За флаконами Адепта далеко ходить не надо

      Её богатый опыт рос. Её целая палитра бывших любовников — каждый со своими вкусами, привычками и потребностями — потускнела от яркости Сяо. А он был хорош: он подходил, пожалуй, всем — главным образом тем, как никогда не мирился с её игрой. Люмин до сих пор пыталась угадать, в чëм же прятался ключ от еë сердца — сближалась она слишком осторожно, чтобы он смог давить на что-то. Он и не стал. Сяо уважал её — безмерно, и всегда долго церемонился, не соглашаясь пересекать личные границы друг друга. Это и было, наверное, особенным. Каждый раз как первый, усмехалась она, но не считала это верным. Первый был первым. Все последующие были другими, но всегда прекрасными.       Она старалась не думать, над чем он однажды — вдруг, не единожды? — жалел, когда, устав, Сяо свалился на неё, уронив лицо на грудь, и пальцы сами зарылись в темноту волос. Не удержалась, спросив: — Оно того стоило? — Да. — Ты можешь быть честным. — Помолчи. Я честен.       Она загрустила, он понял. Переведя дух, решил, что скажет ей больше, чем прежде. — Я заставил их молчать.       Люмин поцеловала его в висок, погладив шею и плечи, но осталась такой же грустной. — Могу я попросить… — Сяо умолк, стоило ей посмотреть вопросительно. Минута сомнения, и продолжил, — чтобы ты…       Она знала и этот взгляд, и румянец. — Тебе что-то понравилось, и ты боишься признаться, — усмехнулась она, заставив его снова уткнуться в грудь. — Это не так-то просто, — возмутился он.       Справедливо, на самом деле — Люмин искренне жалела тех, кто стеснялся говорить о телах, ведь на свете были куда более смущающие и тайные вещи. Примитивные потребности интересовали её меньше, чем можно было подумать, исходя из аппетитов. И валила она его в траву или в постель, потому что язык тел был куда более понятен и прост — не так, как запутана и сложна может быть душа.       «Что тебя окрылит?» — спрашивала она, дожидаясь от него хотя бы какой-то отдачи, и затем переходила на то, что побуждало в нём желание ответить. Взаимность была самым частым ответом Сяо. — Давай я тебе скажу. Ты порывистый… и сдержанный. Это невероятно привлекательно. Причём, во всём такой, — задумчиво протянула она, не заметив, как он прищурился, ожидая совсем не красноречивых подробностей о себе.       Сознаться, что жаждет услышать, насколько… Он кашлянул — Люмин лежала рассеянная, но весьма довольная. Её до сих пор от недосыпа красноватые глаза вернулись к нему и мигнули озорством. — Ладно, язык у тебя виртуозный. Научиться так по снам… Со мной такое впервые, — бросила она как бы между прочим, следя, как быстро кровь приливает к ушам. — Ты мне раньше очень много снилась, — вздохнул он, не очень-то желая обсуждать свои кошмары, — и я себе снился… в совсем неприглядном свете. — Не вини себя, — предупредила она, мельком вспоминая сны. На самом деле она удивлялась тому, как схоже он изобразил её реакции — даже на вещи, которых не мог о ней знать. Её взгляд сам упал на грудь — туда, где сны рисовали ей лишние родинки. Заметив на том месте красные следы, она усмехнулась, а Сяо невольно проследил за её взглядом. — Ты не просила осторожничать, — воспринял это как укор. — Всё верно. Можешь укусить ещё, — насмешливо показала она зубы, — хоть прямо сейчас.       Он покраснел. Люмин подумала, что на этом он больше обсуждать ничего не станет, но секунда-другая, и ей пришлось свести ноги, смяв одеяло. Он не кусался, но губы чувствовались слишком хорошо — обычных вдохов хватать перестало, а глубокие поднимали грудь к нему слишком сильно, как будто оголяли ещё больше. Ей казалось, что под кожей у неё вторая кожа — ещё больше жаждущая касаний, потому что язык опять был таким медленным, что терпеть не получалось. Голоса на стоны у неё тоже не было, но Сяо прекрасно слышал и те жалкие хриплые нотки, на которые расщедрилось её уставшее горло.       Не отрываясь, он выдернул одеяло, сжатое коленями, своё бедро увел вниз, предполагая, что…       Она смогла даже застонать погромче и в голос — прижалась к ноге снизу, а от руки на животе поднялась волной. — Что тебе нравится? — шепнул он в губы, целуя её сиплый стон, — хочешь, как во сне?       Её ресницы приоткрылись, зрачок расширился до томного и пустого, и Сяо с усмешкой понял, что она не может ответить — или вообще не слышит ни слов, ни их смысла. — В каком из? — прервался, чтобы дать вдохнуть, потом сбросил с тела руки, обхватив лицо — захотелось больше губ.       Воспоминание о том, что было ночью, стегнуло его желанием — её губы умели слишком многое. Нет, не только губы. Это она умела слишком многое: вид её талии — с таким невероятным изломом, что кружилась голова, — фарфоровых пяток, виднеющихся за мягкими искусанными бёдрами, ямочек на пояснице, светлых, слипшихся от горячей слюны волос, прилипающих к лицу — и всё это на полу, где-то между одного его колена и другого…       Когда она удержала его руку, потянувшуюся увести за ухо прилипающую прядь, не дала отнять, скинув на затылок, Сяо в который раз понял, что обожает её. Ему пришлось стиснуть зубы, потому что моральное удовольствие превысило физическое многократно — а её не хотелось разочаровать слишком быстрым концом.       Сейчас же хотелось отплатить еë губам такими ласками, каких они прежде не ощущали.       Её трясло — её и просто так рядом трясло, но он действительно полчаса потратил только на то, чтоб каждую трещинку на губах щипало от желания. Они опухли так, что слипались и приоткрытыми, а он всё целовал и целовал, не желая остановиться. Если бы голова не была пустой, Люмин бы восхитилась его таланту читать тело — в ход шли и зубы, и язык, и пальцы, и дыхание, и волосы. Его чуть горчащая лекарством слюна мешалась с солёной кровью прокушенной губы, разум добавлял им остроту снов и сладость желаний — Люмин действительно восхищалась каждой гранью их чувства.       Не важно, под каким углом они сошлись — они волновали друг в друге все ощущения разом. Все пять: и вкус, и звук, и цвет, и запах, и касание, а кроме этих пяти каждый обладал своими — особенными. Выдающимися — будь то призматическое ощущение вечности или же безукоризненное чутье нечестивых.       Они соприкасались даже не душами — чем-то другим. Началами. Стихиями. Они обращались с энергией друг друга уважительно и ласково, передавая из рук в руки.       Они любили друг друга и не нуждались в чём-то ещё. — Поцелуй ещё, — попросила она, так и не ответив. Простынь под спиной стала слишком горяча.       Он целовал — и всегда рисовал ей сны, как целует — он ценил эту форму любви, даже если не стал признаваться. Касание клювом могло быть разным, но к своей птице — всегда только любовным. — Тебе правда понравились сны? — спросил, когда в Люмин появилось дыхание для ответа. — Они выдают, какой ты, — улыбнулась она лукаво. — Как тебе на самом деле не всё равно.       Она не стала говорить, что для его отрицания они слишком красочны и горячи. Он бы смутился. Хотя… Ей захотелось сказать, какой он удобный, и как восхитительно быть почти равного роста, и Сяо смутился куда сильнее, потому что по дурости спросил, почему.       Люмин показала ему, почему — на руках пальцев не хватило, сколько раз.

***

      Завтрак Паймон готовила себе сама. Некий посторонний шум не был для неё новостью — в конце концов, за своё путешествие Люмин не единожды уединялась с кем-нибудь под любым предлогом, но не называя той самой неприглядной правды, зато однажды количество этих «кем-нибудь» свелось к одному. На самом деле она действительно была рада за Люмин — даже временное присутствие рядом Сяо делало её куда добрее и терпимее ко всему, Паймон замечала это неоднократно. Да и отмотав время сильно назад, не считая самого Сяо, Паймон стала первой, кому Люмин призналась в чувствах к нему. Не самых однозначных, но требующих вдруг понимания, попытки разделить сомнения со стороны. Раньше Люмин никогда не советовалась с ней в таких вещах, но встретив его…       Пожалуй, сила любви косвенно укрепила и силу дружбы.       Фея не стала возмущаться и жаловаться — она только покраснела, желая, всё же, не знать, насколько высоким бывает голос Люмин, и постаралась не обращать внимания, что на потолке качается фонарь. Заходить к ним она тоже не решилась, даже когда проголодалась повторно, а еды больше не осталось — ей пришлось летать вокруг яблонь снаружи и строить из огрызков маленькие башенки. Шум, всё же, давно стих, и к ужину она, пересилив неловкость, неуклюже постучалась в дверь. — Можно? — Заходи, — сорванным голосом позвала Люмин.       В кровати она лежала одна.