Если завтра не настанет

Тяжелые капли дождя разбиваются о стекло, стекают широкими дорожками, приковывая к себе внимание подростка, сидящего на подоконнике. Его некогда белоснежная больничная пижама перепачкана в пыль, потому что малейший шорох заставляет его прятаться под стол, под кровать, за шкаф, да хоть куда, лишь бы не оставаться на виду у того, кто входит в его палату. Ему слишком страшно чувствовать себя уязвимым и видимым, но сейчас уже ночь, в это время в больнице почти никого нет, так что он может посидеть на подоконнике, смотря на перечеркнутый железной решеткой мир. «Не хочу здесь находиться… — он поджимает губы и прикрывает глаза. — Только… только мне ведь некуда идти…» Исполосованные тонкими порезами руки неловко обнимают колени, которые он пытается поджать к груди. Следы сходят медленно, и каждый из них служит напоминанием об одиночестве, о своей ненужности и бесполезности… «Зачем пытаться удержать того, кому это не нужно…?» — глаза наполняются слезами, и картинка смазывается. В голове стоит неприятный звон, уснуть не получается, да и желания нет. Подросток смотрит на ночное небо, затянутое темными тучами, и вслушивается в успокаивающие звуки дождя. Блаженная тишина нарушается шагами и щелканьем двери. Скарамучча спрыгивает с подоконника и пулей залетает под кровать. Он с опаской смотрит на входящего в палату доктора, чей широкий и пушистый лисий хвост безвольно волочится по полу. — Не спится? — в пустоту спрашивает Тигнари, присаживаясь на пол около постели пациента. Тишина — уже привычный для психиатра ответ. Фенек ставит на пол горячий стаканчик с фруктовым чаем и двигает его под кровать. — Это тебе, холодно ведь на полу. Приятный нежный запах горячего напитка заставляет Скарамуччу протянуть руку и придвинуть стаканчик к себе. Он уже довольно давно не пил ничего вкусного, лишь обычную воду. Отвыкший от вкуса чая, он тихо всхлипывает, поджав губы. Места под кроватью не хватит, чтобы он мог взять стакан в руку и пить из него, поэтому, вслед за стаканом, рука в белой медицинской перчатке протягивает ему трубочку. Подросток с опаской принимает, ведь, несмотря на страх, как же сильно хочется ощутить вкус этого напитка. — Можно я положу на тебя хвост? — мягко спрашивает психиатр, опустив голову. — Я чувствую, как по полу тянет холодом, будет нехорошо, если ты заболеешь. — Кладите… — еле слышно отвечает Скарамучча. Этому предложению он даже рад, ведь и вправду пальцы уже леденеют, а губы начинают дрожать. — Благодарю, — хвост фенека проскользнул под кровать и опустился подростку на ноги. Тигнари чувствует, что тот уже слабо дрожит, но знает, что даже если сейчас уйти, пациент не выберется из своего «убежища» до самого утра. Горячий чай обжигает язык, и Скарамучча недовольно шикает, но продолжает его пить, игнорируя боль. Он вцепился в стаканчик и трубочку так крепко и жадно, словно боится, что у него заберут. Температура тела зооморфа выше, чем у человека, его шерсть теплая и мягкая, в нее хочется зарыться целиком и полностью, и Тигнари отлично знает, что рано или поздно подросток именно это и сделает. — Когда я был маленький, то довольно много времени проводил там, где не видно настоящего неба, — ровно и спокойно проговаривает психиатр, надеясь интонацией убаюкать этого загнанного в угол испуганного ребенка, как когда-то успокаивали его самого. — Впервые я понял, что небо, которое все это время видел, было ненастоящим, когда мне было лет пять, кажется… Я так испугался, что захотел сбежать, но мне некуда было бежать. Я очень быстро выбился из сил и спрятался уже не помню куда, но там было холодно и темно… А потом меня нашел один добрый мальчик… он был старше меня лет на пять… он помог мне прийти к отцу, который, почему-то, отругал не меня, а моего друга… родители иногда бывают такими странными… — Доктор… а Вы… а Вы боялись его…? — тонкие дрожащие пальцы подростка сжимают хвост фенека. — Отца? — ухо лиса дернулось, и серьга издала уже привычный для Скарамуччи звон. — Угу… — Очень боялся… — усмехается психиатр. — Помню, как закрывал собой своего друга, когда отец отпустил ему пощечину… мне было так страшно, что я думал, что сейчас разревусь, но и так же обидно за друга, который пострадал по моей вине… Да, я его очень боялся. — Я… т-тоже… — подросток прижимается всем телом к пушистому и мягкому хвосту, обнимает его, словно плюшевую игрушку для сна. — Родители часто совершают ошибки, не понимают своих детей, не осознают всей ответственности, что ложится на них, когда решают завести ребенка, а потом эти несчастные и истерзанные родительским «воспитанием» души вынуждены всю жизнь зализывать раны… — выдохнув, Тигнари опускает голову и подтягивает колени к груди. — Чем раньше осознаешь проблему, тем легче с ней справиться… — Вас тоже били взрослые…? — шепчет, зарываясь лицом в шерсть, от которой так приятно пахнет каким-то эфирным маслом. — Да, бывало… — И Вы… не хотели… не хотели…? — Я думал об этом, но до попыток, кажется, не доходил… — уши разъезжаются в стороны и опускаются. — Мне не хватило бы духу навредить себе… мой инстинкт самосохранения просто не позволил бы. — Ж-жалеете…? — Нет, ни разу не было ни дня, чтобы я пожалел, — кончик хвоста слабо дернулся, щекоча нос подростка. — Что бы ни происходило в моей жизни, я слишком люблю ее… к тому же, как тут жалеть, когда у меня пациент под кроватью обосновался? — психиатр по-доброму смеется. — П-подкроватный монстр… — неловко шутит подросток. — Такому «монстрику» я могу только порадоваться. Если б он еще кушал хорошо и спал крепко, то вообще просто золото был бы, а не ребенок. Я б и сам к нему под кровать переехал, но даже у «монстриков» должно быть ощущение личного пространства, безопасности и понимание, что к ним, без их разрешения, никто не имеет права соваться. — А если я разрешаю Вам, доктор? — Скарамучча роняет смешок. — Вы и правда заберетесь ко мне под кровать и будете тут со мной спать? В темноте и пыли? Испачкаете свой белый халат? Непривычное эмоциональное возбуждение и сразу столько вопросов заставляют Тигнари улыбнуться. Похоже, подросток сейчас чувствует себя более спокойно, чем это было ранее, да еще и жаждет продолжить разговор, что бывает у него крайне редко. — Если позволите и под вашей кроватью найдется для меня местечко, то я с радостью. — П…п-попробуйте… — Скарамучча отползает подальше, пока не прижмется спиной к стене. Тигнари запускает руку под кровать и наощупь находит пустой стакан. Он отодвигает его в сторону, чтобы не мешал, а сам опускается на бок и заползает под кровать пациента. Места довольно мало и, желая не давить на подростка, лис пытается сохранить между ними дистанцию. — Доктор… — шепчет. — У вас на ухе паутина… не боитесь, что паук в ухо заберется? — Теперь боюсь, — смеется лис. — У Вас халат будет грязный… — Зато у Вас пол будет чистый, хоть Вы и самостоятельно его полируете ежедневно. — Доктор… а можно я Вас обниму…? — Конечно… Сердце сжимается от боли, когда дрожащие руки подростка так неумело заключают лиса в объятия. Ему до безумия жаль этого ребенка, душа просто разрывается от того, как же тяжело ему приходится существовать в этом мире, который он видит настолько враждебным, что готов был пойти на самоубийство. Плечи Скарамуччи содрогаются, он тихо всхлипывает, прижимаясь к доктору в поисках поддержки и защиты, которую никогда и ни от кого не получал. Скарамучча с трудом открывает глаза после такого приятного, но продолжительного и затяжного сна. Головная боль отзывается пульсацией в висках, искусанные до крови губы пекут, а конечности слабо дрожат. Юноша не сразу понимает, что находится сейчас в доме Эолы, света по-прежнему нет, а его пальцы машинально перебирают что-то мягкое и пушистое, но как только осознание пробивается в измотанную болезнью голову, он вскакивает, отрывая голову от подушки. — Тише, не нужно резких движений, — Тигнари качает головой и осторожно укладывает Скарамуччу обратно в постель. — Температура еще не спала, лучше будет поспать. — Т… Доктор? — юноша хлопает глазами, растеряно смотря на лисьи уши. — Вы мне снитесь? — Ну, судя по тому, что Вы говорили во сне… — задумчиво протягивает фенек, заставляя Скарамуччу смущаться. — …прошу прощения. — Да я шучу, — хвост лиса, которым тот укрывает Скарамуччу от холода, слабо дрогнул. — Не за что извиняться. — Я уже забыл, что мне снилось… — Ваше выражение лица было спокойным и умиротворенным, так что, полагаю, что-то приятное, — Тигнари пожимает плечами. — Света по-прежнему нет, но Альбедо приготовил для тебя горячий суп, — лис кивает головой в сторону стола, — только-только занес. Поешь? — А смысл? Раньше аргумент «не будешь есть — не вырастешь» хоть как-то работал, а сейчас уже все, не вырос. — Знаете, курение тоже может пагубно сказаться на росте. — По Тарталье не видно, — фыркает юноша. — Может, всё-таки, поешь, Скар…? — тихо переспрашивает фенек, и кожа Скарамуччи покрывается мурашками. Нечасто лис в общении переходил на «ты», хоть сам обычно и говорил, что к нему можно обращаться без «выканья». — А… да… — юноша присаживается на кровати и опускает взгляд в тарелку. Суп выглядит вкусно, пахнет тоже, но аппетита совсем нет. Желудок неприятно сводит от голода, но даже так есть совсем не хочется. — Тебе нужно будет лекарства пить, поэтому… будет хорошо, если ты поешь. Каждое слово, сказанное лисом, привязывает внимание Скарамуччи к сухим бледно-розовым губам. В голове почему-то есть четкое ощущение, что он касался этих губ своими, вот только этого не может быть. Юноша уверен, что этого не могло произойти, ведь лис никогда не смотрел на него как-то иначе, кроме как на ребенка. Неважно, четырнадцать ему было или двадцать, взгляд Тигнари не изменился — фенек совсем не видит в Скарамучче парня, лишь пациент или ребенок. — Доктор… — юноша неловко набирает в ложку суп. — А Вы… у Вас кто-то есть? — Нет, всё еще никого, — лис мягко улыбается, как и всегда, и именно сейчас эта его улыбка начинает раздражать, ведь в голову юноши пробирается мысль, что он совсем не понимает и никогда не сможет понять, что за ней скрывается. — А… а был кто-то? — продолжает задавать личные вопросы, надеясь услышать что-то, что причинит как можно больше боли, ведь только боль Скарамучча и заслуживает. — Фенеки по своей природе моногамны, — напоминает ему доктор, уже разводя в теплой воде, которую ранее принес Альбедо, порошок от температуры. — Влюбившись один раз, выбрав себе партнера, они остаются с ним до самой смерти, а если партнер умирает, то фенек доживает свою жизнь в одиночестве. Я же… оглядываясь назад, полагаю, что никого не выбирал… Возможно, одиночество и есть мой партнер. — И Вы… Вы совсем не хотите это исправить? Вам не интересно понять, каково это? — Я затрудняюсь ответить. — Я устал, — Скарамучча отодвигает тарелку, залпом выпивает лекарство и ложится обратно на кровать. — Могу попросить Вас об одолжении? — Конечно. — Лягте рядом со мной… как тогда… в больнице… — Под кровать тоже полезем? — с улыбкой фенек опускает взгляд. — Тут ножки низкие, никак не влезу. — Я хочу Вас обнять, доктор… Тигнари укладывается рядом, опустив хвост Скарамучче в руки. Юноша сразу же жмется к парню, уткнувшись носом ему в грудь. Он хочет выть и рыдать от бессилия, от собственной слабости и всех этих чувств, которые хотел бы вырвать из себя вместе с сердцем и выбросить куда подальше, но мягкая ладонь лиса, что поглаживает его по волосам, успокаивает.

***

Возвращаясь из университета спустя несколько недель посещений пар вместо брата, Барбатос еле-еле перебирает ногами. Он порядком устал, да ещё и сегодня поругался с несколькими преподавателями, ректором и подрался со студентом. День не задался от слова «совсем», расстраивать брата не хочется, но и лгать ему он тоже не станет. — Я дома, — уныло бубнит, закрывая за собой дверь. — Сегодня тебя поставили в проект с тем угрюмым парнем, которого ты сказал избегать, — усмехается, неспешно снимая кардиган и останавливаясь у зеркала. — Кажется, он прожигал во мне дыру… — Барбатос приближается к зеркалу и с отвращением смотрит на ссадину на своей губе. — М-да… такое себе. — Та-да! — Венти радостно выскакивает на брата, довольно махая головой, как бы демонстрируя свои выкрашенные зелёные пряди. — Как тебе? — Пхах, — вырвалось у Барбатоса. — Ой, — юноша морщится от внезапной боли из-за того, что растянул губы в улыбке. — Не нравится? Я хотел быть похожим на тебя… — обижено бубнит. — Нравится, но тебе не обязательно быть похожим на кого-то. Хотя, из уст близнеца это может звучать странно, — усмехается. Барбатос накручивает бирюзовые пряди Венти на палец и едва заметно улыбается. На душе так тепло и приятно, ощущение семьи и домашнего уюта накрывают его так неожиданно, что в глазах собираются слёзы. — Эй, ты чего…? — Венти с интересом смотрит в скрытые синими линзами глаза брата. — … — ничего не ответив, Барбатос обнимает близнеца, что есть сил. Он прижимает Венти к себе, склонив голову тому на плечо. Слезы так предательски хлынули из глаз. — Я… я обидел тебя…? — близнец неуверенно обнимает в ответ. — Нет, я… я просто счастлив, что у меня есть ты… есть семья… Венти… — Барбатос жмется к нему, словно ребенок. — Ого, не ожидал… — опешил. — Ты такой сильный, такой холодный, такой… я тобой восхищаюсь… — … — Барбатос шмыгает носом и поднимает голову. Он смотрит на Венти сквозь слёзы. — И-извини… — Нет, все хорошо, — улыбается тот, — Ты рано, кстати, все в порядке? — он неловко меняет тему, чтобы избежать молчания. — Знаешь, похоже, что я отвык от общения с людьми. Мне кажется, я пересрался сегодня с кем только можно… — Ну и фиг с ними, пошли кушать, я сегодня приготовил кое-что интересное, — хихикает тот, уже утягивая брата за собой. «Как же мне не хватает твоей легкости… твоей ветрености… твоего умения отбрасывать переживания… мне не хватает тебя…» — Барбатос роняет случайный всхлип. Холод в доме Эолы вынуждает его кутаться в одеяло и вжиматься в подушки, но даже так согреться не получается. Юноша надеется уснуть, хоть и знает, что не выйдет — голова забита мыслями о Дотторе, а зависший в воздухе разговор о прошлом ужасно давит, практически прижимая душу Барбатоса к земле. Сяо молчит, даже не смотрит в сторону музыканта. Он тоже не спит, но ничего не говорит и не спрашивает, сверля взглядом стену, которую едва ли видно в тусклом свете луны. — Мне жаль… — шепчет Венти. — … — Алатус медленно поворачивает голову на него. — Я не хотел лгать… и… и не хотел, чтобы ты влюблялся в него… — юноша подтягивает колени к груди. — Знаю, что не заслуживаю твоего прощения, но… просто… просто знай, что это получилось случайно… я не пытался… я… — Скажи… тогда… тогда, когда нас поставили в пару на проект… это ведь был ты, да? — Сяо смотрит словно сквозь Венти, и второму кажется, что тот пронизывает его взглядом насквозь. — Да… мы поменялись местами с братом… и я несколько месяцев ходил на пары вместо него… и тогда же нас поставили в проект… — И… ты видел, что я влюбляюсь в тебя…? — неуверенно переспрашивает Сяо и впивается зубами в нижнюю губу. — Я… я и сам начал влюбляться… так глупо все вышло… — Венти быстро и часто моргает, пытаясь избавиться от скопившейся в уголках глаз влаги. — Я просто хотел помочь брату с его… его репутацией и проблемами… — Скажи… если бы тогда, в такси, мне все же хватило смелости поцеловать тебя, то… ты сказал бы правду? — Н-наверное… — юноша проглатывает всхлип, пытаясь говорить как можно спокойнее. — Мне жаль… правда жаль… — Тогда… в том клубе… уже после проекта… после такси… Пожалуйста, скажи, что это был не ты… — Сяо от нервов заламывает пальцы до хруста, дрожит из-за холода и страха перед ответом Венти. — Это был не я… — Барбатос шумно втягивает воздух через нос. — Как бы я ни пытался вытащить Венти из этой трясины, по итогу… он продержался всего несколько месяцев, а потом… — Не ты… — Алатус облегченно выдыхает. — Это и правда был не ты… аха… — С-Сяо…? — юноша отрывает голову от подушки. — Ты в порядке? — Я думал, что схожу с ума, — смеётся. — Я так хорошо видел разницу между вами… Голос, взгляд, аура… Вы с ним слишком разные. Как же сильно я не хотел верить в то, что ты правда предал меня… — Думаю… теперь это уже не имеет значения… — Барбатос усаживается на кровати, свесив ноги на пол. — Это всё в прошлом, поэтому… не вижу смысла цепляться за него. — В прошлом, — соглашается. Алатус встаёт с кровати и подходит к парню. Он кладёт ладонь на щеку Барбатоса, слабо улыбается и наклоняется вперёд. Робкий, аккуратный и невесомый поцелуй остаётся на кончике носа. — Я рад, — Сяо облегченно выдыхает. — Будто бы сбросил с души камень. — Но… но я же обманул тебя… — юноша смотрит в янтарные глаза с непониманием и робостью, все ещё ощущая чужие губы на кончике своего носа. — Ага, — кивает. — А я простил тебя.

***

Дотторе стоит на крыльце, наблюдая как снег все больше и больше засыпает дом. Мужчина шумно выдыхает и, уловив звук открытия двери, не оборачиваясь, обращается к вышедшему на улицу лису: — Мимо проходил? — Почему ты на свободе? — Тигнари стискивает зубы. — Разгуливаешь вот так на воле после всего, что натворил? — Лисёнок на меня злится? — Дотторе хмыкает. — За то, что плохо обращался с твоим пациентом? Или, — он разворачивается и смотрит на фенека властно и высокомерно, — за то, что было между нами в прошлом? — Ты нарушил закон, — лис сохраняет в голосе холод и равнодушие. — Ты заблуждаешься, если думаешь, что тебе все сойдёт с рук. — Ой-ой, бедный-бедный лисёнок все ещё верит в чудеса? — мужчина опускает ладонь ему на шею, скользит выше и проводит большим пальцем по сухим губам Тигнари. — Только в мире все решают связи и деньги, а твоя справедливость и «сказки» никому не нужны. — Оставь Барбатоса в покое, — шипит фенек. — Вы уже изучили все, что хотели, вы и так достаточно травмировали его, что тебе ещё нужно? — Нет предела совершенству, — Дотторе перебирает между пальцев прядь волос лиса. — Длинные тебе шли больше. — Зандик, я прошу тебя… — Тигнари стискивает зубы. — Оставьте его в покое… он ведь совсем ребенок ещё… разве вы тогда не исследовали все, что хотели? Зачем продолжать это? — Его синестезия отличается от известной науке… и это наша с Рэйн заслуга. — Его сломанная психика — это тоже ваша с ней заслуга, — Тигнари отталкивает руку Дотторе от себя. — А когда-то ты ластился ко мне, как верный песик. — Тебе показалось, — хмыкает фенек. — Если встанешь передо мной на колени и хорошо попросишь, то я подумаю над тем, чтобы хотя бы выслушать тебя и твои недоаргументы, почему я вдруг должен отказаться от образца, который поможет науке раскрыть синестезию с другой стороны. — Да пошел ты, Зандик, — Тигнари довольно грубо толкает его и разворачивается, чтобы уйти. — Ты слабый, Нари, — мужчина хватает его за хвост, и тот замирает. — И сколько бы лет тебе ни было, ты такой же слабый, как и раньше, — Дотторе приближается к его уху и шепчет, словно змей. — Животным не место среди людей. — Так и посади себя в клетку. — Аха, — Дотторе прижимается к лису со спины и сжимает его шею ладонью. — Хватит того, что все вы смогли покинуть лабораторию, Нари. Живете себе, припеваючи, не зная бед. Купаетесь в пожизненном финансировании от государства и время от времени ходите на исследования, но далеко ли шагнула такая наука? — …это не имеет значения. — Имеет, лисёнок, — Дотторе выдыхает ему на ухо, отчего то дёргается и серьга в виде желтых листьев звенит. — Я тебя посажу. И эту сумасшедшую тоже. — Хотел бы я на это посмотреть, — усмехается Дотторе. — Но ты слишком слаб. Стоишь, позволяя мне трогать тебя, даже хватило глупости повернуться ко мне спиной, и ты действительно думаешь, что сможешь защитить Венти? Такие образцы на дороге не валяются, аха, хоть именно там мы его и нашли. — Ты мне противен, — Тигнари выпутывается из его хватки, смотрит в алые глаза с отвращением и раздражением. — Я презираю тебя. — Я тоже был рад нашей встрече, лисёнок.