Я умру молодой и счастливой

К счастью,  29 октября я смогла подняться с постели и заняться хоть чем-то. Головная боль отступила,  и я смогла читать. Потом взялась вязать одежду для Ангела - из тонкой голубой шерсти,  она обещала быть просто чудесной. Это замышлялось как маечка, но получалась длинная сорочка, типа платьица. Но это не страшно. Мальчики до 3-х лет в старину носили платья. Это я на фотках видела... Почему мы уверены, что родится именно мальчик? Ах, да! Он мне являлся столько,  столько раз... Клод... Как он? Где он? Что с ним? Не загляделся ли на какую-нибудь стройную итальянку, у которой нет такого безобразного живота? Что, если он весело проводит с ней время, и думать забыв о своей глубоко брюхатой жене? Хотя... Какая я ему жена? Было впору заплакать, но нельзя пугать Нико... Ему не сегодня-завтра появляться на свет... Боже мой, Боже... В 6  вечера был подан ужин, за который я позвала Катрин. (Когда не было Клода, большую часть времени я проводила с ней). Однако этот ужин оказался призрачным. Кусок не лез мне в глотку, зато я щедро угощала Максимильена мясом. Причём, мне очень нравилось дразнить его - держать кусок высоко, чтобы он не просто служил, а несколько секунд протанцевал на задних лапках, дабы получить желанную награду. - Вот умничка, - похвалила я, трепля его по головке. - Хороший мальчик... - А глаза до чего умные! - восхитилась Катрин, беззастенчиво хрустя яблоком. Но тут она совершила роковую ошибку - положила недоеденный фрукт на стол, Макс мгновенно стащил его и начал хрумкать, как свинья. - Ах ты, бандит!- заругалась я. - Да мне для такого хорошего мальчика ничего не жалко! - невозмутимо отозвалась Катрин. - Дело не в том, что тебе не жалко, - парировала я. - А в том, что он бессовестный ворюга. Клод все время на него за это ругается, а... Я не закончила фразу - почувствовала первую боль. Слабую, тупую. А, может, это ложные? Паниковать пока не время... - Ты что? -насторожилась Катрин,   увидев на моем лице лёгкий испуг. - Желудок прихватило, - схитрила я. - Видимо, я отравилась фруктами... - Не должно такого быть! - удивилась Катрин.  - Те фрукты выбирала я, и они были хорошими. - Ладно, - беспечно отозвалась я. - Уже вроде как полегчало. Мы перевели разговор на другую тему, но вскоре схватка повторилась вновь. Она была лёгкой и недолгой. Вместе с тем, что-то во мне резко изменилось.  Я уже не та, что была пару минут назад.  Не знаю, какая... Но уже не та... И никогда не буду прежней... - Катрин, - непринужденно заявила я своей компаньонке. - Снова этот дурацкий желудок.  Пойду, наверное,  полежу. - Это, точно, желудок? - она осеклась на полуслове, сразу все поняв. - Не пойти ли мне за Мартой? - Да нет, наверное... пока не поняла, может,  и успокоится ещё? - Дай-то Бог... - тяжко вздохнула она. А я прошла в свою комнату.  Села на диван. Выдохнула. Прислушалась к себе.  Ничего. Взяла в руки вязание. Я должна успеть закончить это платье для Ангела. Что, если я умру - и не успею его довязать? А что, если оно ЕМУ не потребуется?! Нет! Нельзя допускать такие мысли! Беру в руки работу и увлечённо набираю петли. В своем времени я крепко дружила и со спицами, и с крючком. Правда, вязать меня научила не бабушка,  а добрая санитарочка из больницы, в которой я лежала после истории с Эженом... Новая схватка. Меняю положение тела. Без толку.  Не проходит. Похоже,  это не ложные. Вот и сбывается мой самый страшный кошмар - РОЖАТЬ ОДНОЙ! Пропади пропадом этот Папа вместе с его выборами! Клод, любовь моя! Вернись!!! Мне очень страшно! Отпустило. Выдыхаю. Продолжаю работать. Время идёт. Надо отвлечься от липкого животного страха... Я вспоминала невинное детство. О том, как любила гостить у бабушки с дедушкой в деревне. Я все время вызывалась помочь им, хотя они не просили. Бабушке - нарезать салат, сварить суп или варенье (хотя она боялась, что я "порежу пальчики"), а дедушке - забивать гвозди, когда он делал какие-то работы по хозяйству. Стирки я тоже не чуралась. Но что я терпеть не могла, так это делать уборку, мести, мыть пол и посуду. Мама иногда бранила меня за это. Но, к счастью, некие гении человечества подарили миру множество техники для уборки дома, которыми я активно и с удовольствием пользовалась. А вот из огорода меня было не вытащить! Я обожала копаться в земле и ничуть не боялась, что запачкаюсь. - Дедушка! - пристала я. - Можно, я помогу тебе прополоть морковку? - Нет, Клопик, ты не умеешь! Ты ещё маленькая. - Так научи... - канючила я. Делать было нечего. Дедушка с бабушкой научили меня отличать культурные растения от сорняков и, к их немалому удивлению, я, что называется, все схватила на лету и оказывала им реальную помощь в прополке и поливке грядок - разумеется, при помощи детской лейки. С дедушкой мы были близки невероятно! Он был такой умница - знал абсолютно все. Был силен и в гуманитарных науках, и особенно в точных. Он мог по памяти нарисовать любое место географической карты, знал наизусть множество стихов и читал их настолько выразительно, что я, к его смущению, принималась плакать, если стихи оказывались слишком грустными. В отличие от бабушки, мы оба обожали деревню и отдыхали там даже в непогоду. Помню, мы сидели у окна, хлестал ливень, и мы внимательно наблюдали за дождём. И за отдельными крупными дождинками, что расползались по стеклу, сливаясь друг с другом. Бог знает что нас так очаровало! Итак, мы с дедушкой ужасно любили друг друга, он всегда был мне гораздо ближе отца. Но теперь он давно стал Ангелом. А бабушка? Я не знаю. Она была жива, когда я исчезла. Но у нее было достаточно слабое здоровье. Она могла и не пережить мою пропажу... Как, впрочем, и мама... Они такие чудесные! Зачем я с ними так?! Очередная схватка. Кажется, чуть сильнее, чем предыдущие... Или просто кажется? Глажу живот. Разговариваю с Нико,  уверяя его, что мы непременно справимся. Интересно,  что ОН чувствует сейчас? Что понимает? Ему так же страшно, как и мне?.. Воспоминания вновь вернулись в деревню, когда мне было лет 8 и я, как всегда, помогала дедушке на огороде. - Дедушка! - восхищенно говорила я, поймав в руку обычного дождевого червя. - Смотри, какой червячок! Тебе нравится? Но он не разделил моих восторгов. - Быстро убери из рук эту дрянь, Аня! - с отвращением на лице приказал дедушка. - Они же в земле ползают! - Почему ты так плохо говоришь о нем? Он же такой хорошенький. Настоящий шёлковый шнурочек! - Да у тебя любое чучело "хорошенькое"! - поморщился он. В этом дедушка был прав. Я безумно обожала всех животных,  причём любых, считая их "младшими братьями", даже мух и комаров не убивала. Я нежно гладила лягушек в деревне и змей - в контактном зоопарке. Я донимала родителей просьбами завести хоть какого-нибудь питомца - черепашку или крыску, но они были непреклонны. И, устав от их бесконечных отказов, я взяла инициативу в свои руки - во время отдыха на природе у пруда я при помощи отца поймала пиявку и притащила домой (завести рыбок казалось мне слишком банально), гордо  заявив, что она мой новый питомец. Хотя пиявки - гермафродиты, я решила, что она у меня девочка и назвала Лиззи.  Она жила в резервуаре, я трепетно заботилась о ней,  всегда меняя воду. Я знала, что пиявки едят рыбу, червячков и лягушек,  но так как мне всех жалко, я пошла на отчаянный шаг и, к неподдельному ужасу родителей,  кормила её собственной кровью, благо, делать это приходилось не так часто, а я говорила им, что я кормлю ее, как мать - своего ребёнка,  а они крутили пальцем у виска. Я обожала свою странную питомицу, называла её "золотце" и "лапочка" и осторожно гладила её чёрную спинку кончиком пальца, когда кормила её. Прочее же время я наблюдала, когда Лиззи плавала, и она казалась мне воплощением красоты и грации. К сожалению, Лиззи прожила у нас чуть больше года, а когда мы с мамой вернулись с летнего отдыха,  обнаружили,  что её больше нет.  Отец божился, что она умерла сама. Я и сейчас не хочу думать,  что он с ней что-то сделал.  Так или иначе,  долгое время я была безутешна, а потом обессмертила имя Лиззи,  написав о ней сочинение на тему  "Моё любимое животное". Снова схватка. Моя маленькая любовь! Потерпи, не бойся! Я очень люблю тебя... Вместе мы все сможем! ...Чтобы отвлечься от настоящего, моё сознание стало порхать от воспоминания к воспоминанию, как пчелка - от цветка к цветку. Главным образом, я думала о маме, которую я так жестоко оставила в далеком мире... Как мы вместе ходили в зоопарк, на аттракционы, на прогулки, в магазины... Как занимались уроками, творчеством, просмотром фильмов. Наши светлые будни и яркие праздники... Ее улыбка, ее голос, ее взгляд, - все воскрешало во мне мою былую любовь к ней. А теперь я никогда не обниму ее! Я умру, и она не сможет меня похоронить... Я не смогу сказать ей даже последнее "Прощай". Нет! Я не умру! И Нико тоже! Мы должны жить. Страх - от дьявола. А я должна молиться Богу... Пробую молиться. Прислушиваюсь к себе. К Нико. Нас уже двое. Почти двое. И я не издам ни крика. Чтобы беречь для него воздух.  Дыхание. Я про это смотрела фильм.  Или читала? Не помню. Если не кричишь, ребёнку легче. Откуда я это знала? Я же никогда не хотела рожать. Зато одно время мечтала быть врачом. Вот и интересовалась... Вот ведь как жизнь повернулась... Надо бы сказать Катрин. Но она такая паникерша. Ещё больше меня... испугается! Клод... Если бы у меня был мобильный! Я бы написала ему СМС. Он бы примчался ко мне... На такси? Или на самолёте? Какая разница? Он бы зашёл в эту комнату... Мы бы обнялись! О, как бы мы обнялись!!! Расплакались бы, может? Я бы умоляла его не уходить! Пока Нико не родится! Да! С ним мне было бы совсем не страшно! Да... и стыдно мне бы тоже не было! Все это..."Женщина должна быть тайной"... чушь собачья... Не жизненная... Я так думаю!!! Некоторые мужики боятся всего этого... Не выдерживают... Ломаются... Но... Он бы, точно, не испугался! И не сломался... Я абсолютно уверена! Он не такой! Но беда в том, что у нас нет ни такси, ни самолёта, ни мобильного... Мой неистовый поток сознания прервал осторожный стук в дверь и голос Катрин: - Анна, у тебя все хорошо? - Да... Катрин, зайди, пожалуйста... Компаньонка с радостью выполнила мою просьбу и шустро забежала в комнату... Я подошла к ней и нежно обняла. - Катрин, дорогая... Ты только не бойся... Но это  все-таки не желудок... -  Я так и подумала, - призналась она. - За Мартой пойти? - Да-да! Пойди... Ты ведь помнишь,  где она живёт? - Да, конечно. - Только,  пожалуйста,  оденься теплее, а то уже холодно,  и ты заболеешь. - Хорошо,  душа моя... Ты одна-то справишься? - А я не одна... Я с Нико... Все будет хорошо,  не волнуйся... Посмотри,  какое платье я ему вяжу... Я подвела её к дивану и показала почти законченную вещь. - О! Как красиво! - похвалила она. - Только,  может, тебе не утомляться и отдохнуть? - Нет! Я ДОЛЖНА ДОВЯЗАТЬ ЭТО! - Смотри сама, - смирилась Катрин. - Ну, я пошла? - Подожди... - Что-то нужно, Аннет? -Пожалуйста, будь Ангелом и  приведи ко мне Макса. Хочу с ним попрощаться... Мы с ним еще долго не увидимся... ...Катрин послушалась и привела ко мне песика. Я отчаянно тискала его, обнимала и целовала. А потом все же отпустила. Катрин передала собаку слугам, сама ушла за Мартой, а я осталась одна. Вновь взялась за вязание и не успокоилась, пока все не закончила, а после спрятала вещичку под подушку. Схватки уже были вполне конкретные,  но я настолько привыкла к ним, что они стали для меня фоном. После рукоделия я начала писать завещание, и тут дело было не в моей ипохондрии. Всё женщины в моем времени перед родами были обязаны писать завещание. На всякий случай. Я завещала заботиться о Максе, кое-что из имущества оставила для раздачи бедным; кое-что - служанкам, и, конечно же, обожаемой Катрин; кое-что - доброй Марте, а также -  милой Изабо... Все это я составляла спокойно и методично.  Но когда начала составлять письмо Клоду, на случай,  если я умру до его возвращения... то разразилась отчаянными рыданиями. Но все же закончила последнее послание. Было не страшно.  Было грустно. Я ощутила острую потребность пригласить священника, исповедоваться, причаститься, на всякий случай пособороваться. Но презренная шлюха епископа Парижского не имеет права последнего напутствия... Не потому, что священник отказался бы ко мне прийти... Нет! Самое страшное то, что я никогда не смогу исповедовать ему свой самый страшный грех... Пусть даже все вокруг догадываются... Я не могу опорочить возлюбленного, бросив на него хоть самую слабую тень. А без честной исповеди все мои Таинства тщетны... У меня свои отношения с Богом. Он меня никогда не простит. И я навек лишена Его милости... Как знать, может, от ада меня отделяют лишь сутки? А, может, несколько часов? Тут я почувствовала,  как моё сердце разрывается от нестерпимой боли...