Я умру молодой и счастливой

Новая жизнь встала на старые рельсы. Клод продолжил усердно трудиться на благо родной епархии. Счастливое, хоть и тайное отцовство никоим образом не избавляло его от обширных обязанностей епископа Парижского. Но он по-прежнему навещал нас, когда выпадал случай. Казалось, что все было благополучно. Физически я восстановилась сравнительно быстро - и быстро встала с постели. Но, к несчастью,  обнаружились побочные эффекты - волосы лезли клочьями, стоило только провести по ним рукой. А с лишним весом была вообще катастрофа! Конечно, у меня не было весов, но, кажется, я набрала килограммов 20! То, что раньше было свободным, отныне на меня вообще не налезало - даже перстни, так что гардероб пришлось полностью обновлять. И это при том, что я ела очень мало! Но главная беда - это было лицо. Хотя в 15 веке нормальных зеркал не было в принципе, а были только те, которые искажали отражение почти как в комнате смеха, в отражении оконного стекла я увидела свое лицо - и испытала ужас. Оно стало круглым, широким и одутловатым!  Внешность для меня всегда очень много значила, и тут такое! Надо ли говорить,  как я была удручена! Но счастье материнства оказалось сильнее этих неприятностей. К своему собственному изумлению, я оказалась такой же безумной матерью, как Пакетта Шантфлери.  Я не расставалась с Нико ни на миг - нянчилась с ним, носила на руках, укачивала, сама кормила, чувствуя себя счастливой матерью. Хотя к процессу кормления я относилась примерно так же, как королева Виктория... Особенно я любила шить и вязать для него одежку- чтобы он был у меня самым красивым и самым модным! Но, к сожалению,  в какой-то момент (я даже не могу сказать,  в какой именно) меня жёстко перемкнуло, как будто внутри меня перегорела лампочка, точнее, не перегорела, а лопнула, а её осколки до крови поранили душу. И моё душевное состояние было просто страшным. Я бывала невероятно счастлива, а чаще - я попросту выбывала из жизни. При этом я заставляла себя быть доброй к Нико и кормила его даже тогда, когда совсем не хотелось. Весь уход за ним взяла на себя, правда, нередко прибегая к помощи Катрин. Как и говорила Марта, мой крошка-сын оказался удивительно красивым - хоть картину пиши. Особенно я любила его  маленькие ручки, точно кукольные, и в порыве нежности я называла сына "Ангел", "Моя маленькая любовь" и прочими ласковыми прозвищаии. Но, к несчастью, волны любви к нему перемежались с острейшими приступами ненависти. Я не могла выносить его плач, его вид, его прикосновения ко мне,  и кричала, что отдам его кому-нибудь на воспитание. Иногда я сидела, словно бы застыв на месте и ни на что не реагируя. Иногда я на долгое время выходила из дома и часами ходила по городу и его предместьям, не выбирая дороги, чем ужасно тревожила Катрин. И я понимала,  что я НЕ бывшая чайлдфри! Я и сейчас чайлдфри! А материнство - это страшная ошибка! Почти постоянно, против моей воли, надо мной сгущались чёрные мысли. Самая невинная из них: "Вот я стала толстой уродиной, и Клод от меня уйдет". Далее следовали: "Я ужасная мать, даже родить нормально не смогла", "Моя жизнь изменится только к худшему", "А вдруг Нико заболеет и умрёт?", "А вдруг его дальнейшая жизнь станет неудачной?" и так далее... Иногда меня одолевала болезненная веселость, но чаще - беспричинные слезы, которым не было конца... Нередко я жалела, что  оставила ребёнка, струсила - и не смогла выпить зелье Марты. И в своем времени я относилась к абортам достаточно спокойно. Конечно, как христианка, я знаю, что это грех, но я никогда не понимала голоса тех, кто слишком громко кричал о праве на жизнь. Биологическая жизнь - это ещё не все. Без любви она становится лишь существованием. Вспоминая кошмарные роды, когда я во время схваток металась по кровати и орала от боли, или когда, вся в поту и крови корчилась  от потуг в жутком родильном кресле, я чувствовала себя раздавленной, униженной, выпотрошенной, разобранной на части... При том, что собрать себя обратно я так и не смогла. В эти минуты я сожалела,  что не дала умертвить его, удалить его из моего тела, как опухоль или болезнь,  когда Клод сделал свой выбор в пользу меня. Почему? Сработал пресловутый материнский инстинкт? Или я просто люблю его? Да, люблю! Очень! Но почему я так несчастна? И почему голос дьявола в моей голове звучит так громко и настойчиво? Депрессия.  Она как огромная стиральная машина-автомат. А ты - всего лишь безвольная тряпка, которую КРУТИТ. Жутко. Иногда эта "машина" дребезжит так, что даже сдвигается с места - и тогда становится так невыносимо, что смерть кажется лучшим выходом.  Иногда - она шумит негромко, иногда  - вовсе "молчит". Но ты ВСЕГДА В НЕЙ. 24/7. И тебе нереально оттуда выбраться.  Если только не вмешается третья сила, которая откроет эту дверцу - и, наконец,  вытащит тебя оттуда!.. Но освобождения все не наступало. День за днем моё сердце покрывалось все более и более толстой коркой льда. Отношения с Клодом медленно, но верно сходили на нет. Временами я не испытывала к нему не то, что влечения (временная утрата влечения к партнеру - совершенно естественное явление для недавно родивших женщин), но и каких бы то ни было чувств. О любви, даже платонической, речи не шло - он слово бы переставал для меня существовать. И даже его невиннейшее прикосновение ко мне вызывало с моей стороны отвращение. Клод чувствовал это и погружался в работу, навещая меня все реже и реже. Но, кажется, если бы даже я узнала о появлении у него новой любовницы, это не вызвало бы во мне абсолютно никаких эмоций. Но бывали моменты, когда я кидалась ему на шею, как безумная, повторяла, что очень люблю его и жаловалась на недостаток внимания с его стороны. Иногда мы с удовольствием даже спали в одной постели, хотя, по понятным причинам, о близости речи быть не могло - мое тело еще не восстановилось; хотя короткие, но яростные вспышки желания порой все же настигали.  К счастью, любимый понимал моё моральное и физическое состояние и относился ко мне с поразительным терпением. Которому вполне мог наступить предел. Мои отношения рушились на глазах, причём не только с Клодом. С Катрин я также практически перестала разговаривать, хотя раньше мы любили болтать и шутить. Даже к Максу я стала равнодушной. Тогда я поняла, что такое смерть. Я боялась физической смерти, а зря. Смерть духовная гораздо страшнее. Наверное, это и есть Ананке. На фоне этих чувств я потеряла сон, могла не есть; могла днями голодать, а потом - обжираться. Все чаще одолевали мысли о самоубийстве. Более того, если бы у меня под рукой был яд, несомненно, я бы воспользовалась им. Опасаясь за мою жизнь, Катрин даже прятала от меня веревки и колюще-режущие предметы. Надо сказать, не зря. Я вполне могла что-то с собой сделать. Мне не жаль было опустевшего тела. Я умерла внутри. И, подобно Каину, ходила по земле, нигде не находя себе места. Каин убил своего брата, а я убила себя. Находясь дома, я чувствовала, как стены давят на меня - и убегала. А оказавшись на улице, боялась, что смерть настигнет меня. Особенно меня пугал берег реки или высокие здания. Я понимала, что, воспользовавшись случаем, брошусь вниз и очень опасалась этого... *** Однажды произошло нечто, что хоть немного вывело меня из вакуумного состояния. Внезапно заболел маленький мальчик по имени Ришар, чья семья жила от нас неподалёку. Ришар был очень резвый и живой. И, отчаянно борясь за жизнь ребёнка,  его несчастная мать почернела от горя. К счастью, Ришар выздоровел, а вместе с ним - и я. Правда, не полностью. Не буду лгать, что это событие потрясло меня до глубины души, заставило вернуться к реальности. Это не так. Но этот случай дал мне ключ к пониманию себя. Я поняла, что вся моя холодность к Нико, злость на него и даже ненависть - есть не что иное, как обратная сторона моей любви - тяжелой, жестокой, безумной, исступленной. Я боялась, что он заболеет или умрёт. Я боялась, что его будут обижать в школе, как меня. Я боялась, что окажусь неспособной оградить его от жестокости мира. А если он вырастет несчастным? Или станет злодеем? Эти мысли сводили с ума, и я спрятала их под ветошью эгоизма, свободолюбия, осознания собственной мнимой возвышенности, за которыми скрывалась банальная боязнь отсветственности. Я любила его настолько,  что желала ему смерти, дабы он не изведал ужасов этого мира. Ненависть - защита для меня. Смерть - защита для него. И вот теперь я нашла в себе силы взглянуть в лицо всем своим страхам. И это был малюсенький шаг к моему освобождению. Как-то вечером, после продолжительной прогулки, я зашла в комнату сына и задумалась о нем. Маленькое хрупкое существо по прозвищу Ангел, совершенно не ведавшее жизни, мирно спало в своей кроватке. Но станет ли он Ангелом света или мрака? Известно лишь Богу. Впрочем, многое зависит и от меня самой. Наконец-то я нашла в себе силу и смелость признать это...