Ничего личного

1922 год, Венеция В Венеции я не был уже очень давно. Туда меня привел роман Томаса Манна «Смерть в Венеции», которым зачитывалось светское общество послевоенной Европы. Как это было символично! Видеть в руках старых, разваливающихся, чопорных европейцев роман о платонической, впрочем, довольно-таки страстной, любви старика к прекрасному юноше. Я посмеивался над тем, как противные старикашки из моего окружения прыскают злобной слюной на страницы, осуждая все и вся, как будто молодость их была напрочь лишена сомнительных безумств и наслаждений. Уж мне поверьте, каждый второй из них — тот еще пройдоха! И вот тогда я подумал, отчего бы мне и впрямь не запланировать короткую поездку в Венецию, в то самое место, которое когда-то, очень много лет назад, произвело сильнейшее впечатление. Недолго думая, я уладил накопившиеся дела и отправился в путь. Следует отметить, это было верным решением, потому что в это время в Венеции проходила международная художественная выставка, и я планировал тем самым отлично провести время, одновременно и с пользой, и с удовольствием. Я не хочу вводить вас в глубокий сон, пересказывая каждую минуту моего волнующего путешествия, в котором до одного дня было так много чудесных мгновений. Я сразу же перенесу свой рассказ в тот злополучный день, в тот зал выставки, где с превеликим любопытством я переходил от одной картины к другой, до тех пор пока не оказался перед одной. «Кувшинка». На первый взгляд, картина не могла привлечь чем-то особенным, написанная в темных тонах, она скорее отталкивала, нежели привлекала. Но, очутившись напротив нее, невозможно было отвести взгляд. Особенно глаз цепляла женская фигура, вернее — тело молодой женщины, распростертое на водное глади, в то время как на заднем фоне полуобнаженный мужчина бросался в пучину. Наверное, перед картиной я простоял неприлично долго, потому что за спиной раздался неловкий скрипучий кашель. Распорядитель выставки вежливо поинтересовался, все ли в порядке. Я назвал свое имя и должность, вынуждая распорядителя краснеть до корней волос и принести извинения. Я хочу познакомиться с художником, потребовал я. И распорядитель тотчас же раскланялся, уверяя, что через пару минут синьор Лауренти будет иметь честь познакомиться со мной. Синьор Лауренти оказался вполне заурядным мужчиной, его облик показался мне незнакомым, как бы я ни старался напрягать память, вызывая в ней образы молодых мужчин 1865 года. Я желаю купить эту картину, вновь потребовал я, и тон мой не оставлял места для отказа. Она не продается, скромно, но твердо ответил синьор Лауренти. Стоит ли говорить, что картину я все же приобрел? Увы, но у каждого есть своя цена, ничто не бывает бесценным. И сейчас картина хранится в моем доме, в тайнике, завернутая непроницаемой темной тканью, подальше от людских глаз. Откуда в голову вам пробрался такой сюжет для написания картины, спросил я синьора Лауренти. И он начал издалека. «Это случилось летом в 1865 году. Тогда я еще был босоногим мальчишкой, который своими шумными играми распугивал крикливых гусей. Тем утром матушка велела мне бежать на рынок за свежей зеленью к ужину. В ладони моей были зажаты монеты, которые матушка строго-настрого наказала не потерять. Тем летом матушка понесла, явив свету божьему младшую сестру, третью девочку, отчего каждая монетка была на особом счету. Я был послушным мальчиком, будущим мужчиной, кормильцем, главой семейства. Но изредка позволял себе вольности. Ничего особенного, но и у десятилетнего меня имелись кое-какие тайны. В ту пору во мне уже зарождалось непознанное. Непостижимым образом меня тянуло к цвету…» Беседа затянулась. Ужин перешел к чашке кофе с сигарой. Синьор Лауренти, увлеченный рассказом, отказался от сигары, позволяя мне затаиться в бархатном кресле, окутывая себя дымом. И что? — спросил я. По вашему, это влюбленная пара? Совершенно верно. Это были самые настоящие любовные игры юных любовников. И все? Пожалуй, да. Мне было неловко и дальше прятаться в зарослях на берегу, подглядывая за чужой интимной жизнью… Вскоре с синьором Лауренти мы распрощались, и мне хотелось верить, что навсегда. Той ночью я не мог уснуть, ворочался на простынях. Мне казалось, что я поступил правильно, что сейчас, изъяв картину, что тогда — наказав Лукрецию. Потому что вина ее огромна, она опозорила мою честь. Осквернила мою любовь к ней, спутавшись с каким-то уличным бедняком, таким же пройдохой-художником, что умолял ее позировать ему. Она не сопротивлялась ни этому подлецу, что кувыркался с ней каждый раз после позирования, ни мне, когда я сомкнул руки на ее шее и погрузил ее под воду. Даже после смерти Лукреция была прекрасна, обнаженная среди кувшинок, она навечно осталась хозяйкой моего несчастного сердца…