PARADIZ

События на планете Земля. 

2 года спустя начала миссии Парадиз-1. 

Все профессора на лекциях по астрологии заявляли, что первый орбитальный вылет это формальность. Проверка реакции, точности, способности не паниковать при отклонении параметров. Но Чимин знал, что формальности не заставляют так сильно сжиматься пальцы, не заставляют перечитывать одни и те же пункты в инструкции снова и снова, будто между ними прячется ошибка, достаточно маленькая, чтобы её не заметить. Он должен скоро доказать, что способен выйти за пределы атмосферы и вернуться.  Чимин готовился к этому с самой первой лекции Чон Чонгука, с того момента, когда тот впервые произнёс это почти буднично:  «Это неизбежно для всех, кто решил стать космонавтом» — Был бы ты здесь, я бы так не волновался, — Чимин крутился в кресле в кабинете своего наставника, позволяя себе это почти детское движение лишь потому, что здесь, кроме него, никого не было. Кресло тихо поскрипывало, возвращаясь в исходное положение, снова и снова.  Внезапно ручка двери медленно опустилась, и дверь приоткрылась, впуская в кабинет холодную полоску света из коридора. Чимин резко поднялся с кресла, не ожидая, что сюда вообще кто-нибудь может нагрянуть, и на мгновение задержал дыхание, прислушиваясь не столько к шагам за порогом, сколько к собственному сердцу, которое вдруг стало слишком громким для такой тишины. — Я нашёл тебя, Чимин, — в проёме появился высокий парень, почти ровесник Чимина. Его тёмные волосы были небрежно зачёсаны назад, а форма сидела чуть свободнее положенного. — Дохён, — отозвался Пак, выдохнув, потому что только сейчас позволил себе это. — Зачем искал меня? Дохён не ответил сразу. Он сделал шаг внутрь, аккуратно прикрыв за собой дверь, и в этом жесте было слишком много уверенности для человека, который просто «зашёл». Он окинул кабинет взглядом и задержался на кресле, на столе, на чужих вещах. — Так вот куда ты сбегаешь всегда, — сказал он спокойно. — Решил проследить за тобой. Чимин шумно выдохнул и опустился обратно в кресло Чонгука, запрокидывая голову. Ким Дохён все эти годы был где-то рядом. Соседняя комната, одни и те же лекции, подготовка к экзамену. Он всегда оказывался поблизости, но Чимин его не видел. Не потому, что Дохён был незаметным, а потому что взгляд Чимина всегда был занят другим. Но последние полгода Дохён начал проступать чётче. Слишком часто, вовремя. Его присутствие стало ощутимым, как ладонь на спине перед толпой, которую невозможно стряхнуть, не привлекая внимания. — Прошло два года, — Дохён слегка усмехнулся, едва заметно, уголком губ. — А ты всё сохнешь по Чон Чонгуку?  Дохён подошёл ближе, остановился на расстоянии, которое уже нельзя было назвать случайным, и понизил голос: — Ты правда думаешь, что он вернётся? Чимин дёрнулся, его задели за что-то живое. — Даже не сомневаюсь и вообще, это не твоё дело.  — Моё, — спокойно возразил парень, наклонившись ещё ближе. Расстояние между их лицами сократилось до неловко малого, почти интимного. — Через час мы впервые выйдем в космос. Пора отпустить прошлое и, наконец, подумать о будущем. Он произнёс это мягко, почти заботливо, словно делал одолжение, подсказывал очевидное. — Чимин, — добавил Дохён тише. — Мы новое поколение астронавтов. Я и ты… — чужие губы практически коснулись губ напротив. — Мы должны смотреть в одном направлении. Его голос не давил, не повышался, но в нём было что-то цепкое, как рука, сомкнувшаяся чуть сильнее, чем следовало. Он говорил «мы», но смотрел так, будто решение уже принято за двоих. Чимин отвёл взгляд первым. Ему показалось, что в этой близости слишком мало воздуха, а слова Дохёна ложатся не поддержкой, а медленно и настойчиво выталкивают его из того будущего, в котором миссия «Парадиз-1» прошла успешно. — Я не подведу этот мир, — Чимин сжал пальцы на подлокотниках кресла, чувствуя, как напряжение поднимается выше груди, к горлу. — Так что не волнуйся.  — Если я сдам экзамен лучше тебя, — Дохён выпрямился, но взгляд не отвёл. — Ты мой. Нет смысла цепляться за человека, которого рядом с тобой даже нет. Чимин коротко ухмыльнулся.  — И не мечтай. Когда Чимин вышел из кабинета, громкоговоритель ожил сухим, лишённым эмоций голосом, объявляя о скором старте ракет и требуя от всех пяти кандидатов занять стартовые позиции. Слова растеклись по коридорам, смывая остатки личных разговоров и превращая ближайшие минуты в точную, неотвратимую процедуру, где не оставалось места сомнениям. Дохён догнал Чимина на пути к раздевалке, где все будущие астронавты должны были надеть скафандры и готовиться к вылету. Они молча встретились взглядами и больше не разговаривали. Выехав на площадку в одной машине, другие ребята бурно обсуждали предстоящий старт, заполняя салон голосами и нервным смехом.  Дохён опустил ладонь на колено Чимина, и пусть через плотный слой костюма это касание почти не ощущалось, Чимин всё равно резко откинул его руку, словно хотел пресечь сам жест, и в этот же момент в наушниках щёлкнула связь. Ким Намджун вызывал всех по рации. — Приём. Как слышно? — Отлично слышно, — отозвался Пак первым.  — Вы подъезжаете к ракетам. Каждая помечена вашими инициалами. Не затупите. Дохён наклонился к окну, вглядываясь в освещённую площадку, и на мгновение даже забыл про напряжение. — У нас именные ракеты? — он коротко выдохнул, почти восхищённо. — Офигеть… даже приятно. На улице всё утопало в тумане. Тяжёлый, грязный воздух наверняка осел бы в лёгких, если бы ребята заранее не надели шлемы. Стартовая площадка была пуста, их никто не встречал и не провожал. Вся комиссия из трёх человек для безопасности осталась в обсерватории, наблюдая трансляцию и передавая короткие сообщения прямо в наушники каждому кандидату. Чимин заметил свои инициалы и, не задерживаясь ни на секунду, направился к своей ракете. Остальные четверо разошлись по площадке, каждый к своей точке старта. Ким Дохён задержал взгляд на спине Пака чуть дольше, чем следовало, затем тихо выдохнул и отвернулся, направляясь к своей ракете. Внутри всё уже было подготовлено к запуску. Чимин закрепился в кресле, проверяя фиксаторы, и бросил напряжённый взгляд на панель управления — ряды кнопок, индикаторов и ручных механизмов сливались в единую схему, от которой теперь зависело слишком многое. Он на пару секунд прикрыл глаза, позволяя себе посидеть в тишине. — Приём. Через минуту начинается запуск.  Это были самые волнительные шестьдесят секунд в жизни Пак Чимина. Двигатели зарычали глухо и низко, сначала где-то далеко, под корпусом, затем всё ближе, всё громче, пока вибрация не прошла по креслу, по позвоночнику, по сжатым до боли пальцам. Столб огня вырвался из-под ракеты, ослепительный даже сквозь защитные фильтры, и в этот момент Чимин окончательно понял: пути назад больше нет. Земля дрогнула. И вместе с ней всё, что он знал о себе до этого мгновения. — О нет… — Чимин широко распахнул глаза, метнувшись взглядом по сторонам, к иллюминаторам, за которыми уже были видны ракеты других участников. Они одна за другой стремительно набирали высоту, уходя вверх уверенно и без колебаний. И именно в этот момент Чимин остро, почти физически пожалел. Он понял, слишком поздно, слишком ясно, что никогда не был готов к этому вылету. Где-то между рёвом двигателей и глухими ударами собственного сердца перед глазами всплыло строгое, сосредоточенное лицо Чонгука — таким он мог бы быть сейчас, наблюдая за трансляцией, оценивая, не подавая виду, но видя всё. Чимин сжал челюсти. Он не знал, кого боится больше: высоты, ошибки или этого взгляда, который существовал только в его памяти, но от которого невозможно было спрятаться. — Чимин, ты в порядке? У тебя паническая атака?  Голос Ким Намджуна прозвучал в левом ухе слишком чётко и близко, словно он находился не в обсерватории, а прямо здесь, внутри кабины. Но Чимин не смог ответить. Слова застряли где-то между грудной клеткой и горлом, дыхание сбилось, стало резким, чужим. Он зажмурился и начал дышать ртом, цепляясь за каждый вдох, как за инструкцию, которую нельзя перепутать. — Пак Чимин, возьми себя в руки! Смотри на панель. Назови мне, что видишь перед собой! Резкость в голосе была не злой, а четко профессиональной. Намджун знал, что сейчас Чимину нужен не сочувственный тон. Цифры дрожали перед глазами, будто хотели рассыпаться, но Чимин заставил себя. Он почувствовал, как тело всё ещё сопротивляется, как страх тянет вниз, но где-то под этим слоем паники оставалось тонкое, упрямое желание доказать самому себе, что он достоин звания астронавта. Намджун стоял у экрана с изображением растерянного лица Пак Чимина, не отводя взгляда, тогда как остальные члены комиссии оставались на своих местах, распределив внимание между трансляциями других участников. В отличие от Чимина, у всех остальных всё шло ровно — показатели держались в норме, движения были выверенными, голоса спокойными, будто этот вылет действительно был всего лишь формальностью. Чимин не отвечал, и Намджун поймал себя на мысли, что уже почти смирился с неизбежным: лучший ученик Чонгука может провалить испытание, так и не выйдя за пределы атмосферы. — Давление в пределах допуска. Тяга на старте зелёная. Температура растет, — голос Чимина прозвучал хрипло, но ровно. Парень удерживал его силой воли, выравнивая не только интонацию, но и самого себя в кресле. — Я вылетаю в атмосферу.  Первый этап экзамена заключался в том, что каждый участник должен был выйти на связь с комиссией и отчитаться о текущих показателях. Услышав голос Чимина, Намджун на мгновение даже не поверил своим ушам и резко поднял взгляд на экран с видеотрансляцией. Растерянность на его лице сменилась узнаваемым выражением. Тем самым, которое появлялось каждый раз, когда ученик делал невозможное. Улыбка медленно озарила уставшее лицо Намджуна.  Мужчина резко закашлялся и инстинктивно прижал ладонь к груди. Разговоры в кабинете оборвались, все взгляды разом обернулись к нему. Намджун наклонился вперёд, пытаясь сделать вдох, и в ту же секунду понял, с пугающей ясностью: воздух больше не проходит. Грудную клетку сдавило, будто изнутри, дыхание рассыпалось на короткие, бесполезные попытки. Он открыл рот, но вместо воздуха пришёл только хрип. Колени подогнулись, и экран с трансляцией качнулся в поле зрения, размываясь. — Намджун! — кто-то успел произнести его имя.  Он больше не слышал. Дверь в кабинет распахнулась с грохотом. Джин влетел внутрь, как безумный, не тратя ни секунды на вопросы, уже понимая по одному взгляду, что счёт идёт не на минуты. Вместе с охраной главный врач вывел директора из кабинета на носилках и поспешно увёз его в медблок, не оглядываясь и не оставляя за собой ни времени, ни права на паузу. — Мы не можем прервать экзамен, — произнёс кто-то из комиссии глухо, цепляясь за регламент, когда шум не стихал. — Остаёмся на своих местах ради наших будущих астронавтов.  Когда ракеты вышли за пределы атмосферы, их ощутимо трясло, будто корпуса пробивались сквозь плотный слой сопротивления. Затем толчки внезапно оборвались и наступила невесомость. Чимин почувствовал, как тело стало непривычно лёгким, как ремни больше не давят, а собственные движения теряют вес и опору. Привычные законы перестали действовать именно здесь и именно сейчас. Парень перевёл взгляд на планету, их дом. Отсюда она выглядела красивой: мягкий изгиб горизонта, медленное движение облаков, приглушённые оттенки суши и воды, словно всё ещё находилось в равновесии. Красота была такой убедительной, что на мгновение хотелось поверить — ничего не изменилось. Но расстояние не скрывало правду, а обнажало её. Атмосфера казалась тонкой, неестественно хрупкой, словно едва удерживалась вокруг планеты. Над материками и крупными агломерациями лежали плотные слои смога. Они не расходились, не растворялись в потоках воздуха, а держались тяжёлой дымкой, затягивая поверхность тусклой, грязноватой пеленой. Чимин едва сосредоточился, переводя твердый взгляд на маркеры траектории, позволяя страху раствориться в расчётах. Всем пяти участникам предстояло долететь до ближайшей космической станции. Там начинался второй этап экзамена: манёвры сближения, стыковка, ориентация в невесомости и работа с системами станции. В иллюминаторе Чимин видел остальные ракеты, которые шли рядом, удерживая курс, как в одном ритме. Одна из них вырвалась чуть вперёд: на корпусе отчётливо читались инициалы Дохёна, и эта ракета уверенно опережала остальных, не оставляя сомнений в том, кто сейчас лидирует. Чимин стиснул пальцы, возвращая взгляд к панели управления. На секунду в голове было пусто, а затем, словно по щелчку, всё, что он когда-либо учил, выстроилось в чёткую последовательность. Он вспомнил, как рассчитывается сближение, где допустима ручная коррекция, а где нельзя доверять автоматике. Вспомнил предупреждения, мелкие пометки на полях конспектов, ошибки, за которые Чонгук никогда не прощал невнимательности. Чимин выровнял дыхание и ввёл первую корректировку. Ракета отреагировала в ту же секунду. В наушнике было подозрительно тихо. Чимин решил, что Намджун просто наблюдает. Эта мысль неожиданно придала уверенности: если сейчас не звучат замечания, значит, он всё делает правильно. Станция была уже недалеко. Вытянутый корпус, боковые модули, тонкие фермы, расходящиеся в стороны. Чем ближе подходила ракета, тем сильнее ощущался масштаб. Чимин невольно задержал дыхание. Издали она казалась почти компактной, но теперь становилось ясно, это не объект, а целая система, собранная из узлов, переходов и стыковочных колец.  На экране траекторий мелькнуло обозначение другой ракеты. Дохён. Его капсула быстро, слишком стремительно подходила первой. Он заходил со сложной стороны станции, где стыковочные узлы располагались под углом, а корректировки требовали почти непрерывного ручного вмешательства. Манёвр выглядел рискованным, но эффектным. Чимин же выбрал стабильную траекторию, позволил системе медленно выровнять скорость, не форсируя сближение. Каждая корректировка была минимальной. И пока расстояние между его ракетой и станцией неумолимо сокращалось, он впервые ясно понял, что лидерство здесь измеряется не тем, кто приходит раньше, а тем, кто не допускает лишних ошибок. Чимин удерживал траекторию до последнего, не позволяя себе ни одного лишнего движения, пока маркеры сближения не сошлись в чёткую линию. Как только станция заполнила весь иллюминатор, парень снизил скорость до минимальной, выровнял ориентацию корпуса и перевёл управление в режим стыковки. Система зафиксировала сцепление, индикаторы один за другим загорелись зелёным. Только тогда Чимин позволил себе выдохнуть. — Приём, это Пак Чимин. Стыковка со станцией выполнена. Ожидаю разрешения на следующий этап.  Пять ракет заняли свои места у станции. Никто из участников до конца не осознавал, что уже через считанные минуты им придётся отстегнуться и покинуть свою безопасную зону, оставаясь один на один с космосом. Чимин оставался неподвижен в кресле, чувствуя, как адреналин постепенно отступает, оставляя после себя странную, гулкую тишину.  — Приём. Это Вон Бин. Даю разрешение на выход из ракеты. Чимин вздрогнул, уловив в наушнике чужой, не Намджуна, голос. Удивление мелькнуло, но не успело оформиться в вопрос. Времени на подробности совсем не было. Чимин полностью себя отстегнул и позволил позволил невесомости подхватить тело, но почти сразу нащупал фиксатор и закрепился, не давая себе ни секунды беспечности.  Сердце резко ударило в груди в тот момент, когда люк начал разгерметизироваться. Работа в невесомости проверяла не силу и не смелость, а способность оставаться точным, когда каждое движение рождает ответное, когда станция не держит тебя, а ты держишься за неё сам. Здесь ему предстояло получить первый опыт космической работы: фиксироваться, распределять вес, не терять ориентацию, не допускать суеты там, где цена ошибки слишком высока.  Чимин выбрался из ракеты и медленно потянулся к поручню, чтобы закрепиться на мостике, соединяющем его ракету со станцией. Всё тело под плотным слоем скафандра дрожало, но не от холода, а от осознания того, что теперь между ним и пустотой космоса нет ничего, кроме собственных движений и тонкой системы фиксаторов. Он оттолкнулся слишком осторожно, и тут же почувствовал, как тело начинает уносить в сторону. Рефлекс сработал раньше мысли: Чимин резко перехватился за следующий фиксатор, притягивая себя к корпусу станции, будто боялся, что если отпустит, его действительно унесёт навсегда. Невесомость оказалась совсем не такой, какой юноша её представлял. Она не прощала лишних движений и не терпела паники. Каждый вдох в шлеме звучал громче обычного, каждый жест приходилось продумывать заранее. — Спокойно, — выдохнул Пак сам себе так, чтобы комиссия не услышала. Он закрепился вторым страховочным тросом, проверил фиксацию и лишь после этого позволил себе поднять взгляд. Выше, примерно в ста метрах, располагалась панель обслуживания — тот самый объект задания, к которому предстояло добраться. Чимин сглотнул, стараясь унять дрожь в руках, и начал медленно продвигаться вверх по лестнице, аккуратно переставляя ноги и не забывая каждый раз переносить фиксатор с тросом, словно напоминая себе: здесь безопасность существует только до тех пор, пока ты сам о ней помнишь. Все участники выполняли второй этап одновременно. Станция была разделена на несколько рабочих зон, и каждому достался свой участок. На внешних камерах мелькали фигуры в скафандрах: кто-то уже добрался до панели обслуживания, кто-то только начинал подъём, аккуратно переставляя фиксаторы. Никто не помогал друг другу и не мог подсмотреть. Каждый работал в одиночку, под наблюдением комиссии. Когда Чимин поднялся примерно на пятьдесят метров, ровно на половину пути, в наушнике раздался голос члена комиссии Вон Бина.  — Приём. Пак Чимин, твои физиологические показатели выходят  за допустимые пределы. Остановись и отдохни. Чимин замер на месте и опустил голову к рукаву, в который был встроен экран с текущими показателями. Мужчина был прав: уровень сатурации снижался, пульс был аномально учащён. Если бы не Вон Бин, Чимин, вероятно, не придал бы этому значения. — Чёрт… — выдохнул парень и аккуратно переставил страховочный трос, чтобы развернуться корпусом в сторону космоса. Он позволил себе несколько минут неподвижности. В невесомости усталость ощущалось странно и проявлялась в коротких провалах концентрации, когда организм терял привычный земной баланс. Чимин сосредоточился на дыхании, делая медленные, выверенные вдохи, как его учили, возвращая контроль шаг за шагом. Дрожь в руках постепенно ослабла.  — Чонгук, видел бы ты меня сейчас, — тихо усмехнулся он, всматриваясь в безмолвную темноту космоса. Подумать только — он в скафандре, вне ракеты, закреплён на корпусе космической станции и смотрит в открытый космос. Туда, где когда-то исчез его наставник и его жизнь, слитые в одно имя. Не просто человек, который научил его всему тому, что он сейчас делал, а тот, из-за кого Чимин выбрал этот путь. Его любовь, которую невозможно было описать одним словом и ровно также забыть.  Чимин верил, что где-то там, в сотнях световых лет, Чонгук дышит. Свободно, без скафандра и защиты. Эта мысль была дерзкой и почти безумной, но именно она оставалась самой живой из всех. Осталось подождать три года. Всего три года, срок, который можно выдержать, если занимать все дни учебой и спортом. Парень держался за эту мысль так же, как за поручень под перчаткой. Крепко, не глядя, зная, что если отпустит, его унесёт навсегда. Чимин вернул взгляд к своим показателям. Он медленно развернулся лицом к лестнице, перехватил фиксатор и начал движение, соблюдая инструкцию и контроль дыхания. — Приём, Земля. Это Пак Чимин, я продолжаю выполнение экзамена. — Приём, отлично.  Ноги раз за разом срывались с перекладин, уводимые невесомостью, но он упрямо продвигался дальше, переставляя фиксатор, удерживая корпус и не позволяя себе спешить. Дистанция сокращалась медленно, почти незаметно, пока наконец лестница не закончилась. Чимин добрался до панели обслуживания и закрепился у рабочего узла, проверив трос. Перед ним развернулась плоская поверхность с техническими разъёмами и индикаторами. Он вытянул руку, на секунду задержал дыхание и приступил к заданию. Первым шагом он активировал диагностический режим, как было указано в инструкции. Индикаторы на панели загорелись поочерёдно, холодным ровным светом, подтверждая соединение. Чимин следил за показателями, сверяя их с тем, что запомнил ещё на лекциях. Невесомость мешала сосредоточиться — любое движение руки отзывалось смещением корпуса, и ему приходилось постоянно удерживать себя фиксаторами, словно работать одной частью тела, а другой — оставаться неподвижным.  Он выполнил первую перекалибровку, затем вторую, аккуратно, без резких движений, позволяя системе принять команды. В наушнике всё было тихо. Ему хотелось услышать голос Ким Намджуна, но Чимин слушал только собственное дыхание, глухо отдающееся внутри шлема. Спустя считанные минуты, он откинулся назад ровно настолько, насколько позволял трос, и впервые за всё время ощутил не напряжение, а облегчение.  Задание было выполнено. — Я это сделал! — крикнул Чимин, и в этом громком признании впервые за всё время не было ни капли напряжения. Парень снова посмотрел на рукав, где вместе с физиологическими показателями отображались время и уровень кислорода. Подъём с перерывом занял у него двадцать шесть минут. Запаса хватало только на обратный путь, если он начнёт спуск без промедлений и не допустит ни одной лишней остановки. Чимин твердо решил действовать и начал спуск, перенося фиксатор всё ниже и не позволяя себе ни секунды для волнений. Теперь всё сводилось к одному — вернуться на Землю. Он делал это быстрее обычного, не суетясь, но с заметным ускорением, словно внутри включился тот самый инстинкт самосохранения. Сознание ещё удерживало контроль, следовало инструкции, а где-то глубже уже паниковало: времени может не хватить, кислород не бесконечен, и если промедлить сейчас, пути назад может не остаться. И именно в этот момент под ногой исчезла опора, а руки не успели удержать вес, который должен был быть контролируемым. Чимин на большой скорости падал вниз, его закрутило, лишая ориентации. Лестница ушла из поля зрения, станция сместилась, а впереди осталась только пустота, стремительно расширяющаяся, как провал.  В наушнике было тихо: члены комиссии замерли в шоке, боясь представить, что тот испытывает в эту секунду.  А Чимин не успел даже испугаться. Рывок был жёстким. Страховочный трос натянулся до предела и резко остановил его, вырывая воздух из лёгких. Тело качнуло назад, ударило о конструкцию станции, и на несколько секунд мир сузился до боли, глухого звона в ушах и хаотичного дыхания. Парень повис, беспомощно болтаясь в невесомости, удерживаемый единственным тонким соединением. Чимин сжал пальцы, проверяя связь, проверяя себя. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. В горле стоял сухой ком.  — Приём. Чимин, ты в порядке?  Голос Вон Бина прозвучал ровно, без привычной для экстренных ситуаций резкости. Казалось, для него это типичная ситуация, которая случается с каждым космонавтом. — Приём, Пак Чимин?  — Я в норме, — ответил Чимин, заставляя дыхание выровняться, хотя грудь всё ещё отзывалась глухими, неровными толчками.  — Пробуй подтянуться и вернуться на станцию, — скомандовал мужчина в наушнике. Чимин со всех сил вцепился в страховочный трос, заставляя тело подчиниться, несмотря на дрожь в руках. Движения выходили слабыми, слишком резкими для невесомости, но он упрямо тянул себя обратно, сантиметр за сантиметром, стараясь не думать о том, что под ним пропасть в бесконечность. — Давай же, я не умру в космосе, — процедил парень, сквозь стиснутые зубы. Ему было невыносимо тяжело, мышцы сводило до боли, руки дрожали так, что каждый новый захват был чуть ли не последним. Казалось, хуже уже не станет, но в следующую секунду один из двух фиксаторов открепился и Чимина дёрнуло, резче, чем прежде, а его тело повело в сторону, выворачивая плечо. Чимин громко застонал и не удержавшись, этой рукой сорвался с троса, на мгновение потеряв контроль над телом, будто боль оказалась сильнее инстинкта удержаться. — Чёрт, Чимин!  Вон Бин вскочил со своего места, не находя слов, которые могли бы сейчас помочь, и замер перед экраном, будто физически пытаясь сократить расстояние между собой и тем, что происходило в космосе. Его ладони упёрлись в край стола, плечи напряглись. Впервые за всё время холодная выверенность дала трещину.  На экране фигура в скафандре висела на волоске, потеряв ориентацию, и эти секунды растянулись до пугающей бесконечности. Все в кабинете молчали. Никто не комментировал, не отдавал приказов, потому что любое лишнее слово сейчас могло сбить, отвлечь, стоить слишком дорого. — Держись… — вырвалось у кого-то почти неслышно. Но Чимин не слышал этого. Он слышал только собственное дыхание, резкое, рвущееся, и ощущал, как боль в руке пульсирует, пытаясь заставить его отпустить всё окончательно и снова повиснуть на тросе. Но допустить этого во второй раз ни в коем случае нельзя было, иначе последний фиксатор не выдержал бы.  Чимин собрал всю волю в кулак и вновь начал осторожно тянуть себя вверх. Каждый новый рывок давался ценой усилия, которое, казалось, превышало его собственные пределы. — У него опять сатурация ниже нормы. Ещё и кислород в баллоне заканчивается. — Я вижу! — нервно крикнул Вон Бин коллеге. — Он успеет. В то время как ракеты остальных участников одна за другой откреплялись от станции и брали курс на Землю, Чимин снаружи судорожно удерживался за поручни и элементы внешней конструкции, борясь уже не за результат экзамена, а за собственную жизнь. — Молодец, Чимин, так держать, — голоса членов комиссии оставались в наушнике, ровные и собранные, поддерживая его. Постепенно, без резких движений, Чимин смог вернуть контроль над телом. Шаг за шагом, переставляя руки, он выбрался обратно на лестницу и, собрав остатки сил, добрался до состыковочного мостика, где наконец почувствовал под собой устойчивую опору. Чимин перехватил страховочный трос, подтянулся к люку и на секунду замер, собираясь с дыханием. Руки всё ещё дрожали, тело отзывалось тупой, тянущей болью. Он осторожно втянулся в шлюз своей ракеты, развернулся в узком пространстве и зафиксировал себя в кресле, действуя уже на автомате, как на тренировках. Люк закрылся с глухим щелчком, давление начало медленно выравниваться, и только тогда Чимин позволил себе полноценно выдохнуть.  Его личный ад закончился. Приземлившись, Чимин ещё не успел полностью осознать, что вернулся на Землю, как увидел Дохёна. Тот уже стоял на площадке, держа шлем под рукой и дыша через защитную маску. Он выглядел собранным, с победным взглядом. Чимин с усилием выбрался из ракеты и буквально вытолкнул себя на асфальт. Ноги не слушались, колени дрожали так, будто под ними снова не было опоры, а в голове всё ещё вращалась орбита. Земля ощущалась непривычно тяжёлой.  Он сделал шаг и мир качнулся. Дохён вовремя успел подхватить.  — Ты как?  — Отвали! — резко бросил Чимин и оттолкнул Дохёна плечом. Чужой вопрос прозвучал как насмешка. Машина подъехала быстро. Их посадили без лишних разговоров, и дорога до обсерватории прошла в глухой тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием через маски. Чимин сидел, уставившись в окно, чувствуя, как тело до ужаса болит. Когда они вошли в здание, в коридоре уже собралась вся комиссия. Никто не улыбался, не хлопал.  Чимину было тошно смотреть, как его коллегам по очереди вручали букеты, пусть и искусственные, но символичные, аккуратно перевязанные лентой, как доказательство того, что экзамен пройден. Чимин стоял чуть в стороне, чувствуя, как под маской становится тяжело дышать от беззвучного принятия. Он понимал, что своим нелепым падением завалил свой экзамен. Парень развернулся медленно, стараясь не привлекать внимания, и направился к раздевалке, где можно будет снять скафандр, остаться без взглядов и вежливости. Провалы лучше проживать в одиночестве. Особенно те, которые были чертовски важны. — Чимин!  Дохён появился в проёме в тот момент, когда Чимин уже стягивал с себя внутренний слой костюма и тянулся к футболке. Чимин не обернулся сразу. Он натянул футболку через голову, медленно, словно этим движением мог отгородиться от всего, что осталось в коридоре. — Ты не услышал меня? — коротко бросил Чимин, не глядя. — Я пришёл не смеяться над тобой, — тихо сказал Дохён и положил руку ему на плечо, вынуждая повернуться. В его взгляде не было привычной насмешливой уверенности, а только сдержанное напряжение, которое он даже не пытался скрыть. Чимин внимательно посмотрел на него. — Тогда что ты хочешь? — Наш директор… Ким Намджун… — Дохён сжал губы в тонкую линию, будто подбирая слова, которые невозможно произнести правильно. Чимин насторожился и медленно повернулся к нему всем корпусом. — Говори. Дохён выдержал паузу, короткую, но тяжёлую. — Мне сказали, он при смерти. Чимин несколько секунд вглядывался в лицо Дохёна, пытаясь прочитать в его глазах хоть намёк на ошибку, преувеличение, на то, что это всего лишь слух. Но взгляд был слишком прямым, слишком напряжённым, чтобы в нём пряталась игра. Что-то внутри оборвалось. — Чимин!  Он сорвался с места резко, почти неосознанно. Скафандр остался лежать на скамье, перчатки упали на пол. Дверь раздевалки распахнулась с глухим ударом о стену, и он выбежал в коридор, не чувствуя ни тяжести в ногах, ни усталости, которая ещё минуту назад ломала тело. Он бежал так, будто время можно было догнать.  Коридоры обсерватории тянулись бесконечно, свет казался слишком ярким. В голове стучала только одна мысль — нет, не сейчас. Не после всего. Медблок находился в конце крыла. Чимин почти врезался в поворот, не сбавляя скорости, и только у самой двери позволил себе вдохнуть глубже, прежде чем ворваться внутрь. Джин заслонил директора Кима своей широкой спиной, склонившись над ним. Чимин вошёл в медблок медленно, почти неслышно. Теперь он боялся шагов, боялся собственного дыхания.  Боялся увидеть. Чимин не поднимал взгляд сразу, он смотрел на пол, на край кушетки, на край простыни, только бы отсрочить этот момент. И только когда расстояние сократилось до нескольких шагов, он всё-таки поднял голову. Намджун лежал с закрытыми глазами, его грудная клетка поднималась короткими, прерывистыми рывками, каждый вдох требовал усилия, которого у тела почти не осталось. Кислородная маска плотно прилегала к лицу, запотевшая изнутри. Под ней губы казались бледными, почти синими. Кожа потемнела, под глазами залегли тени, а в уголках висков выступила холодная испарина. Аппарат тихо шипел, подавая кислород. Монитор рядом отслеживал пульс и сатурацию. — Он в сознании? — осторожно спросил Чимин, не сводя взгляда с директора. — Нет, — тихо ответил Джин, поспешно вытирая слезу тыльной стороной ладони, словно стыдясь собственной слабости. — Почему это случилось? — Чимин перевел серьёзный взгляд на врача. — Ты же говорил, все под контролем. — Он не хотел, чтобы все беспокоились… — мужчина опустил голову, сглотнув. — Но фиброз прогрессировал. Любое сильное напряжение могло спровоцировать острую дыхательную недостаточность. Оказывается, Чимин ничего не знал. Как и вся обсерватория. Намджун не позволил бы превратить себя в повод для паники. — Я должен был всё знать… — юноша тяжело опустился на стул, словно ноги больше не держали его. — Ты не имел права молчать… Джин медленно провёл рукой по бледному лицу директора — Я лишь хотел выполнить его последнее желание, — сказал он негромко. — Он запретил кому-либо говорить. Просил не превращать это в трагедию. Хотел, чтобы всё работало как прежде. Чимин поднял тяжёлый, почти обвиняющий взгляд. — Он должен продержаться ещё три года, — выдохнул он, сжимая пальцы так сильно, что побелели костяшки. — Сделай ещё что-нибудь. Джин опустил глаза. — То, что он прожил этих два, уже чудо… — признался он. — Лёгкие почти не работают самостоятельно. Чимин медленно перевёл взгляд на Намджуна и осторожно, почти боясь причинить боль, взял его за руку. Она была холодной.  — Я не сдал экзамен, господин Ким… — прошептал он, наклоняясь ближе. Слова застревали в горле. Слеза скатилась по щеке, затем ещё одна, и ещё. — Вы правда не хотели бы это видеть, — добавил он, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной. — Космос не принял меня, простите. Он сжал руку Намджуна крепче, будто мог передать через это прикосновение всё, что ощущал во время экзамена. Джин никогда бы не поверил, что лучший ученик Кёнхи может не сдать экзамен. Не Чимин. Он был тем, кто всегда впитывал знания так, будто от них зависело не просто будущее, а смысл существования. Джин всегда смотрел на него немного иначе, чем на остальных. Не как на студента, а скорее как на ребёнка, который слишком рано оказался среди судьбоносных решений. И сейчас, глядя на его опущенные плечи, на пальцы, впившиеся в руку Намджуна, он впервые почувствовал не обычную тревогу, а настоящую боль. Потому что у тех, кто остаётся на Земле, будущего не осталось. Будущее было за астронавтами, которые рано или поздно улетят отсюда. И если Чимин действительно не прошёл экзамен… Это значило одно: его заставят работать здесь, убив весь внутренний потенциал. — Это какая-то ошибка, — внезапно сказал врач, выпрямившись, будто принял решение за всех. — Чимин, тебе нужно поговорить с комиссией и попросить пересмотреть решение. Чимин медленно покачал головой. — Ты не видел, что со мной там было. Джин напрягся. — А что было? Чимин на секунду закрыл глаза, будто снова оказался под станцией, свободно удерживаемый тросом. — Я сорвался, — тихо произнёс он. — Потерял опору. Трос удержал, но… Я висел в пустоте. Потратил слишком много времени, слишком много кислорода, пытаясь вернуться. Если бы фиксатор не выдержал… Он не договорил. Слова «улетел навсегда» повисли в воздухе без звука, но смысл был ясен и так. — О, малыш… Джин подошёл к нему без колебаний и крепко прижал к себе, так, будто этим объятием мог вернуть ему уверенность. Чимин сначала застыл, напрягшись, но затем плечи медленно опустились. Он больше не плакал, просто позволил на секунду почувствовать поддержку. Джин держал его крепко, ладонью прижимая затылок, словно защищая от всего сразу. — Ты справился со всеми трудностями, — тихо сказал мужчина, не отпуская его. — И ты сделал намного больше, чем остальные участники. Чимин хотел возразить, но слова застряли. — Тебя нужно подлечить? Твоё тело в порядке?  — В порядке, — тихо ответил Чимин, аккуратно высвобождаясь из объятий. Он поднялся, но взгляд его был уже потухшим, будто за этот день он потерял что-то большее, чем шанс на высокий балл. Он посмотрел на Намджуна так, словно хотел запомнить каждую черту. — Тебе лучше отдохнуть в комнате и не высовывайся, — сказал Джин, тяжело выдохнув. — Боюсь, скоро начнётся бунт. И разговоры о выборах нового директора. Он провёл рукой по лицу, жест усталый, не свойственный ему. Обычно собранный и точный, сейчас он выглядел человеком, который пытается удержать рушащуюся систему. Таким его редко кто видел. Когда Чимин пришел в свою небольшую, но уютную комнату, первым делом в глаза бросилась фоторамка на столе. Чонгук смотрел на него с глянцевой поверхности бумаги. Они стояли рядом, почти в обнимку — неловко, слишком близко для официального кадра и слишком осторожно для чего-то большего. Было невероятно сложно уговорить наставника на этот снимок. Чонгук тогда отмахивался, говорил, что у него нет времени на «глупости», что фотографии это для тех, кто любит оглядываться назад. Но Чимин всё равно настоял. Смеялся, упрямился, тянул его за рукав. И вот теперь этот кадр оказался единственным доказательством того, что всё это было настоящим. Парень медленно стянул футболку и подошёл к зеркалу, становясь вполоборота, будто заранее знал, что увидит. Плечо выглядело иначе, чем утром. Кожа уже начинала темнеть под тонкой сетью сосудов, по линии сустава проступал неровный, расплывающийся синяк, а мышцы казались напряжёнными даже в покое. Чимин осторожно коснулся повреждённого места и шикнул. Боль отозвалась глубоко, тянущим напоминанием о том рывке, который едва не стал последним. Он смотрел на своё отражение долго, будто пытался разглядеть в нём ответ на вопрос, который боялся сформулировать вслух. Что ждёт такого, как он, дальше?

***

Спустя две недели Намджун пришёл в себя. Сначала дрогнули веки, потом взгляд стал осмысленным. Аппарат всё ещё помогал ему дышать. Теперь он без него, как без рук. Бунт так и не начался. Коридоры обсерватории гудели тревожными разговорами лишь первые дни, но когда стало ясно от Джина, что директор стабилизировался, слухи постепенно стихли. Разговоры о выборах нового руководителя растворились сами собой, словно их никогда и не было. Система, казавшаяся хрупкой, удержалась. В одну из ночей Чимин проснулся резко, будто его выдернули из сна. Боль в плече была уже не тянущей и не приглушённой. Она жгла, пробегала по руке короткими вспышками, не давая ни перевернуться, ни вдохнуть глубже. Он сел на кровати, прижав ладонь к повреждённому месту, и впервые за всё это время признал очевидное: само оно не заживает. За пару дней синяк расползся темнее, движения стали скованными, а каждый резкий жест отзывался глубокой, тяжёлой болью внутри сустава. Он надеялся, что организм справится. Что всё пройдёт так же, как проходит усталость. Но плечо не проходило. Скрыть травму больше не удавалось.  Джин собирался оставить Чимина в стационаре минимум на десять дней. Плечо требовало покоя, обследований, фиксирующей повязки, а не упрямства и тренировок через боль. Он говорил об этом спокойно, но твёрдо, не оставляя пространства для споров. Чимин кивал, но внутри уже всё сопротивлялось. К вечеру первого дня стало ясно, что оставаться здесь он не сможет. Коридоры стационара были тонкими, а звуки слишком громкими. Его провал на экзамене разлетелся по обсерватории мгновенно и некоторые ученики пользовались возможностью и шутили над ним. Чимин терпел до ночи. А потом тихо сбежал через запасной выход, не предупредив Джина. По пути в комнату, на повороте коридора, он резко врезался в чьё-то плечо. Удар отозвался болью в травмированном суставе, и Чимин невольно стиснул зубы. — Куда летишь, — прозвучало над ним знакомое, слишком спокойное. Ким Дохён.  Он стоял перед ним, руки в карманах, столкновение было случайностью, но его взгляд оставался слишком внимательный, почти изучающий.  — Извини.  Чимин медленно выпрямился, стараясь не выдать, как внутри ноет плечо. Его взгляд случайно зацепился за новый значок на форме Дохёна. Титул младшего астронавта. Небольшая эмблема на груди казалась почти незаметной. Тонкий контур орбиты и крошечная звезда в центре, но именно она теперь разделяла их по разные стороны невидимой границы. Чимин смотрел на этот значок слишком долго. Боль в плече вдруг стала ничтожной по сравнению с тем, что сжалось внутри.  А затем, не сказав ни слова, пошёл дальше по коридору. Шаги были ровными, почти демонстративно спокойными, будто столкновение не значило ничего. Дохён не последовал за ним. Он лишь обернулся, прослеживая взглядом, как Чимин удаляется, как держит спину слишком прямо, как не позволяет себе ни малейшей слабости. Чимин долго не хотел никого видеть. Личная комната стала его убежищем. Из-за травмы его временно освободили от всех поручений. Ни дежурств, ни лабораторных задач, ни подготовки к новым проектам. Работа в обсерватории, которую ему ещё только предстояло получить, зависла в неопределённости, будто его собственное будущее поставили на паузу. Он должен был радоваться «каникулам». Но без дела дни тянулись мучительно медленно. Каждый день напоминал о том, что остальные движутся дальше, получают назначения, примеряют новые роли мечты, а он застрял где-то на полпути.  Дохён появлялся в коридорах слишком вовремя, слишком случайно, перехватывал у поворотов, задерживался у автоматов с водой или столовой, будто просто оказался там по совпадению. Он не давил открыто. Не насмехался больше. Наоборот, говорил мягче, почти заботливо, задавал нейтральные вопросы, предлагал «просто поговорить». Но в этой мягкости было что-то настойчивое, цепкое. Он искал любой повод пересечься, любой взгляд, любую паузу, в которой Чимин мог бы остаться без защиты. В этот раз Дохён застал Чимина после душа, у длинного ряда умывальников, где свет ламп отражался в зеркалах и делал всё слишком открытым. Волосы у Чимина были влажными, полотенце лежало на голых плечах небрежно. Он никогда не задерживался. — Как плечо?  И прежде чем Чимин успел ответить, рука Дохёна скользнула ближе. Пальцы коснулись края полотенца, будто с заботой и попытались приподнять ткань, открывая кожу. — Ты не носишь повязку?  Чимин замер на долю секунды, чувствуя, как внутри всё возгорается. Его реакция оказалась быстрее мысли, он перехватил запястье Дохёна достаточно твёрдо.  — Не трогай, — сказал он тихо. В зеркале их взгляды встретились. Дохён не отвел глаз. Напротив, даже сделал уверенный шаг, сокращая расстояние так, чтобы проверить, где проходит граница допустимого. Он остановился позади Чимина, слишком близко и его тело едва ощутимо коснулось спины. Чимин почувствовал тепло чужого присутствия раньше, чем услышал дыхание. Влага после душа делала кожу чувствительной, и любое прикосновение ощущалось острее, чем должно было. — Какой ты красивый, Чимин, — тихо сказал Дохён, не отрывая взгляда от их отражения. Он не удерживал силой. Он создавал давление иначе. — Особенно сейчас. Ты слишком много держишь в себе. Позволь мне… Дохён наклонился ближе, и его дыхание коснулось шеи Чимина раньше, чем губы едва ощутили кожу, почти невесомо.  — Ты путаешь слабость с доступностью, — Чимин дернулся и развернулся к нему лицом, нахмурившись. — Найди кого-нибудь другого себе. — Что делать, если мне нужен только ты? — тихо спросил Дохён и поставил обе руки на край умывальника, отрезая Чимину путь в стороны. — Не моя проблема, — спокойно ответил он. — Ты думаешь, я не вижу? — голос Дохёна стал мягче. — Ты один. Всегда один. Ты держишься за человека, который может не вернуться. А я здесь, я всегда рядом с тобой.  Дохён больше не касался и не давил телом. — Я не пытаюсь заменить его, — продолжил он почти спокойно. — Я просто предлагаю тебе не быть сейчас одному.  Эти слова были опаснее поцелуя. Чимин почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, скорее из-за усталости. Потому что одиночество действительно было тяжёлым. Потому что пять лет это действительно много. — Я обеспечу тебе самое лучшее будущее, Чимин. Тебе не нужно казаться самым лучшим для меня и бороться.  Эта фраза попала глубже всего. Чимин устало закрыл глаза всего на секунду. И Дохён уловил этот момент. Он медленно убрал одну руку с умывальника и осторожно взял Чимина за подбородок, чуть приподнимая его лицо.  — Я не прошу забыть его, — прошептал Ким. — Я прошу позволить мне быть рядом. Если Чонгук вернётся, я отпущу тебя к нему и не буду вам мешать.  Чимин ничего не ответил. Но и не оттолкнул. И этого ответа оказалось достаточно. Дохён наклонился и поцеловал его. На этот раз Чимин не остановил его. Он всерьёз позволил, пытаясь отвечать.  Дохён перехватил инициативу резко, почти на грани отчаяния. Он подхватил Чимина на руки и развернулся вместе с ним в сторону самой дальней душевой, туда, где свет был тусклее и шум воды мог скрыть лишние звуки. Это было стремительно, даже импульсивно. Чимину не нужно было раздеваться. Два полотенца соскользнули с плеч и с бедер, упав на холодную плитку. Он не остановил Дохёна, не оттолкнул, но и не обнял в ответ. Руки потянулись к форме, скорее инстинктивно, чем осознанно. Пальцы коснулись плотной ткани, а затем упёрлись в металлический значок младшего астронавта. Чимин задержал прикосновение, словно забыл, чем они планировали заняться. Этот титул был всем, чего он лишился. Дохён перехватил его запястье и мягко отвёл руку вниз, будто уводя от мысли, которая могла всё разрушить. — Забудь об этом, — тихо сказал он. Вода за их спинами зашумела сильнее, заполняя пространство гулом. Пар медленно поднимался вверх, стирая чёткость отражений в стекле. Чимин закрыл глаза. — У меня… никого не было. Слова сорвались тихо, почти неловко, будто признание, которое не планировали произносить вслух. Дохён на мгновение замер. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление. — Наставник Чон, значит, не посмел… — прошептал он, как холодный вывод. Дохён осторожно развернул Чимина к себе спиной. Его ладонь медленно скользнула вдоль позвоночника. Прикосновение не было грубым, наоборот оно было уверенным. Чимин не шелохнулся, но тело реагировало быстрее мыслей. Появилось легкое напряжение в плечах, а из уст вырвался короткий вздох. Чужие пальцы задержались ниже, на ягодицах, но не торопились раздвигать их. — Я буду очень нежен, Чимин. Вода шумела за их спинами, пар сгущался, делая пространство почти камерным, почти отрезанным от остального мира, но ясность происходящего никуда не исчезала. Чимин закрыл глаза не от смущения, а от усталости, позволяя телу перестать быть вечно напряженным.  Он не обманывался. Он понимал, кто стоит позади. Понимал, почему всё это происходит именно сейчас. Это было его собственным решением. Не из любви, не из забытья, а из желания хотя бы на мгновение почувствовать себя нужным, не оставленным. Не надеяться ни на что, а просто быть рядом с кем-то, кто намеренно выбрал его.