! — неожиданно для самого себя крикнул я, да так сильно, что все отдыхающие в этом кафе повернулись через плечо на того, кто так кричит.        — Ой, прости, я не хотел, — уже тише сказал я Серёже.        — Да ничего. Рассказывать будешь? — и я всё рассказал. Рассказал о нашей «первой» встрече с Поповым. Все друзья меня выслушали. В какой-то момент мне захотелось побыть одному. Дима предложил посидеть в кафе, заказать еды и поговорить всеми друзьями, но я отказался, сказав, что я ушёл из дома, никому не сказав.        Раннее утро особенно прекрасно. Это время пробуждения всего. Людей еще на улице очень мало, тишина, спокойствие, гармония. Это время зябкого и волшебного тумана, создающего завесу тайны над рождающимся новым днем. Прозрачный, чистый воздух, которым невозможно надышаться. Пробуждается природа. Зимнее утро необычайно красиво, особенно в хорошую погоду. С самого утра, как правило, деревья покрыты инеем. Словно заколдованные, они стоят в серебре. Но как только начинает подниматься солнце, то все меняется. Деревья уже усыпаны миллионами разноцветных бриллиантов, которые так и искрятся. Зимой утром намного прохладнее, мороз еще держится. Идешь по улице и снег под ногами скрипит. На небе еще горят звезды, солнце только начинает подниматься, но на небосклоне по-прежнему висит застывший месяц. Солнышко забирает в свои объятия крыши домов и окрашивает их в жёлтый цвет. Я неспеша прогуливался по детской площадке у нас во дворе и только и делал, что поднимал голову вверх и смотрел на пятый этаж. Там сейчас спит тот человек, по которому я очень сильно скучал. Скучал до дрожи костей. А ещё, на этого же человека я обижен. Обижен до невозможности.        Я сел на качели, прощупал карманы куртки и оказалось, что я забыл сигареты. Выругался по-французски. В кармане джинсов была только красная зажигалка. Я достал ее и начал щёлкать по ней, вызывая огонь. Я поднёс руку к огоньку. Ничего не почувствовал. Опустил ниже. Ничего. Ещё ниже. Обжёг руку, шикнул и отдернул ладонь. Подумал немного, поднял голову, посмотрел на знакомые окна, вернул взгляд на зажигалку, щёлкнул и снова поднес руку к огню. Начал считать сколько секунд я смогу продержать ладонь над огнем. Раз. Два. Три. Четыре. Из глаз от боли полились слёзы. Я зажал руку в кулак. Взял комочек снега и потёр им ладонь, на которой уже начали появляться ожоги и надуваются волдыри. Похуй.       Я боюсь огня. Боюсь его так, как не боюсь смерти. Но сейчас мне захотелось сделать себе больно именно огнем. Чтобы боль с сердца, перешла в руку. Хотелось, чтобы стало лучше, но стало только хуже. Теперь болело не только сердце, но и рука.        — Pourquoi ai-je l'impression que toutes mes émotions ont été aspirées par un tube? * — спросил я в пустоту и поёжился от зимнего холода.        — Антон? — я резко развернулся на качелях и столкнулся с его взглядом. Он стоял позади меня с грустным лицом, красными глазами и мешками под ними, будто не спал всю ночь. Мы замерли. Никто из нас не решался сказать слово. Он сдвинулся с места и подошёл ближе. Я провожал его взглядом. Не мог пересилить себя и перестать глазеть на него. Арсений сел на противоположную качелю. Я опустил взгляд на снег. Мы молчали минуты три, но мне казалось, что целую вечность, — Ты обижен на меня, я прав? — я вздрогнул от неожиданности. Обижен ли я? Да. Или нет? Да. Точно да. Я молчал. Не хотел разговаривать. Больную руку спрятал в карман, чтоб вопросов не было, — Антон, обижаться — это нормально и у тебя даже есть причина на это. Я понимаю твои эмоции и состояние сейчас… — о, нет, ты не понимаешь, — …и я, наверняка, тебе всё расскажу, но не сейчас… Я не готов, да и ты тоже… — я усмехнулся краешком губ и встал с качели. Под ногами заскрипел снег. Арсений проводил меня глазами.       — Возвращайся туда, откуда приехал и не усложняй жизнь ни себе, ни мне, тогда и объяснять ничего и не надо будет, — сказал я, будто выплюнул, даже не разворачиваясь и не смотря на Попова, а после быстрым шагом направился в подъезд.       Арсений так и продолжил сидеть на качели и смотреть, как моя спина всё дальше и дальше от него удаляется, а потом и вовсе скрывается за массивные железные двери.       Придя домой, я лёг на свою кровать и дал волю горьким слезам. «Слабак!» Крикнул мне мой голос в голове. Я, чтоб немного угасить свои эмоции, сильно ударил кулаком по стене, отчего всю руку поразила боль. Я схватился за ладонь, упал боком на кровать, укутался в одеяло и плакал до той степени, пока не заболела голова и не пересохли губы.