Часть 2
1 февраля 2023 г., 01:25
— Ну как?
— Хочется подсластить, — поморщилась Люмин. — Дай мёд.
Она фыркнула от смеха, когда он, привстав на носочки, еле дотянулся до полки. Справедливости ради, она сама обычно подставляла стул. Сяо либо не услышал, либо проигнорировал — во всяком случае, Люмин запоздало залилась краской, решив, что за последние дни он и так многого натерпелся, и не стоит подливать масло в огонь. Банку с мёдом он протянул ей как-то неохотно и затем внимательно смотрел, как она ковыряет внутри ложкой, разминая засахаренные края.
— Ты чего? Сердитый такой…
— Ничего, — отвернулся после того, как крупный жёлтый комочек мëда на его глазах утонул в чашке. — Ты уверена, что горчат не остатки той дряни?
— Да нет, — задумалась она, — мята и в самом деле помогла. Спасибо.
— Не вздумай сделать так снова.
— Сработало, как видишь, — облизнула она ложку, посмотрела на него игриво и мягко, но встретила в ответ лишь хмурость и нахмурилась сама. — Не стоило упрямиться.
— Пока могу сдержать их сам… Не важно, ты всё равно не хочешь понимать, — вздохнул он и подлил в свою чашку кипятка. — Помогает?
— Не-а, ни в одном глазу. Вернее как, — замялась Люмин, — ну, ты знаешь как. Глаза спать хотят, а голова — нет.
Он задумчиво посмотрел на то, как кружатся на дне чашки медленно темнеющие листья, потом снова услышал шкрябанье ложки о стенку банки и усмехнулся чуть.
— У тебя в ней больше мëда, чем чая.
— Нашёлся ценитель, — ехидно подвинула она банку к нему, — да, я сладкоежка, и что? Ты, между прочим, тоже.
— Неправда, — он хотел, чтоб его взгляд был острым, как кончик копья, но Люмин только фыркнула, смеясь, и хмурость разгладилась сама, а брови поднялись выше.
— Правда-правда. Верр Голдет тебя моментально сдала. Не знаю, как ты ей это простил, учитывая, что она всячески пытается тебя покрывать.
Он вздохнул и улыбнулся в чашку, вспомнив, как Люмин побоялась с ним заговорить, а теперь совершенно не боялась никого и ничего: ни его самого, ни господина, ни конца времён. Он подумал о том, как совершенная череда случайностей свела их вместе — и как уже совершенно не случайно они не пожелали расставаться. Слово, которое вертелось у него на языке, он утопил в чашке, но её глаза напротив мигнули ресницами широко и лучисто — в уголках сложились морщинки улыбки и смущения, но взгляд она не стала отводить.
— Она решила, что ты хороший человек. И не ошиблась, — отпив, сказал он.
— Это не отменяет того, какой ты сладкоежка. И дело не в тофу, — показала она язык, — я всё видела, что ты вчера ел.
— Давай забудем про этот день, — заворчал он, — до сих пор неловко.
— Ты о том, что он тебе ночью высказал?
— Учитывая, что ты закатила истерику… — поднял он бровь, надеясь увидеть её виноватое лицо, но она так и осталась невозмутимой, — п-ф-ф, да тебе даже не стыдно.
— Не стыдно? — прошептала Люмин, опустив чашку на стол, — смотри сюда.
Она сдëрнула обе перчатки, показав ниже локтей чернильные и жёлтые следы. Сяо побледнел и отвернулся.
— Это от меня?
— Да, — отозвалась она, — но это не в укор тебе. Дай руку.
Он послушно протянул ей ладонь, и она положила её на своё запястье, совместив свежие синяки с его пальцами.
— Я кричал?
— Нет, — покачала она головой, — только шипел. Как будто уже… всё. Как будто сдался.
Он переплëл пальцы и накрыл сверху второй ладонью в виноватом и благодарном жесте.
— Естественно, я разозлилась. Пока он пиджак надел, пока галстук поправил — я же говорю, тебе плохо, а он даже и не думает торопиться, спускается по лестнице, рассеянный…
— Такого раньше не было, вот и всё. А кто привёл тебя?
— Ци Ци. Сразу после того, как…
— Ясно.
Повисло молчание — одновременно и неловкое, и нет. Каждый подумал и о себе, и друг о друге.
— Извини, Сяо, — вздохнула, наконец, Люмин. — Мне не стоило на него кричать. И за сегодняшнее тоже извини. Ты всё-таки… сам о себе способен позаботиться. Если не загоняешь себя упрямством.
— Упрекать в конце было необязательно, — усмехнулся он, — но ты прощена. И если сама не расскажешь, что случилось у Бубу, я спрошу у Паймон.
— Она тебе наврëт, — надулась Люмин.
— Ты врала мне достаточно.
— Ах, так, значит? Ну ладно. Я это припомню.
— Хватит уже об этом, — уронил он щеку на ладонь, — теперь нет смысла что-то скрывать. Всё ещё не хочешь спать?
Она улыбнулась:
— Не-а. Пойдём наружу?
***
Ночь здесь была искусственно тиха. Ни птиц, ни шелеста трав — ветер их будто не колыхал, хоть и ощущался где-то выше колен. Темно, ни единой звезды — Люмин как-то вскользь сказала, что в фальшивом мире наивно смотреть на небо, и Сяо перестал. Когда она предложила создать иллюзию праздника и здесь, заполнив его огнями фонарей, Сяо покачал головой. Они оба знали, что смысл фонарей заключался в надежде, а не в их россыпи на фоне ночных туч. Сойдясь во мнениях, они не стали запускать фонарь: — Ты можешь пожелать и без него, ты знаешь, — посмотрел ей под ноги Сяо. — Ритуальная часть тебя не слишком-то волнует? — хмыкнула Люмин, сплетая пальцы, — понимаю, впрочем. — Хотя бы ты понимаешь, как за тысячи лет мне надоело на них смотреть, — усмехнулся он. — Каждый год одно и то же. Но кое-что в них есть… Она глянула, ожидая продолжения — он поднял с земли камешек и кинул в маленький пруд. Рыбы, давным-давно прикормленные, метнулись на всплеск, и Люмин посмотрела на их пёстрые гладкие спины. — За желаниями я наконец-то не слышу голосов. Их много, голова раскалывается, но они не изводят, не требуют совершать зла. Они всегда… только о добре. Пусть это только глупые просьбы тех, кто привык уповать на силы свыше… — Как моя сила свыше, ты подаришь мне поцелуй? — улыбнулась Люмин, желая прервать его мрачную болтовню. Он глянул, недовольный: — Поздно. Пожелаешь в следующем году. Она толкнула его в бок и поцеловала сама — он сопротивлялся, но улыбки не сдержал. Ответил ей со всей мягкостью, на какую был способен, запоздало пожалел, что позволил повалять себя в траве, но Люмин проявила тактичность и вовремя откатилась подальше. — Если я спрошу о твоих желаниях, ты признаешься хоть в чëм-то? — Нет. — А если спрошу, что самое глупое у тебя просили? Он ухмыльнулся, притянув её обратно к себе. — Поцелуй. Люмин хихикнула в шею, желая, только чтобы не убирал руки. Её наивный взгляд быстро сменился другим — глубоким и чистым, чуть печальным, но счастливым — он распознал в ней облегчение, свежесть мыслей после тяжёлого, к счастью, не оправдавшего себя предчувствия — ожидания худшего. Он простил ей крик, простил и то, как свидетелями скандала стало, по меньшей мере, полгавани, простил и настойчивость, которая не признавала чужих решений. Ему не нужно было подтверждений любви: Сяо видел всё сам и становился сопричастным всем её шагам навстречу. Люмин могла порой запугивать, упрямством, казалось, обошла и его, безусловно, совершала и ошибки, но он чувствовал, как даже ошибаясь она вкладывает в поступки часть сердца. И эта часть сердца тянулась к его части сердца — попросту, иначе и быть не могло. Он не умел жить «не от души», она же… Люмин тихонько шмыгнула носом, и это было лучше любого признания. — Кроме поцелуя, я желаю купаться, — кинула она ехидный взгляд. — То ли от чая перегрелась, то ли от тебя рядом. Он кашлянул, мгновенно выпустил её и, краснея, побрёл в сторону ручья. За узорчатыми в ночи хохолками бамбуковых листьев шумел водопад.***
— Только не начинай раздеваться. — А то что? — фыркнула она, сбросив башмаки, и по колено забежала в воду. — Играть на примитивных чувствах несправедливо. — Запомню, если не забуду, — засмеялась она. — Не переживай так, не буду. Вода ледяная. — Простынешь, — равнодушно бросил он, присев на камень. — Тогда ты снова сделаешь мне чай. Он не стал отвечать — снял перчатку и трогал воду, оставляя на подрагивающей от водопада затихающей волне лëгкую рябь. — Теперь я совсем не хочу спать. Больше суток на ногах. — Это ложное чувство бодрости. Скоро захочешь. — Всё равно не засну. — Зачем ты держишь меня здесь? Могли бы тем же заниматься… не тут. — Чтобы у тебя не было соблазна смыться, — посмотрела она серьёзно. — Можешь сколько угодно уверять, что не убежал бы, но я же прекрасно понимаю, что нет. Сяо хмыкнул, соглашаясь — дождался бы, пока она заснёт, ушёл бы во тьму, следуя за свистом копья. Пережил бы всё, по привычке, один… А она оставляет слой души обнажённым, не даёт зажить, затянуться — бесцельно как будто. Он и так открыт перед ней — в последнее время открыт и с другими, но что-то в этом мешает, наваливается сверху. Приоритеты неизменны, но новые стороны жизни тоже говорят о важном и нужном — и, как ни открещивайся, их нельзя заставить исчезнуть, однажды обретя. Он понимает, что она даёт ему время смириться — время, когда искусственным путём лишает долга, заставляет обдумать жизнь без него — жертвует, по иронии, ради этого своим сном и самочувствием. Следит, не смыкая глаз. Усмехаясь, он думает, что менторская роль Люмин ему никогда не надоест, как бы ни претили раньше её грозные, возражений не принимающие намёки. В ней что ни шаг, то обязательно таран — пробивающий любую броню. Она брызгает его, отвлекая от этих мыслей, но во взгляде Сяо видит им только подтверждение. «Догадался, молодец, — танцует в нём блик, — я люблю то, как быстро ты учишься.» Согрев ладони, он подхватывает еë на руки — Люмин смеётся, держа свои башмаки, пока мокрые лодыжки сыпят в траву капли. Она показывает пальцем, куда её нести, и он плутает среди поникших от веса веток яблонь. Дотянувшись, Люмин срывает самое красное яблоко и даёт ему откусить.
