За флаконами Адепта далеко ходить не надо

      Она была сложена так, чтобы еë хотели. Сяо не мог это отрицать. Ему казалось, что это тело подходило под любой запрос и удовлетворяло любой вкус. Невозможным было не желать касаться, когда перед тобой живое воплощение женственности в её первоначальном смысле.       Ему нравилось всё — каждая деталь её облика. Она была тонка телом и кожей — и там, где близки к коже были кости, светилась мягким голубоватым светом. Ложбинки между рёбер сводили его с ума — он водил по ним пальцами, добиваясь в ней ощущения щекотки, вверх и вниз, пока в ней хватало терпения — рано или поздно она гнулась так, что под ладонью уже оказывалась грудь, и Сяо в который раз изумлялся, насколько она нежна. Люмин хотелось особенных касаний — он исполнял её прихоть не без доли сомнения или, вернее, с долей пренебрежения к себе. Века уходили на подавление своей природы — и секунды, чтобы она проявлялась по её желанию. Он корил себя за невозможность ей отказывать — за нежелание это делать. Люмин просила ещё, и он давал ей ещё — ни раскаяния, ни предупреждения больше не казались важными, когда она затихала, затаив дыхание, в душе тайно ожидая отказа. Что ж, это чувство было лестным.       Он ненавидел лесть. Но лесть от неё обожал каждым пером души.       Ей нравился контраст. Ей нравилось всё, что и роднило его с другими, и отличало от них.       Больше всего ей нравилось, как он касался — даже на грани уходящего самоконтроля бережно и осторожно.       Прямо сейчас она лежала на коленях, прогнувшись в пояснице — растрёпанная, отчаянно жаждущая, чтобы он её трогал. Сяо трогал — но раздевать не стал, только размотал шарф, пальцами скользил с плеч до выреза платья. Она шевелилась, двигалась, и в движении он читал просьбу продолжить. Он не отказывал, но торопиться не хотел. Было в этом что-то особенное — она льнула к рукам и старалась привстать, лишь бы те черпнули больше — раньше, давным-давно, казалось, что она никогда не попросит. Шёлковая одежда начинала тереть куда грубее пальцев — от неё хотелось избавиться. Она сама стягивала лямки, и он сглатывал от предвкушения того самого движения, что сейчас будет.       Люмин выгибалась, откинув назад руки, вдыхала прерывисто, но глубоко — грудь поднималась, обнажаясь, рельеф её маленьких розовых сосков пробивался сквозь ткань, выскальзывал наружу, кожа сталкивала лиф ниже — это выглядело беззащитно. Не провокационно, в кои-то веки. Ему не хотелось торопиться, когда она раздевалась так. Она словно случайно оказывалась неприкрытой, и эта беззащитность будила в нем и привычную жажду, и ещё более привычную сдержанность. Сяо чувствовал, что должен о ней позаботиться: и поберечь её тело, и исполнить его желания.       Ладони накрывали её, как бы невзначай стягивали платье чуть ниже — во снах он много раз видел движение её форм и симметрию тела, но в жизни наблюдал за ними как будто заново. В её теле был спрятан сакральный смысл — его нужно было найти. Как божественному символу, ему необходимо было поклонение. Сяо отдавал ей все свои мысли в момент прикосновения — он понимал, что с небес она свалилась именно в его руки и сейчас хочет их — только их, а не каких-то ещё.       В этом его благословение.       Он пользуется тем, что дано от рождения. Когти острые — она спрашивает об этом, и он кивает, но от невесомых касаний нет даже царапин. Они будут, если она попросит, но пока только лёгкая щекотка растрëпанным пером, торчащим из запястья. Когда он касается сосков, царапает их, легонько растирает между когтями, она тянется руками вниз, задирая платье. Не сопротивляется, разрешая постепенно раздеть, хотя перед этим он дразнит пальцами сквозь ткань. Другая рука — совершенно обычная. Нечестивой он не посмеет царапнуть её внизу, даже если ей этого иногда очень хочется.       Она мягкая, податливая, невинная, заманчивая. Чёрная ладонь зарывается в волосы, гладит их — неловко замирает, когда Люмин жмётся щекой и целует по очереди пальцы — эта личина не заслуживает этого, но тем не менее…       Другая рука нежна и нетороплива. Плавная, всё делает плавно — и давит внутри, и вращается, и снаружи разглаживает тоже небыстро. Ощупью ищет места, где вдохнет Люмин резче, где колени сведёт сильнее, в спине прогнётся больше. Она просит поцеловать её — Сяо целует, точно так же: медленно и мягко. Сквозь стон она шепчет, что у него самые нежные губы на свете, и он целует её ещё раз — в этот раз ещё нежнее. Он ласков, и ему нравится таким быть. Это сложно, сложнее, чем слепо бежать по пути страсти — тот путь слишком быстр. Красота момента в нём смазывается, заметить её успевает только самый-самый край зрения.       Ему же хочется удовольствия для глаз. Неторопливых, постепенных штрихов — добавить к образу в голове новые детали, которые не успел разглядеть за страстью.       Эта женщина сложена для любви. Он никогда не любил прежде, чтобы знать, как это, но отрицать, опровергнуть не может.       Над ними изогнутая ветвь и густая листва, выше — только ночной тучей стянутое небо. Ветер гуляет, пусть и ненастоящий. Это чем-то похоже на Ваньшу. Рядом фонарь, за спиной статуя цийлиня, внизу, далеко, другие парящие острова Летнего пика. Они сидят на самом верху, но вниз не смотрят — только друг на друга.       Сяо наконец становится спокойно. Он начинает жалеть, что совсем скоро покинет её — Люмин лежит, прикрывшись ресницами, не тревожимая ничем.       Пальцы осторожно надевают платье обратно.

***

      Приходит пора расставаться. Последний день, последний вечер — остались только ночь и утро. Люмин тоже какая-то… напряжённая. Руки заламывает, даже не вынуждает сближаться, с собой не зовёт — уходит в дом одна. Сяо этим опечален, встревожен — был уверен, что на конец недели она сберегла что-то особенное: что-нибудь, что ещё крепче привяжет к ней. Что-то, похожее на фейерверк… Но вместо этого словно река мелеет в исчезающий ручей. Он думал, она не оставит, вообще не разожмëт хватку на теле, раз совсем скоро придётся уйти, но нет. После страсти холодность ощущается обманом — но это не холодность.       Это вежливость.       С её стороны это осторожная попытка снова дать привыкнуть к одиночеству. Сяо признаёт, что это правильно — неделю он не касался копья. Вместо его холодного древка пальцы дотрагивались до жара, оседающего между бёдер. Строптивое, агрессивное после поражения нутро оказалось не обращённым наружу, а запертым в одной клетке с хозяйкой этой клетки — и вместо кнута она предложила пряник. Он до сих пор не понимал, как её напористость была больше его напористости. Шквал, налетающий на камень, ничего не способен ему сделать. Будь Люмин изначально холодна, равнодушна, его бы это устроило — более чем полностью. Но она обратилась в искру, и уж с ней-то ветер раздул пламя.       С запозданием Сяо понял, как ловко она сыграла на его чувстве всегда стремиться получить результат. Она управляла его гневом куда лучше, чем он сам — и своё тело предложила не случайно. Он мог выплеснуть эмоции на что угодно: на битву, на медитацию, на созерцание, на действие, но только тело одарило его равной по концентрации, по густоте чувства отдачей.       «Вот как ты головы лечишь? А со стороны и не скажешь. Как будто просто хочешь.»       Люмин бы гордилась его выводами — если б могла читать мысли. Она умела многое, но не это, хотя, конечно, стремилась к этому. Ей хотелось читать других. Она знала многие секреты и тайны, находила подсказки в чужих жестах и знаках тела, но это всё же не были мысли. О том, что думал Сяо, она могла только догадываться, а что касалось «просто хочешь»… Пожалуй, в какой-то степени она действительно просто хотела.       Люмин погасила ночник и нырнула в одеяло, улыбнувшись себе. Они разделили многое — и воспоминаний оставили достаточно, чтоб согреть её до следующей встречи.