Я не боюсь

Ее звали Ира. Ирина, Ирка, Ирочка, Ириша. Она всегда ненавидела все эти милые прозвища и свое полное имя. Только Ира. Ира. Порой что-то случается слишком внезапно. Кажется, что все идет своим чередом, а потом раз — и лопается, как пузырь. Вот и с Ирой так было. Я сидела с ней на английском, в душном осеннем кабинете. Свет был таким рыжим, парты были рыжими, ее волосы были рыжими, все, все. Она читала текст и постоянно запиналась. И в какой-то момент она повисла настолько сильно, что невольно бросила на меня взгляд, полный мольбы. Я шепнула ей подсказку. И она произнесла ее. Ей поставили неплохую оценку тогда. После того, как учительница переключилась на другого человека, Ира, кажется, мотнула головой в одном из самых легких жестов, что я когда либо видела. Она улыбнулась мне, обнажив в добродушно-игривой улыбке свои сколотые зубы. — Спасибо, — шепнула она так тихо. Так интимно, так искренне, так горячо и благодарно. И тогда я поняла, что хочу прижаться к ней всем телом. Я представила, как она обнимет меня, скажет, какая я… Не знаю. Хорошая? Не знаю… Я хотела, чтобы она сказала мне хоть что-то, любую мелочь. Сказала мне. У нее была короткая стрижка, не доходящая даже до подбородка, и спортивное тело; она любила бегать на физре, но ненавидела учиться. Кроме математики. Черт, она была гением чисел, хотя в остальных предметах у нее сплошняком были тройки. Ее рука, вырисовывающая бесконечные формулы молниеносными движениями, то, как она нагибалась, заполняя доску. А, невольно перепутав буквы в потоке мыслей, абсолютно наплевательски вытирала мел рукавом, а потом чесала им нос. И он становился белым, аха! Ха-ха… Я выглядела ничтожно и одиноко. Думаю, она просто жалела меня. — Хочу покрасить волосы! В синий, нет, зеленый! — говорила она, так энергично и без устали. «Ты и так красива». — Круто. — И набить татушку! На спине! «Черт». Ирина спина. Она всегда занималась в спортивной майке с голыми плечами и почти обнаженной спиной. И каждый раз… Я смущенно отводила взгляд в сторону. Я не помню, когда призналась себе в этом. Парни никогда меня особо не привлекали, и я просто думала, что пока не нашла «того самого». Но в итоге нашла «ту самую». — Мама опять напилась, аха! — небрежно бросила она, когда я заметила ее разбитую губу. Ира, наконец, перестала врать, что поранилась на физре. — Мне жаль… Что мне сказать? Я ничего не могу ответить. — Да, аха! Ненавижу эту суку! И снова ее сколотые зубки. — А у тебя мама пьет? «У меня нет мамы». — Нет, — небрежно бросила я. Я не имею права жаловаться. У нее все равно есть свои проблемы. — Хош? — она протянула мне надкусанное яблоко, — Если не брезгуешь. Оно красное и сладкое, а я по кисленькому. И я взяла фрукт. И я поднесла его к губам. И я откусила. Прям там. Так извращенно, так гадко, так мерзко. Но я думала о ней, я мечтала о ней. О ее любви, ее тепле, о ее теле, о ее нежности. Я представляла, как она целует меня, как берет за руку, как обнимает, как раздевает меня, как трогает меня. И после фантазий мне всегда так хотелось изранить все свое тело. Насколько мне надо быть жалкой, чтобы ты жалела меня сильнее, Ира? Как далеко мне нужно зайти? Как мне нужно унизиться? Скажи мне, и я унижусь, слышишь? — Порой мне кажется, что меня здесь ничего не держит. «Меня здесь держишь только ты». — Почему? — А разве мне нравится жить? Ради чего мне жить? Ради своей зубастой улыбки, Ира. Хотя бы ради нее. А потом случилось это. И меня разорвало на части. Расчленило заживо. Вывернуло наизнанку. Я пыталась думать об Ире. Думала, мне это поможет, думает, мне станет приятней, думала, мне будет не так больно. Это, конечно, не сработало. Ира бы никогда со мной такого не сделала. А после всего мне пришлось лечь в кровать и ждать. Я ждала час, два, пять, десять, сорок, сто, тысячу, миллион. И казалось, что от меня ничего не осталось. Я — груда плоти, я — перемолотые кости и прокрученный фарш. Мясо. Я не дышала. Мне было больно дышать. Мне было больно двигаться. Мне было больно, мне было больно. Никогда до этого так не было больно. Когда наступила глубокая ночь, я встала с постели, надела хоть что-то, открыла дверь… И побежала. Господи, мои ноги. Господи, мой живот. Боже, боже… Я пробежала этаж, и там стояла Ира и испуганно смотрела на меня.

Нет, ее там не было.

Я выбежала из подъезда, и у самых ступенек Ира в смешной шапке ловила снежные хлопья ртом.

Нет, ее там не было.

Когда я выбежала на дорогу, Ира шла вдоль желтых фонарей и, увидев меня, дернулась в мою сторону.

Нет. Ее там никогда не было.

Мой рев раздавался на всю улицу, на всю бескрайнюю ночь. Когда мои домашние тапочки наполнились снегом, когда руки окоченели на зимнем морозе, я задыхалась от боли и отчаяния. Я выла, как изуродованный зверь. Я кричала ее имя. Ира. Я звала ее. Неся куски своей плоти в ладонях, сгребая себя, склеивая, сшивая, сдавливая голыми красными руками, я умоляла ее. Ира, спаси меня. Ира, помоги мне. Ира, изуродуй меня. Ира. Убей меня, Ира. Я не знала, что мне делать. У меня не было ничего. У меня даже больше не было себя. У меня была только Ира. Я очнулась лишь неделю спустя. В чужом доме, в чужой постели, в окружении чужих людей. Меня не существовало. И все мои руки были красными. И все мои ноги были красными. Все мое тело. Было. Красным. Мясо. Четырнадцатое января. Больше ждать невозможно. Она пришла в дутой куртке и той самой смешной шапке с веревочками по бокам. Вся красная от мороза. Кажется, у меня не было рук, кажется, у меня не было ног, у меня не было головы. Ничего. А она была такой простой и неряшливой, безмятежной, взбалмошной. Мне казалось, мы похожи. Так глупо, так отчаянно, так безосновательно, но я в это верила. Я надеялась. Надеялась, что она утешит меня, надеялась, что она услышит меня. Я так молилась, чтобы она любила меня. Когда я скажу ей, когда я упаду на колени в мертвый снег, она упадет вслед. Она обнимет меня, она поцелует меня, она расплачется вместе со мной. А ведь она никогда не плакала. Она снова наклонила голову. — Таня? Я разрушаюсь. — Ты выглядишь бледненько, аха! «Уродливо». Я подбежала к ней и, схватив за руку, просунула ее под свою одежду.

Я этого не сделала.

Я достала кухонный нож и вонзила себе в живот точными резкими рывками.

Я этого не сделала.

Я повалила ее на снег и порвала ее дутую куртку.

Я. Этого. Не сделаю.

— Та… — Я… Ком. — Я люблю тебя, Ир. Снежинка упала на ее нос. Она повисла, прям как тогда. На английском. — Что? — Я люблю тебя. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю. И я никогда не забуду ее лицо. То, как она всегда улыбалась, ехидно и безмятежно. И то, какой бледный ужас и шок застыл единожды на ее щеках. Холодных. Бледных. Испуганных щеках. — Я… Не лесбиянка. Снежинки хватило, чтобы я рассыпалась в пепел. — Ага, — я обронила это с какой-то улыбкой, словно услышала что-то забавное. Ее смешная шапка растворилась в случайном движении, но когда я осознала это, я уже не отдавала отчета в своих действиях. Я просто развернулась и ушла. И ничего не сказала. Ира так и не узнала, что я чувствую. Что произошло той ночью. Что с моими руками. О чем я мечтаю. Чего я так хочу. Чего я так жду. И никогда. Она. Не узнает. Ира напишет мне вечером и скажет, что мы можем быть друзьями.

Этого не случится.

Ира позовет меня гулять на следующей неделе в парк.

Этого не случится.

Ира пообещает, что всегда будет рядом.

Этого. Никогда. Не случится.

Я знаю, что в ту секунду все было решено. Я знаю, что Ира умерла. Та Ира, что улыбалась мне, та Ира, что таскала хлеб из столовки, та Ира, что помогала мне с математикой. Теперь существует лишь Ира, отводящая взгляд, неловко заламывающая руки и нервно смеющаяся. Это было ценой моей надежды. И я заплатила сполна. Не прошло и месяца, как я переехала. Сменила школу, сменила комнату, сменила одиночество. Я представляла, как войду в новый класс, и увижу там Иру. Так жалко. Полюбила ли ты, Ира? Нашла ли «того самого»? Улыбаешься ли ты ему? Хватаешь его за руку и обнимаешь? А обо мне ты вспоминаешь? Моем… Аха. Обо мне нечего вспоминать, не так ли? Ира. Ира. Ира… *** Я держала Яну за руку, когда мы пробирались сквозь столпившихся прохожих. Сегодня в парке как-то уж слишком многолюдно, это смущает и тревожит, но сойдет. Солнышко светило как всегда ярко, а я решилась на футболку. С каждым разом все легче и легче, надо же! И тут я увидела ее короткие волосы. Ее юркий взгляд. Еще секунда, и она улыбнется. Улыбнется, и я увижу… Мимо нас промелькнул высокий парень, и как только он ушел, она превратилась в незнакомую мне женщину с ребенком и большими серьгами-кольцами. И странное, совершенно мимолетное ощущение пробежалось по моему телу. Ностальгия? Тоска? Трепет? Все вместе? Наверное, я уже никогда не узнаю. — Таня? — нежный голос заставил меня очнуться. Яна слегка тревожно помотрела своими зелеными, почти сверкающими глазами. Посмотрела и кратко сжала мою руку. Я сжала ее в ответ. — Я люблю тебя, — я сказала это так искренне, как искренен январский снег. А Яна хлопнула светлыми ресницами и нежно зарумянилась. — И я тебя. Очень, — ее глаза мило сощурились. Яна улыбнулась так ярко и безмятежно. На ее зубах не было сколов.