Радиоволны

      — Доброе утро. Будь так любезен и не забудь, что сегодня ты должен быть около нашего дома ровно через сорок минут.       Это явно не то, что мне хочется слышать в единственный свой выходной: морщусь, как от мигрени, а затем крепко жмурюсь в попытках проснуться. Получается с переменным успехом, где бодрствование явно в итоге проигрывает глубокому сну, из лап которого меня столь отчаянно пытаются вырвать звонком и звенящим в мозгу голосом по ту сторону трубки.       Я очень люблю своего младшего брата, клянусь. Если быть откровенным, то я его обожаю сильнее, чем многое в этой Вселенной — он у меня действительно золотой человек, равных которому, в общем-то, нет. Но вот это его приложение, которое несколько лет видимой тенью шуршит следом за ним, сделав перерыв лишь разок — на полгода... я порой ненавижу. Так глубоко и отчаянно, как может один человек ненавидеть другого: порой я представляю себе, что отчаянно бью его мокрыми тряпками прямо по заднице, а он умоляет меня остановиться и обещает, что больше не будет ни будить меня в единственный мой выходной, ни звать меня своим лучшим другом. Этим воскресным не жизнерадостным утром я официально отказываюсь от этого титула — он мне нахрен не сдался, если наша дружба построена лишь на насилии.       — Ты снова уснул?! — восклицает мне в трубку Чонгук, и я бы многое отдал сейчас за то, чтобы его дурацкая рожа не мерещилась мне во время дрёмы, но именно это случается.       Он не оставляет мне выбора даже тогда, когда речь идёт о моём подсознании.       — Да не сплю я! — я сплю. Я делаю это последние дни настолько же редко, насколько вообще выхожу на свет божий: Хосок, черти б побрали этого парня, приложил все усилия, чтобы я без перерывов батрачил и выживал за счёт кофеина и таурина в крикливых жестяных банках. Если я вдруг случайно скончаюсь в двадцать шесть лет от сердечного приступа, то нужно будет обставить всё так, чтобы его совесть жрала до конца дней, а там уже я его в Аду повстречаю и не дам спокойной загробной жизни, серьёзно.       — Юнги, ты же помнишь о том, как сильно Тэхён хотел щенка померанца? — я не знаю, как именно звучал мой голос секундой назад, но теперь Чонгук ощущается мне осторожным: словно бы тщательно подбирает слова и всеми силами молится, чтобы я дистанционно его не убил.       — Да, я помню, — сажусь на кровати. Смотрю на часы: время десять утра. Я спал всего три часа, и мой организм сейчас просто отказывается принимать любую позицию, кроме как горизонтальную, ясно? Но я люблю своего младшего брата — он у меня самый лучший на свете. И его шуршащую тень тоже очень люблю — так что, вздохнув, я спускаю босые ступни на ледяной пол и морщусь.       — И ты помнишь о том, что ты согласился нас отвезти сегодня в питомник? — продолжает в трубке Чонгук осторожничать.       — Да, — хриплю, проклиная свой акт альтруизма месячной давности. И Хосока, который решил завалить меня кучей новых контрактов, от которых я не могу отказаться из жадности. — Я помню, Чон. И я буду у вашего дома в десять сорок.       — Ты уверен? Потому что сейчас десять пятнадцать.       — Если я сказал тебе, что буду, значит, я буду, — вешаю трубку и кладу сотовый рядом с собой, пытаясь собрать себя в кучу. До квартиры Чонгука ехать всего ничего, так что даже успею быстро принять утренний душ, а вот позавтракать уже не смогу — хоть потому, что мне кусок в горло не лезет. Не привык я к тому, чтобы завтракать раньше полудня: обычно так происходит, что все мои завтраки остальная часть человечества называет обедом.       Однако сюрпризы этого утра решают меня доконать окончательно: не успеваю я вытереться (сверяюсь с часами: десять двадцать утра, и мне выезжать через пять минут ровно), как кто-то звонит в дверь. Как был — повязав полотенце на бёдрах, — шлёпаю к ней, рискую открыть, не глядя в глазок.       Открываю.       Смотрю с пару секунд на того, кто замер у меня на пороге.       И закрываю. Для достоверности добавляю засов. На полном серьёзе планирую звонить Чонгуку с целью уведомить, что я опоздаю или не приеду вообще, так как оказался в заложниках в собственном доме.       — Да ладно! — ноет исчадие Ада из-за двери, а потому звучит приглушённо. — Хён, ты серьёзно сейчас? Пусти меня, мать твою!       — Я не хочу тебя видеть, — говорю ему честно. — Не утром своего выходного. Катись к чёрту, Хосок, я серьёзно.       — Поплыл? Вообще-то мы договорились с тобой, что я тоже поеду выбирать Тэхёну щенка! Нам выезжать через две минуты, хён, а ты всё ещё голый! И тощий! Неужели тот зал, в который я тебя записал, не даёт результатов?!

      Мы договаривались?..

      Напрягаю извилины.       ...В квартире Чонгука с Тэхёном достаточно шумно, чтобы мне не казалось, что тут наступил полный бедлам, однако при этом — чертовски уютно, что не могу не признать, глядя на эту возню с вершины дивана и с зажатой банкой пива в руке. Хосок снова здесь — теперь, когда Чонгука не жрёт изнутри чувство всепоглощающей ревности, мой адский менеджер вхож в этот дом на тех же правах, что и я. Не могу сказать, что мне это очень не нравится: сильно совру, если скажу, что я ненавижу Хосока так сильно, как стремлюсь показать. Потому что как друг он потрясающий — очень заботливый, бесконечно душевный и словно бы вышел со страниц глупых фанфиков об идеальном мужчине. У него даже есть золотистый ретривер с отвратительной кличкой, которую может понять отнюдь не каждый — и это уже абсолютно другая история.       Суть, собственно, в том, что сегодня здесь собрались и Хосок, и Чонвон, и даже собака Хосока — носится по гостиной вместе с Чонгуком, который ещё недавно ловил на неё дикие триггеры. Хосок и Чонвон наблюдают за этим, громко смеются и спорят о всякой низменной глупости — обстановка домашняя, одна из многих таких посиделок, которые у нас часто случаются с тех самых пор, как Тэхён и Чонгук снова сошлись. И когда я успеваю по времени. И всегда — неизменно — занимаю эту позицию: наблюдаю лениво, в такой суматохе понимаю по непонятной причине, что заряжаюсь. Вот такой парадокс моей утомительной жизни: бесконечно стремясь к одиночеству, ощущаю себя внезапно живым в тесной комнате, наполненной смехом и возгласами.       Второй парадокс моей утомительной жизни заключается в том, что, смотря на Хосока, я неожиданно чувствую, как сильно он подходит тому, что сейчас нас всех окружает. Как гармонично вписался в эту картину моего мироздания, вшился в неё разноцветными яркими нитками, стал частью не только рабочей рутины, но и повседневности. Вот он сидит в полумраке гостиной квартиры моего младшего брата и лучшего друга, а блики проектора звёздного неба на его коже играют мазками, расползаются цветастыми кляксами по щекам, губам, шее и пальцам — и понимаю, что не только я ощущаю себя внезапно живым.       Странное моё наблюдение, в какой-то там степени весьма любопытное: мой горе-менеджер — это самый живой человек на планете, однако при всём этом знании в эту минуту мне отчётливо думается, что по-настоящему Чон Хосок живёт вот в такие моменты. Совсем, как я сам.       А Тэхён, какое-то время назад севший рядом со мной, вдруг негромко смеётся. А когда я к нему поворачиваюсь, не успев даже вопроса задать, то лихо подмигивает и произносит негромко:       — Либо я слишком зрячий, либо все вокруг безбожно слепы.       — О чём это ты? — хмурюсь и настораживаюсь. Чувствую вдруг, как мой младший братишка внезапно оказался прямо перед моими границами и совсем беззастенчиво трогает их сильным нажатием. Не знаю, как реагировать: Тэхёну я как себе доверяю, однако не могу не напрячься — он так неожиданно и так честно и искренне смотрит на меня прямо в упор, что ощущаю себя абсолютно нагим в свете софитов.       — О том, как ты на него смотришь, конечно же, — произносит он. Вот так, прямо в лоб — и я цепенею. Мой мозг выдает ошибку системную, я теряюсь, совершенно не знаю, что можно ответить на столь очевидную глупость. Хорошо, что не сделал глоток в этот момент: подавился бы всенепременно. А потому только хрущу пивной банкой в руке с ноткой невроза и задаю встречный вопрос, абсурдный во всём звучании:       — На кого?       — На Хосока, конечно, — улыбка Тэхёна становится хитрой. А мне вдруг душно становится: ощущаю себя очень уставшим, хочу скрыться в тени, отключить телефон, не выходить на связь с кем-либо примерную вечность. И рыкнуть хочется злобно — и на кого, казалось бы! — на любимого младшего брата. На одну из главнейших своих ценностей жизни — он у меня идёт в топе самого важного сразу после сна в десять часов.       — Исключено, — отрезаю. И он, руки подняв в жесте защитном, сворачивает наш диалог, даже не ведая, что у меня в голове все демоны-мысли взрываются разом.       Я? Смотрю на Хосока? На громкого парня, который меня раздражает девяносто процентов моей рабочей рутины? На гиперактивную занозу в моей костлявой заднице, которая постоянно суёт свой маленький нос во все сферы моей повседневности? Я же с ума не сошёл, верно ведь? Я же не..?       Я же?..       Я?..       — Ты обещал мне щенка! — голос Тэхёна разрезает пространство. Чонгук, не заметивший моего слома личности, прекращает бесиловку с золотистым ретривером и смотрит на своего муженька. А Тэхён, скрестив руки, продолжает гнуть свою линию: — Померанского шпица!       — Давай купим, идёт, — на них смотреть тошно: веет здоровой любовью и постоянной сладостью самой сильной в жизни любви.       (Чем-то, что неведомо мне).       — Когда?       — Через месяц? Мне как раз будет, с чего отложить.       — Я хочу, чтобы это событие было сопряжено с каждым из вас! — мой младший брат в ладоши хлопает радостно и смотрит на всех собравшихся в комнате. — Давайте поедем все вместе?       — Я не смогу, — вздыхает Чонвон, покачав головой, — У меня через месяц поездка от универа. Простите, ребята.       — А я смогу! — кивает Хосок, и я стону мысленно: конечно, он может. Он всегда за любую движуху.       — У меня тачка в ремонте, — напоминает Чонгук.       И в этот момент каждый из них в невероятной синхронности упирается взглядом... в меня.       — Я отвезу, — громко вздыхаю.       — Ты лучший, хён!       — Спасибо, хён!       — Юнги-я, я знал, что ты не откажешь!       ...Мы договаривались.       С видом великомученика открываю дверь снова. Хосок стоит на пороге: сияющий, радостный и до абсолютного выспавшийся. Будь проклят мир, который создан для жаворонков — я абсолютно уверен, что мне нужны материальные выплаты из-за того, что я каждый раз совершаю по подвигу, когда вынужден в очередной раз подстраиваться под режим жизни социума.       Смотрю на своего адского менеджера.       — Доброе утро, — мягко улыбается он.       Ощущаю, как сердце совершает кульбит где-то в груди.       Но это уже абсолютно другая история.