Если завтра не настанет

(Music: Sufjan Stevens — Fourth of July)

Венти пришел в себя лишь на следующий день. Он проснулся в объятиях Сяо, который, судя по всему, спать не планировал, но усталость взяла свое. Юноша переворачивается на спину, и рука Алатуса соскальзывает с его плеча и опускается на грудь. Венти с трудом понимает, что вообще произошло, но главное — всё было сном. Не было никакой крови, не было Дотторе, его по-прежнему больше никто не ищет и за ним не охотятся. Облегченно выдохнув, он сползает с кровати так, чтобы не разбудить друга. Прихватив с собой чистую одежду он уходит в ванную. Температура спала, и, кажется, сейчас она даже ниже нормы. Юноша чувствует себя хорошо, словно он вообще не бредил двое суток, мучаясь от лихорадки. Дурное самочувствие выдает лишь бледный цвет кожи и белые губы. Волосы кажутся грязными, что неудивительно, ведь он хорошо пропотел, пока жар опалял измученное тело. Особого желания долго возиться в ванной у него нет, так что юноша становится под душ. Он ненадолго выпал из жизни и потерял ощущение реальности. Сейчас он вовсе не осознает, что сегодня не первое января, а уже четвертое. Последнее, что он запомнил — это их с Сяо разговор в лесу. То, как он просыпался вчера, в памяти не задержалось. Закончив в ванной он идёт на кухню. Живот неприятно крутит от голода, так что хочется вкинуть в себя хоть что-то, лишь бы избавиться от этих ощущений. Одетый в шорты и зеленый свитер, он спускается по ступенькам. С мокрых волос на пол капает вода. Юноша лениво зевает и потирает ладонью холодную щеку. Он сходит со ступенек и подмечает для себя, что пол под ногами не скрипит. Белые носки слабо скользят по паркету, как бы напоминая ему, что было бы лучше не забывать обувать тапки. «Это был просто дурной сон… ничего больше… — пытается убедить сам себя. Картинка во сне была настолько реальной, что оставила его под впечатлением до сих пор. — Точно… Кажется, снегопад ещё был…» Юноша подходит к окну в кухне и выглядывает. Он упирается ладонями в подоконник и щурится, пытаясь разглядеть сквозь тьму хоть что-то. — Рано ты встал, — отзывает его Сяо. От неожиданности Венти подпрыгивает. Голос Алатуса звучит сонно и спокойно, совсем не тревожно, но он так грубо нарушил тишину, в которую вслушивался Барбатос, что по спине даже пробежал холодок. — Как ты себя чувствуешь? — Сяо подходит ближе и сразу прикладывает ладонь к голове Венти. — Холодный… — Кушать хочу, — опомнился тот. — Будешь что-то? — Альбедо говорил, что тебе сейчас лучше поесть что-то не тяжелое, потому что ты два дня без еды провел, и желудку может быть тяжело. — Альбедо…? — переспрашивает Венти, уже открывая холодильник в поисках еды. — Да, он просидел с тобой все это время… ну и я тоже. Ты не помнишь? — «Всё это время»? — юноша выглядывает на Сяо из-за серой дверцы холодильника. — Какое время? Сегодня разве не первое число? И, кстати, почему никого нет…? Спят что ли…? — Венти, сегодня четвертое. Барбатос замирает. Только что его словно мокнули головой в ледяную воду. Он медленно поворачивает голову в сторону окна: — А… время…? — Почти пять утра, — Сяо смотрит на наручные часы. — Совсем потерялся во времени? Неудивительно. Ты два дня в лихорадке провел, а ещё один постоянно спал, а, просыпаясь, спрашивал всегда одно и то же… Венти делает шаг назад и упирается поясницей в барную стойку. Он заводит руки за спину, будто в поиске дополнительной опоры, но вместо этого сбрасывает на пол небольшую алюминиевую миску. Как ошпаренный, он отскакивает от неё в сторону и впивается руками Сяо в плечи. — Кажется, ты ещё не проснулся, — сочувственно проговаривает Алатус. Юноша отходит от Венти и поднимает миску с пола. Он ставит посуду на место и пожимает плечами: — Видишь, ничего страшного не случилось. — Я… я хочу домой… — сдавленно проговаривает Венти. — В таком состоянии лучше не садиться за руль. — У тебя же тоже права есть, да? Давай уедем? — он цепляется пальцами в воротник свитера Сяо. — Пожалуйста, давай уедем… — Ты чего-то боишься? — Сяо неуверенно заключает его в объятия, будто пытаясь дать Венти понять, что он не один и может чувствовать себя в безопасности. — Да… и я хочу уйти отсюда… я… — начинает, но запинается. Это ведь был просто сон. Юноша падает головой на плечо Сяо и вздыхает. — Прости, мне просто сон дурной приснился, вот и надумываю теперь себе всякого… — Да, ты очень неспокойно спал, — Алатус поглаживает друга по спине. — Но ведь это был просто сон… — Слушай, Сяо… эм… если б ты точно знал, что завтрашний день никогда не настанет… то… то что бы ты сделал…? — Хмм… имеешь в виду, что я сделал бы со своей жизнью? — Да… может, есть какие-то желания или мечты, которые хотелось бы осуществить, но ты боишься…? — юноша поднимает голову с плеча и смотрит другу в глаза. — Даже не знаю… — румянец на щеках явно дает понять, что мысли Сяо ушли в сторону чего-то смущающего. — А ты…? — Хотел бы сказать всем, кого люблю, что люблю их… а ещё… попросил бы одного важного для меня человека назвать меня по имени. — Назвать по имени? Разве для этого нужно ждать «последнего» дня? — с легким удивлением в голосе переспрашивает юноша. — Думаю, да… Этот человек не знает моего имени… Но он мне очень важен и дорог. — Почему тогда просто не сказать ему? — Потому что тогда… тогда я должен буду признаться ему в огромной лжи… а ещё… сказать правду значит подвергнуть его опасности… — Что может быть опасного в имени? — Сяо хмурится и непонимающе смотрит юноше в глаза. — Мы ведь все знаем твое имя, Венти, и вроде как до сих пор живы. — Хех… да, верно… — он натягивает фальшивую улыбку. — Наберусь смелости и скажу ему. — Присядь, выглядишь ты неважно, так что я сам приготовлю завтрак, ладно? — Спасибо… Хотя ты тоже не красавчик, — шутит Венти, на что Сяо лишь хмыкает. «Все знают моё имя, да…? — Барбатос присаживается за барной стойкой и смотрит на свое отражение на идеально чистой алюминиевой миске. — Иногда мне кажется, что я и сам его не знаю…» Чтобы не возиться с завтраком долго, выбор падает на яичницу. Сяо отлично понимает, что сейчас Венти много не нужно, чтобы перестать чувствовать голод, а урчание его живота вынуждает остановиться на чем-то, что готовится быстро. Со стороны кажется, словно Барбатос наблюдает за Алатусом, пока тот возится у плиты, но по факту Венти сейчас где-то не здесь. Все его мысли заняты тем кошмарным сном и этим странным разговором. Сердце замирает, в груди что-то сжимается и давит, стоит ему лишь задуматься над тем, чтобы сказать Сяо правду. «Алатус, на самом деле я не Венти, а его брат близнец — Барбатос… — прокручивает он в голове возможное признание. — Так что ли…? На самом деле я обманывал тебя всё это время…? И тогда, когда ты влюбился в меня… и сейчас, когда мы тут вместе… я продолжаю лгать, потому что трус…? Вот так должно звучать признание…?» — Готово! — Сяо ставит перед ним тарелку с яичницей и кусочком хлеба. — Сейчас ещё чайник нагреется и будет чай. — А…? — Венти поворачивает голову и смотрит на друга так, будто не понимает, что происходит. — Только не говори, что ты снова успел уснуть и сейчас не понимаешь, что здесь делаешь. — Аха, нет, хотя это было бы вполне в моем стиле. Эм… спасибо тебе. — Не за что, — Алатус проводит ладонью по его макушке. — Ешь, пока горячее. — А ты…? — А я чай попью. Обычно я не завтракаю. Никак не могу заставить себя есть по утрам, — он пожимает плечами и вновь поворачивается к плите, на которой стоит чайник. — Хотя, кажется, завтрак считается самым важным приемом пищи за день. — Вроде бы, да… — юноша колупает яичницу вилкой. «Совсем помешался… дурной был сон… просто дурной сон… — паранойя вынуждает его искать подвох в любом действии любого человека рядом. Настолько сильно он был травмирован в лаборатории, что сейчас, когда Сяо просто проявляет доброту, Венти, принимая ночной кошмар за истину, ищет скрытый смысл в его действиях. — Да, конечно, Барбатос, молодец, Сяо точно отравил это и подсунул тебе. А ещё он туда плюнул и навешал соплей, — обращается сам к себе с сарказмом. — Совсем уже с ума сошел…» — Невкусно получилось? — Сяо ставит на стойку две чашки чая и присаживается напротив Венти. — Вроде бы, когда ты был у меня дома, я готовил так же, и тебе зашло. — Нет, всё вкусно, я просто задумался, прости. — И о чем же? — Алатус подпирает подбородок ладонью и наклоняет голову в бок. — Неважно, — юноша отрицательно качает головой. — Кстати, снег уже закончился? Нам же ехать скоро, и, раз я столько проспал, мою машину там не завалило? — Снег валит уже четверый день, получается, — усмехается Алатус. — Те, кто уехал домой второго числа — просто счастливчики, потому что сейчас из дома не выйти. — Может, вызвать помощь…? Спасателей там, или кого в таких случаях вызывают? — перспектива остаться тут взаперти не особо радует Венти, но с другой стороны, раз они тут не могут выйти, значит и к ним никто не сможет войти. — Решили до конца недели подождать, а там родители Эолы что-то решат. С продуктами проблем нет, так что и паниковать смысла тоже нет. — До конца недели…? Это ещё три дня, получается? — Ага. Венти глубоко вздыхает. Тревога наконец становится меньше. Пусть они и оказались в этой снежной ловушке ещё на несколько дней, но мысли о том, что в доме из ниоткуда вдруг не появится Дотторе успокаивают. После побега из лаборатории Барбатос слышал, что полиция арестовала всех причастных, в том числе и Дотторе. Мужчина сейчас, должно быть, в тюрьме, поэтому здесь он никак оказаться не может. — Спасибо за еду, — Венти берет пустую тарелку и отходит к раковине, чтобы сразу помыть. — Было и правда вкусно. — Рад, что тебе понравилось. Алатус чувствует некую неловкость после того, как буквально признался Венти в любви в новогоднюю ночь, но этот разговор так и завис в воздухе. Сяо высказался, и ему стало легче. Этого достаточно, чтобы чувствовать себя лучше, чем было раньше. Остальное отходит на второй план. Отчасти, для себя он начинает понимать, что испытывал Кадзуха, когда признался, что ему достаточно просто быть рядом. Спать больше не хочется, заняться особо нечем, так что Венти решает все же выйти на улицу и посмотреть, сколько снега намело и возможно ли сейчас пробраться к машине. Сяо же, ничего не говоря, следует за ним. «Прогулка» закончилась в ту же секунду, как юноша открыл входную дверь. Уровень снега уже по пояс, и он продолжает сыпать. — Ого… точно придется вызывать спасателей… — озвучивает мысли вслух. — То не выбросит лишней снежинки, то засыпает вот так… Хотя я и не против, мне нравится. — Мне тоже, — поддерживает Сяо. — Нечасто доводилось видеть подобные сугробы. — Когда я жил в Мондштадте, каждую зиму обязательно вываливался в снегу с ног до головы. Кажется, не было ни единого года, чтобы я не упал в сугроб. Слишком люблю природу… и дождь, и снег, и солнце… я всё люблю. — Я тоже… люблю… — как зачарованный проговаривает Алатус, смотря Венти в затылок. — Эх, из дома не выйти… тогда, пойдём в комнату? — Барбатос разворачивается и сталкивается взглядом с Сяо. — Пойдём.

***

(Music: Nick Cave & Bad Seeds — O Children)

Альбедо сидит на кровати, виновато смотря на свою руку. Юноша морщится, представляя, как жутко, должно быть, смотрится его ладонь под бинтом. Он из тех, кто не любит доставлять неприятности или неудобства другим людям, поэтому чувство вины заставляет его душу сжиматься. Кадзуха закатывает рукава на небесно-голубом свитере, который надет на Альбедо, и улыбается: — Вот и всё, с одеждой закончили. — Спасибо, без тебя я точно не справился бы, — все так же виновато бубнит художник. — Мне только в радость, — Каэдэхара присаживается у ног Альбедо и помогает тому обуть кроссовки на липучках. — Это лишнее, я мог бы и сам… — Глупости, — отмахнулся Кадзуха. — Не стоит по пустякам мучить свою руку. Кстати, надо бы посмотреть, как она там и, возможно, сменить бинт… либо и вовсе снять. — Сменить, — соглашается Альбедо. — Не хочу полностью снимать, чтобы случайно не занести себе что-то… Всё-таки временно мы заперты здесь, будет лучше позаботиться о безопасности. — Хм, верно, — Каэдэхара бережно разматывает бинт на чужой ладони. Кадзухе стоит больших усилий подавить в себе злобу и раздражение, направленные на Тарталью за то, что случилось с Альбедо, но он решил просто избегать рыжего, чтобы не сорваться на него. Когда дело касается художника, Каэдэхара с трудом отдает отчет своим действиям. Он и за мыслями то не всегда успевает уследить. — Больно…? — он бережно обрабатывает глубокие порезы. — Нормально, — холодно отвечает художник. Каэдэхара хорошо слышал, как Альбедо шумно втянул воздух через нос, как слабо пискнул, когда ватный диск коснулся раны, и как томно выдохнул, когда Кадзуха подул на рану. Хрупкий, нежный, осторожный и аккуратный Альбедо уже давно пленил душу Каэдэхары, и каждая секунда, когда первый позволяет ему ухаживать за собой, словно праздник. — Ты ведь левша, да…? — Кадзуха перематывает его ладонь чистым бинтом. — Если переживаешь, что я теперь не смогу дрочить, то я амбидекстер, одинаково владею обеими руками, — неумело шутит тот. — Жаль-жаль, — подхватывает Каэдэхара. — А я, вот, думал, может, предложить тебе свою? — Рука помощи типа? — хмыкает художник. — Типа. — У тебя очень красивый голос, — Альбедо переводит тему, вспомнив, как Кадзуха пел ему прошлой ночью. — Можешь спеть ещё? — Какой неумелый способ спрыгнуть с темы, — усмехается юноша, уже убирая аптечку на стол. — Тогда так: я подарю Вам песню, если Вы подарите мне танец. — Я не умею танцевать, — вздыхает Альбедо. — Со своей дезориентацией я только ноги тебе отдавлю, а потом ещё и упаду. — Я удержу, не переживай. — Тогда неполностью упаду, — усмехается художник, на что Кадзуха лишь закатывает глаза. Каэдэхара протягивает руку и демонстративно наклоняется вперёд, манерно приглашая Альбедо на танец. Пара секунд замешательства, и художник уже стоит, положив одну руку Кадзухе на плечо, а вторую — на ладонь. Каэдэхара берет друга за пояс, одним движением прижимает ближе к себе и выдыхает ему на ухо, раздувая светлые пряди. — Просто расслабься, я поведу. — Хорошо… Кадзуха тихо напевает, параллельно уводя Альбедо в танец. Художник довольно быстро тонет в его голосе, растворяется в каждой ноте, каждом звуке, каждом выдохе. Все вокруг вдруг перестало существовать. Нет никакого дома, никакой комнаты, никакой поездки… есть только Кадзуха, который умело ведёт, и Альбедо, который ему позволяет вести. Они танцуют будто посреди пустоты и темноты, где лишь изредка отблескивают их глаза, направленные друг на друга. От Альбедо веет холодом, а стена перед ним — такая ледяная и непробиваемая, но Каэдэхаре хочется раз за разом биться об неё, отлетать назад и вновь стучаться. Несмотря на поцелуй, он не особо верит, что Альбедо изменит свое мнение и позволит Кадзухе нечто большее, чем есть между ними сейчас. Художник зациклился на том, что ему осталось жить всего пять лет. Он переживает о чувствах возможного партнера, поэтому выбрал дорожку одиночества. Пусть так, Каэдэхара готов молча следовать по этой дорожке за ним. «Люблю… — рука Кадзухи на талии Альбедо дрогнула. — До безумия тебя люблю…» — Всё в порядке…? — переспрашивает художник, почувствовав дрожь. Не прерываясь от пения, юноша лишь улыбается и слабо кивает. Он не хочет прекращать этот странный неловкий и неумелый танец, и, хоть Альбедо и спотыкается каждую секунду, и уже буквально вцепился Каэдэхаре в плечо больной рукой, Кадзуха хочет продолжить. Томный и слегка обреченный выдох раздувает пепельные волосы. Альбедо в который раз спотыкается о свою же ногу, но в этот раз Каэдэхара решает позволить уставшему другу упасть. Только он никак не рассчитывал, что, падая спиной на кровать, Альбедо утянет Кадзуху за собой. Оказавшись над Альбедо на мягкой постели, юноша упирается коленом в матрас между ног художника, а руками — по бокам от головы. Альбедо лежит под ним, смотря прямо в душу сквозь алые глаза. Кадзуха видит, как тяжело вздымается чужая грудь, как белые зубы нервно покусывают нижнюю губу, как взгляд понемногу становится рассеянным. — Ты очень красивый, — Каэдэхара опускается на локоть, а второй рукой проводит Альбедо по щеке. — … — художник нервно сглатывает, продолжая лишь молча сверлить душу Кадзухи взглядом. — Ни один эпитет не сможет описать того, насколько ты удивительный и прекрасный человек, Альбедо… Сердце с силой ударяет в грудь, будто бы вот-вот и оно просто сломает Кадзухе кости и сбежит. Юноша выдыхает и, решив, что хуже он вряд ли сделает, ведь Альбедо и так не дает ему и шанса, Каэдэхара наклоняет голову вперёд — ближе к бледным и приоткрытым губам художника. Он не решается целовать, ведь не может переступить через ту границу, которую начертил Альбедо. — Можно… можно мне…? — от уверенности не осталось и следа. Находясь вот так на одной кровати, нависая над Альбедо, верх берет страх задеть или разбить то хрупкое «что-то», что существует между ними. Художник кладёт руки на шею Кадзухи, бинт немного неприятно проходится по нежной коже, и юноша вздрагивает. — От тебя приятно пахнет, — неожиданно выдает Альбедо. — Хотел бы я суметь написать такую картину с тебя, чтобы зритель мог ощутить твой запах… Художник отрывает голову от кровати и подается вперёд. Он тянется за этим поцелуем, который Кадзуха побоялся ему дать. Как только их сухие уста соприкасаются, Каэдэхара ощущает холодок по спине. Ему страшно. До ужаса и паники страшно навредить Альбедо. Даже этот желанный и светлый чистый поцелуй немного пугает. Юноша чувствует, как Альбедо понемногу раскрывается перед ним, как доверяет, как позволяет увидеть то, что не видят другие. И это пугает. «Не хочу случайно сделать тебе больно… — ладонь Кадзухи ложится на его мягкий голубой свитер. Пальцы пробираются под одежду и касаются впавшего живота. — Я… боюсь…?» Альбедо немного прогибается в пояснице, подаваясь навстречу ласке. Он отрывает лопатки от кровати, и, разорвав поцелуй, припадает губами к шее Кадзухи. Каэдэхара заметно вздрагивает. Его пальцы вот-вот доберутся до груди Альбедо. Мягкие подушечки плавно скользят по центру грудной клетки, не решаясь сойти в бок и коснуться чувствительных точек. — Я не хрустальный, Казу… — Альбедо шепчет ему в шею. Интимную и спокойную атмосферу между парнями вдруг прерывает громкий возглас Скарамуччи в коридоре: — Да какого черта ты приебался?! Я сказал тебе не прикасаться ко мне! Уйди и сдохни в канаве, я ненавижу тебя! — Ого… — Кадзуха отодвигается назад и поворачивает голову на дверь. — Бедо… прости… — Ничего, — художник одергивает свитер. — Скар ведь твой друг. Пойди проверь, что случилось… я приведу себя в порядок и тоже приду. — Да… спасибо! Кадзуха выбегает из комнаты, а Альбедо остаётся лежать на кровати. Художник закрывает лицо ладонями и прикусывает губу. «Ну и что я творю…?»

***

(Music: Lilium — MOKA remastered)

Венти, как зачарованный, выходит из комнаты, где они с Сяо провели почти целый день. Юноша идёт, словно следует за чем-то, чего Алатус не видит и не слышит. Решив, что у друга снова жар либо лихорадка, Сяо решил молча пойти за ним, а когда он остановится, то попросить его вернуться. Голоса на первом этаже становятся громче и для себя Алатус решает, что именно они привлекли внимание Венти. — Ты в порядке? — он пытается отозвать друга, который шаг за шагом идёт по ступенькам вниз, будто на чей-то зов. — Венти? Но ответ не поступает. Юноша смотрит в пустоту, дрожащие ноги ступают с последней ступеньки на пол, и паркет под ногами издает неприятный скрип. Венти вздрагивает, и ладонь машинально сжимает телефон, который он держит в руке. — Ты похож на лунатика, — подмечает Алатус. — Может, лучше вернуться и ещё поспать? — Почему…? — юноша опускает голову и роняет взгляд в пол. — Сяо, почему…? — Почему что…? — переспрашивает тот, искренне не понимая, о чем вообще говорит Венти. — Почему пол скрипит…? Разве утром он скрипел? — А? Эм… — янтарные глаза машинально опускаются на белоснежные высокие носки Венти. — Я не знаю, не обращал внимания. Странную атмосферу тревоги и ненадолго нависшую паузу прерывает громкий голос Скарамуччи: — Я сказал, что не буду принимать в этом участие! Как же вы заебали меня, конченные сектанты! Кожа Венти покрывается холодным потом. Юноша поворачивает голову в сторону зала, из которого доносился голос Скарамуччи. — Да пошли вы все! — довольно агрессивно кричит брюнет и быстрым шагом сбегает из зала. Он лишь бегло обменивается взглядом с испуганным Венти, что так и замер около ступенек, и уходит в сторону выхода на террасу. Только её, должно быть, тоже завалило снегом, так что выйти из дома вряд ли получится. — Скар, подожди! — вслед за ним несётся Каэдэхара. — Что произошло? Пробегая мимо Сяо и Венти, Кадзуха слабо кивает в знак приветствия, но ни на секунду не задерживается. — Тебе следует извиниться, Аякс, — слышит Барбатос знакомый мужской голос, и мир за секунду рушится. — Обязательно извинись потом перед другом. — Я ничего не сделал, дядя, — огрызается рыжий. — Твоя мама будет расстроена узнать, каким человеком ты растешь, — строго продолжает мужчина. Он отчитывает Тарталью, словно ребенка, но Венти более не воспринимает его слов. Голос этого человека навсегда врезался в память Барбатоса. Сырой на запах, мокрый на ощущение, грязный по цвету… отвратительный и мерзкий голос. Самый тошнотворный из всех, что Барбатосу доводилось чувствовать. Несколько тяжелых шагов, которые эхом разносятся по всему помещению, и перед лицом Венти восстает обладатель этого самого голоса: высокий статный мужчина с алыми глазами, светлыми волосами и шрамом на лице. Он одет в синюю рубашку с портупеей, черные брюки на ремне и тяжелые ботинки. Мужчина улыбается, демонстрируя юноше оскал острых зубов: — Здравствуйте, Венти. Как Ваше здоровье? Шаг назад, и Барбатос вжимается спиной в Сяо, о присутствии которого он уже успел забыть. — Не рады меня видеть? — мужчина улыбается и протягивает руку. Он перебирает пальцами бирюзовые пряди, расплетая аккуратную косичку у виска. Венти дрожит. Из приоткрытых губ не вырывается ни звука. Страх заставил его онеметь и сковал тело. Он может лишь смотреть на своего мучителя широко распахнутыми глазами и трястись от нервов. Как только холодные пальцы случайно касаются бледной щеки, телефон выскальзывает и летит на пол. Барбатос лишь опускает взгляд, но не хватает сил пошевелиться. — Вен, — Сяо берет его за руку и одергивает на себя, вырывая из-под прикосновений мужчины. — Давай вернёмся в комнату? Ты очень побледнел. — Ох, прошу прощения, — мужчина поднимает телефон и протягивает его Венти. — Не хотел Вас напугать или ещё что. Пустой взгляд бирюзовых глаз задерживается на разбитом стекле смартфона, идущей по диагонали через весь телефон трещине. — Не хотели напугать, так и руки не распускали бы, — шипит на него Сяо. — Не знаю, кем Вы ему приходитесь, но трогать человека, который явно этого не хочет, немного-много не ок. — Да, Вы правы, прошу прощения, — мужчина виновато поднимает руки вверх. — Вен, пойдём в комнату… — Сяо приобнимает дрожащего друга за плечи и медленно уводит вверх по ступенькам. Мужчина смотрит ему вслед, довольно улыбается и буквально сверлит взглядом спины парней. Алатус чувствует себя так, словно тяжесть этого взгляда вот-вот и прижмёт его к полу, но продолжает игнорировать это странное ощущение, надеясь, что его уверенность поможет Венти успокоиться.