Я умру молодой и счастливой

Эсмеральда сдержала свое слово и взялась сделать из меня артистку,  но все выходило из рук вон. Эта юная девушка оказалась виртуозным педагогом и  обучала меня фокусам и жонглированию.  - Анна, - терпеливо повторяла подруга. - Плотно прижимай локти к телу... вот так... и подбрасывай мячики... Это же так просто! - Но не для меня! - вздыхала я, когда злосчастные мячики вновь и вновь падали на пол. Тогда Эсмеральда пыталась обучить меня танцевать. Но и здесь получалось не лучше. - Расслабься и чувствуй музыку, - говорила она. - Нет! Я безнадежна! Я ни на что не гожусь! - У тебя все получится! - подбадривала она. - Я в тебя верю! - Не ты одна такая, - сказал как-то Пьер,  дружески приобняв меня после очередного фиаско. - Я вот тоже бестолковый, пишу пьесы, а их и не смотрит никто! - Значит, тебе нужны хорошие актёры! - осенило меня. - А ведь я могла бы стать актрисой! Так я обрела, наконец, свое подлинное призвание. Оказалось,  что я прирожденная актриса и к тому же настоящий комик. Мы разыгрывали разные сценки, каламбуры, рассказывали всякие истории, и публике очень нравился обновлённый репертуар нашей труппы.  Так я стала не только тенью Эсмеральды,  но и новой звездой парижской площади. К тому  же я,  наравне с Пьером, была недурным драматургом и сценаристом. Я подсказывала друзьям новые сюжеты, буквально, взятые  из будущего - к примеру, "Лебединое озеро". Конечно, до балета нам было далеко, но мы с Пьером сочинили пьесу в стихах (со значительными элементами хореографии) о любви принца Зигфрида к прекрасной девушке-лебеди Одетте и о кознях чёрной лебеди Одиллии, которая пыталась разрушить их счастье, коварно соблазнив его. Роль Одетты я поручила Эсмеральде, чем сильно удивила её. - Ты же светлая! - говорила она. - Это тебе к лицу быть Одеттой, а не мне. А я темна - и более похожа на Одиллию! - Здесь важен не цвет волос и кожи, - парировала я. - А то, какого цвета твоя душа. - Ты хочешь сказать,  что у тебя тёмная душа? - смущённо спросила девушка. Я глубоко вздохнула,  но ничего не ответила. Уж я-то знала, о чем говорю... А нашим принцем Зигфридом был, конечно,  Пьер. Красивый и статный, он, в самом деле, походил на принца. И когда он танцевал с Эсмеральдой и произносил признания в любви,  было очевидно, он не играет! Он все  это чувствует. Втроём мы великолепно играли любовный треугольник. Иногда, к нашему немалому удовольствию, мы с Эсмеральдой менялись ролями - она становилась Одиллией, а я - Одеттой, и это привносило в наши представления элемент неожиданности и новизны. Впрочем, "Лебединым озером" наш репертуар отнюдь не ограничивался. Мы много что разыгрывали, от комических сценок до  религиозных сюжетов; от Священного Предания до поэм Генриха Гейне. Кроме того, я помогала придумывать и создавать для нас сценические костюмы - благо, бабушка неплохо научила меня шить. - Что бы мы без тебя делали,  Анна? - говорила Эсмеральда. - И верно, - поддерживал Пьер. Отчасти они были правы. Мы трое не только составляли костяк нашей труппы, но и являлись единым организмом,  члены которого взаимно дополняют и обогащают друг друга.  Эсмеральде не было равных в хореографии и вокале, а нам с Пьером - в драматургии и артистизме. Кроме того,  спустя довольно длительное время, с горем пополам Эсмеральда все же научила меня петь и танцевать. Прямо скажем, певицей я была неважной, как, впрочем,  и танцовщицей, но непревзойденный талант подруги восполнял все мои пробелы. Поэтому, благодаря ей, я все-таки научилась "чувствовать музыку", и это принесло сладкие плоды. К примеру, по моей подсказке, мы придумали трогательный танцевальный номер про двух сестер-зорек, которые были "отданы молодым мужьям: Западу - вечерняя, а Востоку - ранняя". Но в разлуке любящие сестры очень тосковали друг по другу, пытались догнать и обнять друг друга,  но вновь и вновь ускользали одна  от одной... У нас были два одинаковых по фасону, но контрастных по цвету платья: у утренней зари - ярко-розовое, у вечерней - темно-голубое. Как и в случае с Одеттой и Одиллией,  мы с Эсмеральдой обожали меняться платьями - к немалому удовольствию восхищенных зрителей. Благодаря нашему таланту, участвовать в спектаклях стали и те обитатели Двора Чудес, которые ранее были безразличны к этому виду искусства. Как-то раз, ближе к концу марта, мы решили разыграть эпизод из Священного Предания, как святая Мария Магдалина явилась к императору Тиберию, стала дерзновенно проповедовать ему о Христе и вручила ему яйцо, как символ жизни,  сказав: "Христос воскрес!". Однако царь не поверил ей и возразил: "Какая чепуха! Как кто-то может воскреснуть из мёртвых?! Скорее это яйцо станет красным, чем мертвец покинет свою могилу!" Лишь только Тиберий произнес эту фразу, как яйцо в его руках стало алым, как кровь, и, потрясенный, он сказал: "Христос воистину воскрес!" С тех самых пор христиане дарят друг другу на Пасху крашеные яйца и приветствуют друг друга словами: "Христос Воскрес! - Воистину Воскрес!" Хотя до Пасхи было ещё далеко, стремясь приблизить атмосферу  праздника, мы воспроизводили сцену очень увлечённо, без заминки. Магдалину играла я, а царем Тиберием был никто иной, как сам король Клопен, на сей раз тоже решивший поучаствовать в представлении. - Это профанация! Кощунство! - раздался суровый, до боли знакомый голос. Вздрогнув всем телом, я обернулась, увидела Клода, наблюдавшего за нами с балкона Собора, залилась краской и опустила глаза. - Как ты, уличная девка, посмела изображать из себя великую святую?! - в гневе воскликнул он. Я задрожала,  как осиновый лист, и молча подняла на него свой взгляд,  исполненный смиренной мольбы и кричащий о  безграничной любви, громче, чем буйные раскаты весеннего грома. Несомненно,  король моего сердца, поймал этот взгляд. Мне показалось,  что гнев его угасал, подобно тому, как грозный шторм утихает при виде солнечного луча... Впрочем, шторм бушевал тогда в душе моей, а ОН был солнем, светом и самой жизнью! - Не обращай внимания на этого мерзкого святошу, девочка, - утешал меня Клопен, слегка коснувсшись спины. - Он все к бедной Эсмеральде придирался, а теперь и на тебя набрасывается!.. Да что с тобой такое?! Ты вся горишь! Тебя лихорадит!  Неужели заразу поймала?! - Да, Клопен, я больна, - честно призналась я. (Клод между тем удалился). - И давно это у тебя? - спросил Клопен. - Гораздо дольше, чем ты думаешь, - глубоко вздохнула я и поспешно покинула место представления.