Если завтра не настанет

Алатус проводит Венти в комнату, и, как только дверь за их спинами закрывается, в доме пропадает электричество. Барбатос вздрагивает, вновь вспомнив тот жуткий сон. Юноша непроизвольно делает шаг назад, но идти некуда — прямо за ним стоит Сяо. — Ты в порядке? — Алатус придерживает друга за плечи. — Весь трясешься. — Хочу уехать отсюда… — сквозь зубы проговаривает Венти. — Пока что это невозможно, — Сяо вздыхает и кивает головой в сторону окна. — Там такая буря разгулялась… неудивительно, что у нас пропал свет. — Значит, отопление тоже пропадёт? — Венти поворачивает голову и смотрит на Сяо через плечо. — Думаю, да. Хотя, я не знаю, как тут устроена отопительная система. Ну, раз случилась авария, то, наверное, Эола всё же свяжется с родными или спасателями, чтобы нас отсюда вытащили. Не такая уж и плохая перспектива, нет? — Наверное… На дрожащих ногах юноша отходит от Сяо и движется в направлении окна. Идёт медленно, ноги заплетаются, но он продолжает идти, будто бы за этим окном скрыт ответ на его вопрос. Венти упирается ладонями в подоконник и почти что прислоняется щекой к стеклу, но совсем ничего не видит. Тело в который раз пробирает дрожь. Скрипящий пол, густая тьма за окном, отсутствие света, трещина на экране телефона, а самое ужасное — присутствие Дотторе. Отчаяние и бессилие вызывают слёзы, которые он пытается подавить, но получается с трудом. Юноша чувствует, как его губы начинают дрожать, а конечности — леденеть. — Может, расскажешь, что тебя беспокоит…? — Сяо подходит ближе, но не прикасается, чтобы случайно не напугать. — Рассказать…? — Барбатос разворачивается и оказывается лицом к лицу с Алатусом. — Вроде бы, если поделиться переживаниями, то должно стать легче? — неуверенно предполагает Сяо. Венти прижимается поясницей к подоконнику, упирается в него ладонями и пятится назад, хоть Алатус и не давит. В этой темноте ему едва ли удается увидеть блестящие янтарные глаза. Он не боится Сяо, но сейчас, кажется, готов провалиться под землю от страха. Шаги в коридоре заставляют его вжаться в подоконник сильнее. В голове невольно всплывают воспоминания о той лаборатории, где он был заперт. Юноша закрывает лицо ладонями и жмурится. — Ой-ой, у вас тут интим? — хихикает Тао, заглядывая в комнату. — Уже ухожу. — Ты что-то хотела? — Сяо разворачивается к ней. — Ага, — она делает несколько шагов навстречу и всучивает ему подсвечник и белую свечу. — Принесла тебе что-то для романтического настроения, хехе. — Удивлен, что у Эолы дома нет генератора, — хмыкает Алатус, зажигая фетиль. — Есть, но, как оказалось, он не работает, — Тао пожимает плечами. Без единого вопроса она берет с кровати Алатуса его тёплое черное худи с темно-зеленым рисунком в виде демонической маски и надевает на себя. — Понял, — Сяо приподнимает брови. — А мне твою одежду можно носить? — Если правда наденешь, то я даже сама принесу, — усмехается Ху Тао, поправляя хвостики. — Ладно, мы пойдём играть, надо же заняться чем-то. Вы идете? — Попозже. — Оки-доки, — она расплывается в ехидной улыбке, подходит к Сяо впритык, опирается рукой на его плечо и поднимается на носочки. Придвинувшись к уху, тихо шепчет: — Предохраняйся только, братец. Венти отворачивает голову в бок и опускает взгляд. Конечно, в абсолютной тишине он отлично услышал её слова. Сам не ожидал, но смутился. Сяо же буквально вспыхнул от стыда. Щеки загорелись ярким румянцем, который, конечно, в темноте не видно, что сейчас как никогда радует Алатуса. Хихикнув, Тао сбегает, хлопнув за собой дверью. Венти глубоко выдыхает и присаживается на кровать. Сяо ставит подсвечник на стол и садится рядом. — Не обращай внимания, — отмахнулся Алатус. — Тао всегда такая. — У вас очень тёплые взаимоотношения… — Барбатос слабо улыбается. — Действительно, как брат и сестра… — Не хотел бы я такого брата, — хмыкает Сяо. — Почему же…? Мне кажется, эта роль тебе очень даже подходит. Рядом с тобой она чувствует себя в безопасности… а то, как вы друг над другом шутите… да и вообще, с какой любовью и трепетом относитесь… — Вспомним ту «драку», — Сяо вздыхает и закатывает глаза. — Хотя лучше не вспоминать… и больше никогда не пить. — Думаю, я даже немного завидую… — Венти поворачивает голову на Сяо, и теперь, в тусклом желтом свете свечи, Алатус может видеть слёзы, стоящие в бирюзовых глазах. — Завидуешь? — Вы так близки… — Ну, мы с ней с детства дружим, так что она и правда мне как сестра. Вредная она бывает, но я знаю, что она меня любит. Да и я люблю её. По-своему, конечно, но… Как могу. Думаю, сколько я знаю себя, столько мы с ней и знакомы. — Это… здорово… — юноша опускает голову и прикусывает губу. — Ты расстроился? — Нет, что ты… скорее… мне жаль… — Жаль? — Да… Мне очень жаль, что у меня с братом таких отношений не вышло. Музыкант сжимает руки в кулаках. Колени дрожат то ли от холода, то ли от страха. Сердце, кажется, вот-вот остановится, либо наоборот — вырвется из груди. В голове не укладывается, что он действительно решился рассказать всё Сяо, но и продолжать молчать сил больше нет, а тем более после того, как увидел здесь Дотторе. Этот человек сломал не одну жизнь, Венти до смерти боится его, и его появление в этом доме явно дает понять, что спокойная жизнь, что была последние полгода, закончилась. Совсем недавно он спросил у Сяо, что бы тот сделал, если б знал, что живёт свой последний день, и эта тема заставила задуматься, а действительно ли нужно ждать этого самого «последнего дня»? — Ого, — задумчиво проговаривает Алатус. — Не знал, что у тебя есть брат. — Был… — поправляет его музыкант. — Он погиб в аварии. — Прости… — Сяо запинается. — Соболезную. — Мы… мы с ним… близнецы… — полушёпотом проговаривает юноша. — Отличались только глазами… Сердце Алатуса пропускает удар. Кажется, в прошлом он иногда подмечал для себя, что «сегодня Венти выглядит не так», может ли быть такое, что тогда он встречался не с ним, а с его близнецом? — Он тоже учился в нашем университете…? — Сяо решает зайти издалека. — Нет… мы выросли не вместе… и с тех пор, как его усыновили, мы не виделись… — Вы так и не увиделись до того, как он… эм… прости, если что, мы можем сменить тему… — Сяо… — Венти отползает на кровати назад, усаживается, оперевшись спиной о стену, подтягивает колени к груди и тяжело вздыхает. — Выслушаешь меня…? Только… только не перебивай. — Хорошо, конечно, — Алатус усаживается рядом и вопросительно смотрит на друга. — Так вот…

***

Тао бегло спускается по ступенькам, подсвечивая себе телефоном. В кофте Алатуса она чувствует себя комфортно и тепло. Зная, что холод переносит с трудом, а отсутствие света приведет к тому, что постепенно дом будет остывать, она решила пойти на опережение и сразу одеться теплее. Она сходит с последней ступеньки и оборачивается, услышав тихое недовольное бормотание. — Я в порядке, Казу, — шипит Скарамучча. — Оставь меня в покое. — Прости, я не видел, что произошло… — виновато отвечает Кадзуха. — Мальчики, — Тао светит фонариком на сидящих на полу сбоку от ступенек парней, — го играть? Время скоротать как-то надо, а чем больше людей, тем веселее! — Бред, — фыркает Скарамучча. Брюнет поднимается на ноги, стряхивает с одежды пыль и уходит в сторону общего зала. Возвращаться в комнату и сидеть там в одиночестве ему даже немного страшно, ведь в любой момент может прийти Чайльд или Дотторе, а они оба до жути пугают. Хоть играть он и не планирует, но хотя бы посидит в комнате. — Я схожу за Альбедо, — отвечает Кадзуха, тоже поднимаясь с пола. — Он и так плохо видит, а в темноте точно нос разобьет, если попробует сам дойти сюда. — Окей, — Ху Тао улыбается и разворачивается вслед за Скарамуччей. Девушка быстро догоняет однокурсника, который медленно перебирая ногами и шаркая обувью по паркету, плетется в сторону зала. — Тебя тоже Тарталья донимает? — она наклоняет голову в бок и вопросительно смотрит на него. — Прямо сейчас меня донимаешь ты, — сдавленно отвечает Скарамучча. — Злюка. Тао закатывает глаза, хоть в темноте Скарамучча и не увидел бы её лица, даже если бы смотрел, а затем ускоряется, чтобы обогнать его и первой войти в зал. Голоса друзей становятся тише с каждой ступенькой. Кадзуха поднимается наверх и, дойдя до комнаты, замирает. Он протягивает руку к ручке двери и несколько секунд просто стоит, не решаясь открыть. Альбедо говорил, что приведет себя в порядок и тоже придёт, но, видимо, он вновь погрузился в свои мысли и забыл, что обещал спуститься. Выдохнув, Каэдэхара открывает дверь и проходит в комнату, подсвечивая себе телефоном. Абсолютная тишина лишь изредка нарушается спокойными и глубокими выдохами. Кадзуха проходит глубже и присаживается на край кровати, на которой так и лежит Альбедо. Судя по всему, художник уснул. Его дыхание ровное и спокойное, он еле слышно сопит, что не может не вызвать у Кадзухи на лице умиление. «Красивый… даже в темноте вижу, какой ты красивый… — юноша касается щеки художника тыльной стороной ладони. — Но такой холодный…» Альбедо жмурится и поворачивает голову. Он открывает глаза и сразу сталкивается взглядом с Кадзухой. В этой темноте он с трудом может различить очертания чужого лица, так слабо подсвеченные телефоном в руках Каэдэхары. — Доброе утро, получается, — тихо шепчет Кадзуха. — Утро…? — художник отрывает голову от кровати и поворачивается в сторону окна. — Темно… — Света нет, — пожимает плечами Кадзуха. — Ну и сейчас что-то около десяти, наверное. Каэдэхара встаёт и выравнивается. Он протягивает художнику руку, чтобы помочь тому встать, но вместо этого Альбедо берет его за запястье и тянет на себя. Кадзуха покорно опускается, вновь оказываясь над Альбедо. Телефон оповещает о том, что батарея села, и единственный, хоть и слабый источник света, гаснет. В полной темноте, когда Каэдэхара не видит этих ледяных и пустых голубых глаз, он чувствует себя более раскованным. Конечно, всё ещё переживает, не решается переходить эти невидимые грани, но проявлять свои чувства становится проще. Ночь и тьма даруют ему ощущение нереальности и сна, будто здесь и сейчас он точно может говорить и делать всё, что захочет, ведь как только взойдет солнце, все испарится, будто ничего и не было. Юноша наклоняет голову вперёд, касается сухими губами кончика носа Альбедо и ведёт в сторону — на холодную щеку, а затем поднимается к виску. Он готов усыпать художника поцелуями с ног до головы, расцеловать каждый миллиметр его тела, и этих секунд, когда Альбедо позволяет ему насытиться его телом, катастрофически не хватает. — Я тебя люблю… — шепчет Кадзуха ему на ухо. — До сих пор люблю… и не переставал любить ни на секунду… Бедо… — юноша трётся щекой о чужие волосы. — Позволь мне быть с тобой рядом… — Казу, это неправильно… и эгоистично… — художник отворачивает голову в бок, чем, сам того не понимая, открывает Каэдэхаре доступ к своей шее. — Мне осталось так мало… а у тебя вся жизнь ещё впереди… — Я ведь все равно буду следовать за тобой… позволишь мне быть рядом или нет… я буду идти за тобой, Альбедо… — он горячо выдыхает в шею, и кожа художника тут же покрывается мурашками. — Не хочу, чтобы тебе было больно… — Так не отталкивай меня… — Каэдэхара нежно целует тонкую шею, трётся о неё носом и глубоко вдыхает запах. — Не решай вместо меня… это эгоистично… Кадзуха наощупь кладёт ладонь на грудь Альбедо. Ведёт вверх и останавливается на шее. Мягкие подушечки пальцев касаются золотого ромбика на шее. Юноша не чувствует его, но точно знает, что он там. Это тату не раз приковывало внимание Каэдэхары, вызывало интерес и желание прикоснуться к нему губами. Только сегодня, только сейчас, когда из-за гробовой тишины и всепоглощающей тьмы все кажется нереальным, Кадзуха наконец решается позволить себе эту дерзость. Он припадает губами к отметине на шее, отчего Альбедо вздрагивает. Останавливаться на этом не входит в планы Каэдэхары, поэтому он приоткрывает рот и проходится по метке языком. — Мхм… — неожиданно для них обоих с уст Альбедо слетает стон. — Готов слушать это вечно… — проговаривает куда-то в шею. — Бедо… можно я запишу твои стоны на диктофон и буду слушать их постоянно…? — Аха… — художник кладёт ладонь на макушку Кадзухи, запускает руку в пепельные волосы и глубоко выдыхает. — Интересные фетиши у тебя… — У меня только один фетиш… — Каэдэхара отрывается от выцеловывания шеи. — Это ты. — За что ж ты так со мной… — немного обреченно простанывает Альбедо. — Я ведь тоже не железный… — Вот и не нужно упираться… — Кадзуха запускает ладонь под мягкий небесно-голубой свитер. — Позволь мне быть с тобой рядом… столько, сколько получится… Пожалуйста, Альбедо… не закрывайся от меня… Холодные тонкие пальцы Каэдэхары скользят по хрупкому телу художника. Альбедо прогибается в пояснице, подаваясь навстречу Кадзухе. Пепельные волосы щекочут Альбедо по щеке, мягкие нежные губы хаотично устилают лицо и шею поцелуями, а пальцы проходятся по груди, касаясь шрама. Художник жмурится и закидывает голову назад. Эти касания словно проходятся по самой его душе. Шрам от пересадки сердца. «Метка», которой он смущается. След, обозначающий, что в его груди бьется чужое сердце. — Н-не надо… — Альбедо останавливает Кадзуху, накрыв его руку своей. — Это все бессмысленно… — Никогда не знаешь, где кирпич на голову упадёт. Не стоит зацикливаться на смерти, Бедо… Давай просто жить…? Столько, сколько получится. Ты ведь не обязательно будешь в числе «большинства»… а если и так, разве не хочешь, чтобы эти пять лет были особенными? Попробовать всё, что хочется… побывать везде, где хочется… почувствовать то, чего не чувствовал… Хватка слабеет, и Альбедо просто убирает руку, позволяя Кадзухе и дальше поглаживать себя. Ему нравится чувствовать эти нежные, неуверенные и трепетные касания. Нравится, что Каэдэхара такой. Но слишком страшно принимать его чувства и позволять себе «лишнего». — Может, ты был рожден из цветов, Альбедо…? — шепчет ему на ухо, потираясь носом о висок. — От тебя всегда пахнет сесилиями. — Я бы сказал, «из чего» я был рожден, но это испортит момент, — художник слабо усмехается. Альбедо прикусывает губу, собирает все силы в кулак, отбрасывает переживания, надеясь поддаться этому внезапному наваждению и, уложив руки Кадзухе на плечи, переворачивается. Он оказывается сверху, удобно устроившись на бёдрах Каэдэхары. — Хочешь записать мои стоны на диктофон? — с издевкой от Альбедо звучит вопрос. — Разве можно не хотеть…? Художник наклоняется вперёд, придвигается к уху Кадзухи и горячо выдыхает ему на ухо: — А сил хватит? Довести меня до стонов. — Интригуете, — усмехается юноша. — Только если позволишь. И, кстати, если доведу, то правда могу записать? — Кадзуха приподнимается на локтях и смотрит вперёд, немного задрав голову, ведь именно так он смотрит примерно Альбедо в глаза, хоть в этой темноте увидеть что-то невозможно. — Здесь у тебя точно нет шансов, — усмехается Альбедо. — Мы ведь дома не одни. Я в состоянии себя контролировать. — Это приглашение на чай по возвращению домой? Или мне показалось? — Да, именно оно. *** Помещение главного зала слабо освещается тусклыми свечами. Эола сидит на диване, закинув ногу на ногу, и вот уже который раз набирает один и тот же номер. Судя по всему, девушка пытается дозвониться родителям, но те не отвечают, что и неудивительно, если учитывать, что за окном уже ночь. Эмбер сидит рядом, склонив голову на плечо подруги. Ёимия лежит на кресле, закинув ноги на спинку и свесив голову вниз. Дотторе в комнате нет, а Тарталья и Кэйа уже вновь о чем-то спорят. Скарамучча присаживается на подоконник, свесив ноги к полу, опирается головой и плечом о стену и молча наблюдает за присутствующим. В его голове все мысли сейчас максимально спутаны. Размышления о правильности своих действий прерывается голосом и образом Тигнари, затем — переживаниями из-за Дотторе, и так по кругу. Ненависть к себе, злоба и отвращение не дают нормально мыслить, и вслед за ними приходит чувство вины перед доктором Тигнари, который потратил столько сил и времени впустую. — Да лучше б меня со Скаром тогда в ванной заперли! — на повышенных тонах выпаливает Ху Тао, чем вырывает брюнета из размышлений. — Чего, блять? — Тарталью, похоже, задевает тот факт, что девушка считает кого-то лучше, чем он. — Что слышал, — она хмыкает и скрещивает руки на груди. — Ты мне противен. — Ахах, я? То есть я тебе более противен, чем Скар? — Да, верно. — Тот самый Скар, который напился в говно и лёг под меня, умоляя, чтобы я выебал его, как последнюю шлюху? — довольный собой, Тарталья переводит взгляд на Скарамуччу. Брюнет стискивает зубы. Язык не повернется произнести вслух то, что он стал жертвой сексуального насилия. Он знает, что не виноват, но даже так не может возразить, поэтому просто молчит, проглотив обиду. — Да кто под тобой стонать будет? — с иронией переспрашивает девушка. — Может, хуй у тебя и есть, я не проверяла, но этого мало. — Смотря кому, — усмехается Чайльд. — Скару вон, которого ты мне в пример ставишь, хватило. Давай ещё Венти мне в пример, я и про него тебе расскажу. Тоже мне, нашла мужчин, аха. — Фу, какой же ты мерзкий. «Не хочу здесь находиться…» — единственное, что пробирается в голову Скарамуччи сквозь пустоту. Тарталья и правда не видит проблемы. Будто бы не понимает, что то, что между ними было, называется изнасилованием, а не «сексом без обязательств». В груди болит, в голове стоит какой-то туман. Игнорируя ссору однокурсников, Скарамучча просто спрыгивает с подоконника и направляется на выход. Лучше находиться в одиночестве где-нибудь в комнате, надеясь, что к нему никто не зайдёт, чем оставаться здесь и выслушивать эти издёвки. — Эй, куда ты, — Чайльд выходит за ним и хватает юношу за запястье. — Скар, я задел тебя? — Отъебись от меня, — брюнет дёргает рукой, пытаясь сбросить с неё хватку Тартальи, но тот не отпускает. — Эй-эй, куда ты? Аякс тянет Скарамуччу на себя и разворачивается так, чтобы прижать парня спиной к стене. Тот нервно сглатывает и поворачивает голову в сторону зала — увы, за ними никто не пошел. Дальше взгляд скользит вверх по ступенькам, но и там никого. Видимо, Кадзуха решил остаться с Альбедо наедине. К своему удивлению, Скарамучча подмечает, что этот факт его не особо то и задевает. — Неуважительно вот так игнорить, когда меня поливают дерьмом, — Тарталья берет Скарамуччу за скулы и сжимает руку. — Да ещё и просто уйти? Друзья так не поступают, малыш. — Отъебись от меня, Аякс, — брюнет упирается руками ему в грудь, пытаясь отстранить от себя. — Точно, ты же в комнату собирался, да? — Чайльд кладёт руку на талию парня и крепко прижимает его к себе. — Пойдём вместе? Скоро в доме станет холодно… вместе теплее… — Нет… — он сильнее упирается, пытаясь вырываться из этих объятий, от которых его пробивает на тошноту. — Ну чего ты, Скарик, — Чайльд наклоняется и целует друга в висок. — Я усвоил свою ошибку, в этот раз буду нежнее… но ведь ты так сладко стонал, что тяжело было сдерживаться. — Отвали, Аякс. Я уже все тебе сказал. — Ты весь дрожишь… — словно змей шепчет рыжий. — Твое тело хочет меня, Скар… только посмотри, как ты трясёшься… я же знаю, что тебе нужно… и я тебе это дам. Пойдём в комнату. — Я уже ска- Тарталья нагло прерывает его, впившись ему в губы. Он давит, вжимая голову Скарамуччи в стену. Целует больно, жадно и неприятно, раздирая сухие и искусанные губы до крови. Наслаждается стоящими в синих глазах слезами, дрожь в чужом теле и слабом, болезненном стоне, который Скарамучча случайно уронил, когда зубы Чайльда прокусили его губу. Брюнет пытается вертеть головой, чтобы избавиться от чужих губ, мычит, чтобы привлечь внимание других людей, хоть и не хотел бы, чтобы кто-то увидел. Он цепляется в одежду Тартальи, пытается отстранить парня от себя, но проигрывает физически. — Пойдём в зал, Скар, — сквозь зубы шипит Тарталья. — Трахну тебя прямо перед Тао, чтобы она больше и в мыслях не смела сравнивать меня с тобой. «Так вот оно что… — в голову Скарамуччи приходит осознание, которое не особо то ему и нужно, но теперь он хотя бы понимает причину такого поведения бывшего друга. — Влюбился в Тао и злишься, что она не считает тебя человеком? А срываешься на мне? И правда идиот…» Вцепившись в чужие плечи, Скарамучча отталкивается от пола и, что есть силы, ударяет Чайльда коленом в пах. Рыжий сдавленно шипит, сгибается пополам и отходит назад. Скарамучча отталкивает его от себя и быстро мчится на выход из дома. Знает, что там снег и метель, знает, что холодно и ветрено, знает, что вряд ли сможет добраться до дороги, и точно свалится где-то без сил в лесу, но слабо улыбается, словно бежит навстречу верной и такой долгожданной смерти.