В твоей власти

Был ли Ёриичи Цугикуни необыкновенным? Я украдкой взглянула на него. Он неспешно шел впереди; его длинные волосы, свидетельствующие о боевых подвигах, слегка колыхались на ветру. Мой отец вряд ли бы назвал его необыкновенным. Скорее — бродячим ронином, у которого нет ни господина, ни цели. Для многих нет ничего хуже неприкаянного воина: такому нигде не рады, и он ни на что не годен. Может только вызвать сочувствие, раз господин его мертв, а он вынужден скитаться от безделья. При этом мой отец не имел отношения ни к воинам, ни к самураям. Он был обычным простолюдином, который зарабатывал на жизнь тем, что вытачивал кукол из дерева. Иногда он мог смастерить телегу на заказ или сделать бочку — и так плотно ее сколотить, что капля воды не просочится. Весь наш дом был полон самодельной утвари, упрощающей жизнь женщине. Отец мастерски управлялся с бруском дерева: под его резцом на свет появлялись настоящие искусные изделия. Я до сих пор отчетливо помнила, как он, согнувшись над верстаком, извлекал зверушек и куколок из деревянных чурок. В свою мастерскую он не жаловал посетителей, но маленькую меня всегда впускал поиграться. Так я и сидела у него в ногах, строя из опилок замки. Воспоминание многому меня научило. Всем нужны такие картинки из прошлого. Пускай мы не можем их толком объяснить, но они значат очень много. Говорят, мы вообще живем для того, чтобы наполнять картинки из прошлого нашим собственным смыслом. — Нашим смыслом, — прошептала я, выпуская колечко пара изо рта. Сегодня как никогда прежде я задумалась о хрупкости жизни. Ёриичи обернулся и вопросительно взглянул на меня. Я смущенно помотала головой: мол, ничего такого, на что стоило обратить внимание. Он молча кивнул и продолжил путь, ведя меня за собой, словно знал, где я живу, хоть ни разу не бывал у меня дома. А еще отец умел делать новомодные механические игрушки и продавать их в другие провинции. В нашей деревне мало кто мог позволить себе такое баловство. Здешние детишки играли чем угодно, хоть камышом у реки. Они бегали друг за другом, чумазые и счастливые, и хлестали этим камышом по спинам, пока в воздухе летали бурые хлопья, похожие на сажу из очага. Отец делал поделки с особой любовью. В детстве у меня было полно игрушек, и местная ребятня всегда завидовала. Моя щедрая душа не могла позволить, чтобы кто-то обижался, а потому я дарила их другим, чтобы играть вместе. А дети, получив невиданный подарок, сразу же забывали про меня. Тогда я поняла простую вещь: без игрушек им нет никакого дела до меня. Я стала играть особняком. Детская лесть и желание заполучить заветное стали видны мне и во взрослых чертах. Люди не поменялись, увеличилось лишь мое настороженное отношение к ним. Но Ёриичи был не таким. Он необыкновенный, это точно. Отца давно уже не было в живых, его наставлений я больше не услышу. Но я просто знала: безродный мечник, спасший меня от демона, был особенным. Очень статным, высоким и не похожим ни на кого другого. Скрытые вибрации, исходящие от него, звучали невероятно — как мелодика запредельного волшебства, одновременно печальная и упоительная. Возможности сравнить его с кем-то другим не было, разве что с чем-то большим, чем принято. Он был надежен, как гора, мягок, как животворящая вода, и талантлив, как сами боги. Такой человек не может быть обычным, его рождение предопределено высшими силами. Словно сама Аматэрасу благословила его появление на свет и поцеловала в висок, даруя божественную силу. Мой восхищенный взгляд то и дело возвращался к нему: скользил по волосам, широким плечам, старому кимоно и ногам. Невозможно отвести глаз. Его движения были так же совершенны, как и он сам. Мы молча шли через бамбуковый пролесок, уютно скрипя снегом. Деревья возносили вершины прямо в небо, с которого медленно валили крупные белые хлопья. Все вокруг казалось контрастным — невероятно зеленым и невероятно белым. Звуки растворились в окружающем безмолвии, легла оцепеняющая тишина. Остро пахло талой водой, мокрым деревом и — отчего-то — солнцем. Может, так пах Ёриичи? Снег застилал видимость. Невозмутимое молочное марево окружало нас. Снег лип к волосам, к ресницам и подтаявшими каплями стекал по лицу. Мои пальцы ног уже посинели в гэта, но внутри все еще горел огонь страха и растерянности, а потому внешний холод только и мог, что пощипывать щеки, оставаясь чем-то отдаленным. Бамбуковый лес, защитник от злых духов, надежно хранил наше присутствие в своих владениях. Проносящийся иногда стылый ветер заставлял стебли петь; этот лесной хор дарил ощущение спокойствия и умиротворенности, позволяя почувствовать единство с миром. Но теперь это казалось чем-то ненастоящим. Потому что никакой лес не в состоянии уберечь от демонов. От демона меня спас он, Ёриичи. И удивительное спокойствие, поселившееся в сердце, было обретено благодаря ему. Мои губы продолжали безмолвно двигаться, шепча неразборчивые слова, а замерзшие пальцы — теребить рукав кимоно, пытаясь высечь искру. Так проявлялись нервные последствия после встречи с самим ужасом ночи. Постепенно светлело: ночь сбрасывала покров и устремлялась навстречу рассвету, желая раствориться окончательно. Зато тени становились гуще — они стайками птиц сбивались в закромах, проступая сквозь марево тумана и снега. — Мой дом за речкой, Ёриичи-сан. Как только перейдем мост, вы увидите его, — это были мои первые осознанные слова, обращенные к нему. Голос обрел силу, страх больше не сжимал горло и не сдавливал сердце. — Спасибо вам. — Твоя благодарность уже намного превысила то, что я сделал, — отозвался он непринужденно. — Нет! Моих слов никогда не будет достаточно! — почти возмущенно воскликнула я, забегая вперед и останавливаясь перед ним. Мужчина замер, разглядывая меня темными глазами на гармоничном, правильном лице. У него были удивительные глаза под изогнутыми бровями. Почему я вдруг стала замечать их красоту? Раньше мне не доводилось обращать внимание на подобные мелочи. Но сейчас этот взгляд был настолько пристальным, будто мог заглянуть за внешний покров, в самую сердцевину, и узнать все о моей душе без прикосновений. Он касался лишь взглядом — единственное прикосновение, позволительное по отношению к незамужней девушке. Смертоносная катана, висящая сбоку, свидетельствовала о недавнем кровавом событии. Наверняка сталь еще хранила крик испуганного демона, истлевшего на острие клинка. — Мы выпьем чай и что-нибудь съедим, не оставляйте меня одну, пожалуйста! Я... я не могу оставаться там одна, — напористо попросила я, рассматривая его руки, вдруг всецело меня заинтересовавшие. Эти руки заслуживали ласки и поцелуев. Я мотнула головой, выбрасывая нескромные, горячечные мысли. — Побудьте со мной еще немного. Он вежливо кивнул, терпеливо ожидая. Отойдя в сторону, я снова позволила ему вести нас за собой, протаптывая путь к безопасности. Я старалась держаться как можно ближе к нему, разве что на пятки не наступала. Мы вышли за границу леса и вступили на бревенчатый мостик над речушкой с галечными берегами. Сквозь хрустально чистую воду виднелись отполированные камни и сухие корни. — Вот мой дом! — радостно указала я, идя вровень с Ёриичи и невольно прижимаясь плечом к его плечу. — Я знаю, — мягко ответил он, заставив меня вновь смутиться своей несдержанности. — Будь аккуратной. Его рука деликатно поддержала меня за локоть, не дав споткнуться на сходе с моста. В крошечной деревне еще молчали петухи, и в окошках не горело зарево очагов — обыденный ритм жизни еще не вошел в привычное русло. Мой дом стоял на склоне холма, на открытой прогалине; его зеленая черепичная крыша почти сливалась с фоном заснеженных сосен. Наверняка Ёриичи устал. С этой мыслью я отворила перед ним калитку, приглашая во внутренний дворик. Снег уже присыпал дорожку из мелкого камня, курятник и вязанки дров под навесом. Дом встретил нас гулкой тишиной и холодом. Нужно было скорее развести огонь. Я пригласила Ёриичи войти, показывая, где оставить обувь и — по возможности — катану. Как мечник, он знал, что входить в дом с оружием — вопиющее оскорбление. Я предложила ему теплое кимоно на подкладке, чтобы не околеть, пока прогреются стены, но он тактично отказался, предложив взамен помощь по хозяйству. Я удивленно хлопала глазами и краснела до мочек ушей, уговаривая его не беспокоиться. Он — мой гость и спаситель, и теперь настал мой черед быть заботливой. Женская интуиция, дремавшая доселе крепким сном, шептала, что этот человек очень одинок и нуждается в тепле. Он позволил мне ухаживать за собой, доброжелательно улыбнувшись краешком губ. Этого мгновения хватило, чтобы в моей душе начались необратимые изменения. Сердце замерло, а затем застучало с небывалым рвением. Слышал ли он этот ритм? Почему он обладал такой необъяснимой властью над моими чувствами? Ёриичи сдержанно опустился на колени у очага. Ровная спина, прямые плечи — он замер, подобно нерушимому изваянию, ставшему доказательством того, что боги живут среди нас. Даже в этой смиренной позе он казался слишком величественным для тесной комнаты. Слишком невероятным для меня. Обычно вещи наполняют жилище смыслом, но именно его присутствие озарило все мое блеклое существование. Как он смог за краткий миг стать столь важным? Раньше я жила в замкнутом мирке, пределы которого ограничивались стенами дома и воображением. Но появление Ёриичи раздвинуло границы, открыло нечто новое и — впервые в жизни — выпустило меня на волю. — Я сейчас все сделаю, подождите немного, Ёриичи... — суматошно уговаривала я, бегая по дому взад-вперед и ловя на себе его любопытствующий взгляд. Я хотела сделать для него все: угодить, заслужить похвалу. Так женщина стремится завладеть вниманием мужчины. Мне хотелось, чтобы он задержался здесь как можно дольше, чтобы мы смогли узнать друг друга. — Амари, можно спросить? — вдруг произнес Ёриичи, пока я, наполнив чугунный чайник ледяной водой, подвешивала его к крючку над очагом. Как и полагалось, гость занял свое место — кяку, внимательно наблюдая за моими действиями: как я подкладываю сухие поленья и аккуратно разжигаю пламя в ирори. Я замечала, как его пальцы, сложенные на коленях, невольно двигались в такт моим движениям, словно он порывался помочь, но его сдерживали мои просьбы отдыхать. Пузатые бока чайника заблестели в отблесках разгорающегося пламени; капельки воды тут же испарились, оставив лишь слой сажи на дне. — Конечно, вы можете спрашивать о чем угодно, Ёриичи-сан! — закивала я, словно болванчик, протирая от копоти вырезанную отцом деревянную рыбку на крючке — символ удачи. Рыба означала воду, а вода всегда тушила пожар. — Ты живешь одна? Не подумай ничего предосудительного, просто я беспокоюсь за твое благополучие, — все так же мягко поинтересовался он. Языки пламени танцевали на его бледном лице, сливаясь с очертаниями метки на виске. В глазах мужчины отражались искры и неподдельное, глубокое внимание. Наверняка в этой темной глубине отражалась и я, но не могла этого разглядеть. Его забота была безграничной, как и очарование его низкого голоса. Я с трудом сглотнула, подавляя дрожь. Не стоило выдавать волнение так запросто — он мог подумать обо мне плохо. — Да, я живу одна и уже привыкла. Многие удивляются такому укладу, но я не жалуюсь. Ведь с судьбой спорить не полагается, — искренне поделилась я, улыбкой скрывая неловкость и тоску одиночества. Ёриичи устремил на меня взор — такой же прямой и открытый, как в момент моего спасения. Я не могла понять, о чем он думал, но знала: его мысли касались чего-то недоступного мне, они разительно отличались от дум обычных людей. Почему он так смотрел? Я сказала что-то не то? Или как-то не так? — Расскажи, — попросил Ёриичи, немного наклоняясь вперед для доверительности. — Моя жизнь не такая занимательная, как кажется, — легкомысленно отмахнулась я, опешив от его предложения. Неужели ему вправду хотелось узнать больше? Моя жизнь скучна и однообразна. Что может знать лягушка о величии моря, сидя в колодце? — Я так не думаю, — настаивал Ёриичи. — На моем пути встречались разные люди, и у каждого есть своя история. Каждая жизнь уникальна. Я склонила голову, пока руки по привычке устанавливали решетку над огнем и подготавливали все для чаепития. — Так сложилось, что я стала поздним ребенком и долгожданным подарком свыше. Представляете, как родители обрадовались? — я поделилась с ним улыбкой, и выразительность его глаз стала мне ответом. — А сколько было пролито слез и преподнесено подношений богам... Меня растили с особой любовью: не позволяли долго гулять или заниматься тяжким трудом. Меня оберегали. Такая чрезмерная опека сделала меня зависимой — ведь сама я ничего не умела. Я прервала рассказ и выскочила на улицу к погребку, где лежала свежая, слегка промерзшая рыба. Очистив и промыв две тушки, я внесла их в дом, где тепло от очага уже постепенно расползалось по комнатам. Вот и первый петух проснулся, ознаменовав кукареканьем утро. Его окрик подхватили пробудившиеся дикие птицы и, радостно щебеча, унесли с собой в вышину неба, где их уже не достать. Ёриичи терпеливо дожидался моего возвращения, помешивая щипцами в золе. От такого уютного, домашнего вида мечника странно кольнуло в груди. Он поднял голову и отложил щипцы, полностью сосредотачиваясь на мне. Его интерес продиктован любезностью, а вовсе не тем, что я себе наивно напридумывала, подпитываясь романтическими грезами. Я не должна заблуждаться. Он уйдет и останутся только воспоминания. — Когда моего отца не стало, жить стало туго. Некоторые вещи, которым он должен был меня научить, но не успел, стали настоящим испытанием. Я всему обучалась через ошибки; опыт стал моим вторым учителем, — сказав это, я замолчала, взвешивая каждое слово и неторопливо обжаривая рыбу на решетке. — Вместе с обычными делами по хозяйству я продолжала мастерить механические фигурки, но столкнулась с главным врагом. Внешний мир мужчин жесток: он не принимает женщину в свою обитель и не позволяет ей задавать тон. Чтобы приспособиться, я стала мужчиной и начала продавать изделия под чужим именем. И случилось чудо! Меня стали признавать, а вещи — покупать. Странные вы, мужчины: пренебрегаете всем женским, но с готовностью берете то, что сделано женщиной под мужской личиной. — Все эти изделия смастерил твой отец? — спросил Ёриичи, обведя рукой комнату, где тут и там были расставлены замысловатые механизмы: от вечного маятника на столике до резных шкатулок и зверушек. Дом выглядел как пристанище редких вещиц, привезенных издалека. — У него был талант. Тебе он тоже передался. Последние слова прозвучали как утверждение. Он продолжил: — Женскими руками был рожден и воспитан этот мир. Просто мы, мужчины, не хотим признавать очевидного, считая себя единственными вершителями. Я приношу извинения за подобные суждения. И Ёриичи, исполненный незримого достоинства и жизненной энергии, на моих глазах низко склонил голову. Его движения были так выверены и изысканны, а слова — так деликатны, что я вновь изумилась. Нет, он не просто безродный ронин, которым хотел казаться. Он — воплощение подлинного совершенства. Между нами повисло молчание; только огонь в очаге потрескивал, словно какое-то ночное насекомое. — Ёриичи-сан, вы особенный, — призналась я, не в силах сдержать поток чувств, теснившийся в груди. — Я должна сделать что-то для вас. — Я такой же, как все, ничем не примечательный скиталец, — скромно отозвался он. — Не стоит думать обо мне иначе. Сегодня мне удалось спасти тебя, а завтра не удастся спасти других. — От одного человека зависит немногое. Не корите себя, ведь мы — всего лишь крошечные песчинки в беспредельном течении времени, — я ласково улыбнулась ему, понимая, что не смогу переубедить его, но могу попытаться утешить. Речная рыба на шпажках давно приготовилась. Аппетитный запах дразнил пустой желудок, но сейчас это меня не заботило. Ёриичи посмотрел на меня так пристально, что я застыла, словно соляной столб. — Я сказала что-то не так? — робко спросила я, не отрывая глаз от Ёриичи. Казалось, он, сидя у горячего очага, мог поведать все тайны человечества. — Нет, все верно. Просто я вспомнил свои слова... и своего брата. Я сняла с решетки первую порцию рыбы и с поклоном протянула ему. Ёриичи принял угощение и, по традиции, коснулся тарелкой лба в знак благодарности. Окна и сёдзи были плотно закрыты, но откуда взялся этот юркий сквозняк? Порыв поиграл с дымом, закружился и тронул серьги-ханафуда Ёриичи, лизнув холодом нашу кожу. Остро ощутилось присутствие кого-то третьего — того, кого сюда не приглашали. Ёриичи тоже это почувствовал: между его бровей прорезалась тонкая морщинка. В глубине его глаз затаилась тоска, в поникших плечах — сожаление. Любое его движение оставляло след невыразимой печали. Тяжкий груз лежал на его судьбе. «Нельзя бороться с судьбой — она предопределена», — всегда говорила мать. И Ёриичи не боролся, он смиренно принял все уготованное. Его одиночество казалось чистым и несокрушимым — я не могла найти в нем ни единой лазейки. — У меня не было ни братьев, ни сестер. Я не знаю, каково это — жить в связке с кем-то. Наверное, я многое упустила. — Мой брат — близнец. Мы родились в один день, под одной звездой. А ты была единственной и очень любимой в семье. Разные пути, но одна жизнь на всех. — О!.. — выдохнула я, представляя рядом точную копию Ёриичи. Но в этой истории чувствовалось нечто темное, и я не стала тревожить его расспросами. Он был моим гостем, а не узником. — Иметь вторую половинку — редкое счастье. Ёриичи-сан... Он повернулся ко мне. При виде бесстрастного спокойствия в его глазах — спокойствия опытного воина — у меня перехватило дыхание. Он сам был символом суровой красоты и возмездия. Истинным порождением иного мира, выходящего за пределы понимания. Все тленно, и его великое мастерство со временем тоже могло кануть в забытье. Что я могла сделать для него? — Ёриичи-сан, — повторила я увереннее, набрав в грудь воздуха для смелости. — Меня посетила странная идея. В ней — все мое мастерство и вся моя благодарность. Ёриичи замер, внимая каждому слову. — Вряд ли кто-то прежде осмеливался делать вам подобное предложение, особенно девушка. Оно может показаться... неуместным. Я хочу смастерить куклу, которая смогла бы вместить ваше умение владеть катаной. Это будет кропотливая работа, возможно, на годы. Я вложу в нее весь опыт и упорство, чтобы добиться сходства. Вы должны жить вечно, Ёриичи-сан. Как бы ни была хрупка жизнь и как бы ни был превратен этот мир. После того как я выложила предложение как на духу, я почувствовала воодушевление. Мои глаза загорелись, тело разгорячилось, а пальцы подрагивали от нетерпения, отбивая никому не известный ритм и прощупывая невидимые нити созидания. Хотелось немедленно приступить к задуманному, чтобы запечатлеть его тонкие аристократические черты на века! То, к чему можно прикоснуться, — непостоянно, все имеет свойство увядать, но его образ будет существовать невзирая на законы беспощадного времени. Он станет символом непобедимости, над которым ничто не властно. — Тебе это по силам? Ёриичи моргнул; в расширенных глазах промелькнуло замешательство. Он впервые выглядел смущенным и ошеломленным. Я поспешно отвела взгляд, стараясь сохранить самообладание и незаметно проведя языком по пересохшим губам. Вкус рыбы сменился жаждой. — Да, я могу сделать набросок, но сначала надо снять мерки вашего тела. Пропорции. Мне необходимо будет выучить все ваши техники — все, что вы знаете, должно стать и моим достоянием. Если позволите. — Я подползла к нему на коленях, заговорщически понизив голос, словно кто-то еще в комнате мог нас подслушать. Перед таким напором он просто обязан был согласиться. — Твои руки способны на подобное. Это ценный дар. Я вижу в тебе страсть к своему делу, — переняв мою манеру шептать, Ёриичи приблизился, пристально вглядываясь в мое лицо. Его доверие возросло. — Это всего лишь руки, господин. — Я рассматривала светлые и темные пятнышки в его обворожительных глазах, скользя взглядом к губам, чья мягкая линия вторила глубине его голоса. Сердце начало отбивать сумасшедший ритм. В своем энтузиазме я совсем забыла о гостеприимстве. Свист чайника вывел меня из оцепенения. Пошуршав плотными хакама, я залила кипятком заварник с чаем. — Но мне стыдно, что я буду обременять тебя, — его голос был спокоен и лишь немного печален. — Вы спасли мне жизнь. И целой жизни не хватит, чтобы отплатить вам. Перестаньте так говорить. — Говорить как? — Будто вы недостойны хорошего. Будто вы помеха или лишний. Для меня вы никогда не будете ни тем, ни другим. Ёриичи. — Некто считает меня чудовищем. — Ёриичи наградил меня улыбкой, полной горькой печали. — Кто?! Я вырву ему волосы и укорочу язык! — Я разъярилась, словно дикая кошка, задыхаясь от несправедливости. Решимость во мне граничила с истинной угрозой. Величавое спокойствие мечника не пошатнулось от моих возмущений; он остался непоколебим, как тихие воды. Поддавшись безрассудству, я схватила его за руки, ощущая тепло и шершавость натренированных ладоней. Завороженная, я перевернула их кверху и стала проводить кончиками пальцев по линиям предначертания и мозолям — следам застарелой боли и мастерства. Эти руки были способны спасать, а нет дара ценнее. Мне хотелось прижать их к лицу и никогда не отпускать. Но разве можно удержать вольную птицу? — Вы особенный, — прошептала я от самого сердца. — А ты впечатлительная. Ёриичи впервые потупился, чтобы скрыть смущение, и уткнулся взглядом в наши соединенные руки. Чтобы он не видел мою растерянность, я подняла его ладони к лицу и поцеловала, наглядно показывая, насколько он стал мне важен. Его взгляд наполнился иным светом — прежде никто так на меня не смотрел. Затем его рука расслабилась, большой палец коснулся моей щеки, а в улыбке сплелись нежность и боль. На правой щеке прорезалась трогательная ямочка. Оглушенная этой красотой, я замерла. Время остановилось, превратив все вокруг в неподвижный пейзаж на вышивке. — В своей жизни я не смог совершить ничего достойного. Так, может, эта кукла сумеет? Тогда повелевай мной, как пожелаешь, ради ее создания. Ёриичи вновь отказывался от похвалы, но принимал мое дерзкое предложение. Его судьба оставалась для меня загадкой. Мы находились во власти могущественных стихий и могли лишь следовать предначертанным путем. Мама всегда говорила: нет света без тени, а жизни — без смерти. Это равновесие инь и ян, круговорот, который неизменен. Ёриичи же шел своей тропой, с которой нельзя свернуть. Его дар был одновременно и благословением, и наказанием: получив его, он явно лишился чего-то важного взамен. — Если вы не против... для начала вы должны раздеться, — попросила я, извиняюще глядя на него. Внутри бушевал океан, приручить который было уже невозможно. — Тогда сперва я должен обмыться. Не хочу, чтобы от меня разило — я долго был в пути, — уверенно произнес он, поднимаясь. Я лишь беззвучно открывала и закрывала рот, пытаясь донести, что вода в колодце ледяная. Но он был твердо намерен действовать. Неужели я стала столь заразительно убедительной? Я посмотрела на свои руки, которыми только что касалась его. Пальцы мелко дрожали. Было ли это томительное предвкушение или страх увидеть его обнаженным? А может, все разом? Бесстыдница. Зато о ночном демоне, напугавшем до полусмерти, я благополучно позабыла. Подорвавшись на ноги, я тут же комично завалилась набок, запутавшись в широких одеждах. Мало того что бесстыдница, так еще и неуклюжая. Хорошо, что он не видел этого позора. Я была так взбудоражена общением с Ёриичи, что перестала узнавать саму себя. Не совершаю ли я ошибку? Не буду ли потом сожалеть? Но некогда ломать голову над бессмысленными вопросами — они лишь заставляют ходить по кругу. Я решила помочь ему и не отступлюсь, иначе возненавижу себя. Я совершаю благое дело — повторяла я как мантру. Я резко хлопнула себя по щекам, приводя чувства в порядок. Как-то раз, перепив саке, я ощутила, что лицо онемело, словно превратившись в вяленую рыбу. Сейчас было нечто похожее, вот только голова хмелела совсем не от выпивки... В комнате, где я проводила большую часть дня, а то и ночи, царил беспорядок. Бесстыдница, неуклюжая, а теперь еще и неряха — сколько нового я сегодня о себе узнала. Я шустро собрала разбросанные впопыхах листы, сухую тушь и инструменты для точных измерений. Все, что оставил отец, и то, что я придумала сама, легло аккуратной стопкой. Старые наброски и чертежи я отправила в угол — они лишь занимали место. Сколько же деталей придется измерить и отрисовать! Внутренний механизм должен быть подвижным и вечным, состоящим из сотен мелких частей, работающих слаженно. Придется использовать лучшие шарниры, шестеренки... А материал? У меня были заготовки из бамбука, но этого мало! Нужно гораздо больше. Придется просить о помощи, чтобы срубить еще пару стволов и... — Амари? — раздался голос за спиной. Вкрай взбудораженная, я обернулась, и мой внутренний пожар потушила его исключительная безмятежность. И тело, почти обнаженное, окропленное каплями воды. Ёриичи стоял в дверном проеме с вещами в руках, ожидая указаний, а я просто взирала на него с неприкрытым восхищением. Как нечто столь совершенное можно передать в жалкой копии? Времена идолов и раскрашенных фигур святых еще не настали или уже прошли — ни один монумент не был бы достоин его. Он родился либо слишком рано, либо слишком поздно. И как же мне повезло существовать с ним в одно мгновение! Нельзя позволить его красоте кануть в зыбкости прошлого, пока есть шанс подарить ее будущему. — Пройдите сюда, Ёриичи-сан, — тоненьким голосом проговорила я, справившись с первым порывом восторга и указывая на центр комнаты. Он лишил меня покоя. Как мне теперь вернуть былое равнодушие к мужчинам? Тем временем Ёриичи аккуратно сложил одежду и встал на указанное место, готовый исполнять любые просьбы. Я обошла вокруг него, изучая каждую линию — все то, что представляло ценность для моей работы. Могла ли я коснуться его снова? Встав у него за спиной, я робко протянула руку, собрала его волосы в жгут и провела кончиками пальцев невидимую полосу вниз вдоль позвоночника. Его кожа была прохладной и влажной, пахнущей свежестью. — Так нормально? — как бы между прочим уточнила я, стесняясь своего откровенного созерцания. — Все хорошо, продолжай, — приглушенно ответил Ёриичи, выпуская долгий выдох. Мне было в новинку так близко изучать мужское тело. Скользить ладонями по косым мышцам живота, подниматься выше к груди и плечам. Ощупывать каждую жилку, видеть, как его кожа реагирует на мягкие касания — вздрагивает и льнет навстречу. Наверное, ему так же сильно не хватало этой ласки, как мне — возможности утолить любопытство. Хотелось прижаться пылающей щекой к его груди и насладиться звучанием сердца. Его ритм был безупречен, точен и предан самой жизни. Ёриичи — лучшее творение природы; его мускулы находились в той абсолютной гармонии, которой не достичь обычному человеку. Он был покрыт броней неуязвимости. Раньше я рассматривала эротические иллюстрации, пытаясь представить, как все устроено. Но никакая картинка не шла в сравнение с живым воплощением бога. Моя одержимость им набухала и ширилась, словно трава после непрерывных дождей. Он даже пах как луговые соцветия! Если Будде снизошло просветление под ветвями смоковницы, то для меня оно снизошло только что, подле Ёриичи. Озарение без высших помыслов и тонких духовных материй — скорее не святое видение, а первобытный зов тела. Простой, примитивный, голодный. Меня заполонила непомерная мощь, охватившая все существо чувственностью и вырвавшаяся наружу ослепительной вспышкой. Это было мгновение абсолютной веры в свои возможности. Мог ли Ёриичи испытывать вожделение ко мне? Мог ли он вообще чувствовать нечто подобное? Задаваясь этим вопросом, я несмело подняла глаза, встречаясь с его взглядом. И ничего. Он был опустошенным и печальным, как и прежде. Что же ранило его так безжалостно, что стерло все краски из глаз и клеймом безнадежности легло на душу? Уставший воин и измученный мужчина — вот кем он себя ощущал. И у меня не было лекарства от этой хвори. Напустив на себя вид, словно ничего не произошло, я отвернулась и принялась делать наброски, силясь сглотнуть горькую обиду. Сама виновата: окуталась ложными надеждами и поддалась грезам вне реальности. Эти беспокойные мысли — лишь мороки лисицы. — Амари, — позвал он внезапно. Я опустила голову еще ниже, поджав дрожащие губы. Что-то во мне обиженно взбрыкнулось. Пальцы так и норовили потянуться к мочке уха — привычка, помогающая успокоиться. — Посмотри на меня, — позвал он настойчиво, но голос донесся до меня словно сквозь плотный туман. Между нами повисло натянутое молчание. — Вы обрекли себя. И уже никогда не будете счастливым. Я сама не понимала, откуда взялось это откровение, — оно просто просилось наружу. Как он отреагирует на такую горькую истину? — Я не властен. Просто подчиняюсь воле, — признался Ёриичи, подходя чуть ближе. — Все, что я любил, было отобрано. Я не смог уберечь и сохранить. Теперь остался только путь, пройти по которому мне предрешено до самого конца. В одиночестве. — Вы особенный. Но это ваш дар и ваше проклятие, — продолжила я, закрыв глаза и содрогаясь от холода его судьбы. Слишком тяжело вынести такой груз в одиночку. Ёриичи подошел совсем впритык. Между нашими телами крепла связь, возникло желание соприкоснуться, вопреки обстоятельствам и злому року. Я неосознанно прижалась к нему теснее, словно пытаясь спрятаться от неизбежного. Чувствовать тепло и твердость его тела было истинным удовольствием, сродни ощущению невесомости над землей. Вот почему птицы любят небо. — Я не воспринимаю это как особенность или дар, тем более — как проклятие. Просто теперь я понял, что возле меня опасно. Прости, но я не могу ничего предложить тебе взамен, — его низкий голос приятно отзывался у самого уха, щекоча дыханием кожу, но смысл слов падал тяжелыми камнями. — И я не могу остаться здесь с тобой. Я подняла руку и наткнулась на холодную влагу. Слезы текли из глаз — тихо, скорбно и жалостно. Я позволила им течь, отпуская сожаления и несбыточные желания. Словно забирая часть его ноши себе, я изнывала от нашего общего горя. Мои пальцы потянулись выше, отыскивая в сумраке его лицо: подбородок, мягкие губы, скулы и брови. Прямой, красивый нос. С его безмолвного разрешения я ощупывала эти черты, запоминая каждую впадинку и родинку, будто целуя кончиками пальцев там, где когда-то касался кто-то другой. Ёриичи обхватил меня за талию и еще крепче прижала к себе, пряча лицо в моих волосах и глубоко вдыхая их аромат. Словно ему не хватало ласки, и он хотел насытиться хотя бы этими крохами. Я замерла, будто боясь шевельнуться и нарушить хрупкую идиллию, привыкая к новым, пугающим и прекрасным ощущениям. — Я ничего не прошу, Ёриичи-сан. Просто побудьте рядом еще немного. Вот именно так, как сейчас, — нежно попросила я, шепча так тихо, что он, верно, прочитал по губам. Я положила свои ладони поверх его рук. — А потом вы исчезнете навсегда. Последняя фраза прозвучала как вопрос, но вместо ответа он кивнул — я ощутила это всем телом. И не сдержалась, всхлипнула. Горло сдавили невнятные, жалобные звуки. — Не стоит плакать, Амари. Я замотала головой, не находя слов. Они стали не важны — значение имели лишь чувства. Безумный порыв оказался сильнее гордости и собственного достоинства. Развернувшись в его руках, я сжала его щеки в ладонях, подтянулась на носочках и оставила влажный, невинный поцелуй на его губах. Раздался едва слышный смешной звук, но смеяться совсем не хотелось. Наступила такая прозрачная тишина, что сквозь сомкнутые веки я слышала лишь отчаянное биение собственного сердца. Понравилось ли ему? Или я зря это сделала? Ожидание было мучительным — в нем затаился страх быть отвергнутой. Ведь я открылась ему полностью, душой и телом, позабыв о целомудренной сдержанности. Я выставила себя на его суд. Мама наверняка была бы возмущена моим поведением — не такому она меня наставляла. Только я намеревалась отстраниться и с позором сбежать — ожидание взаимности, обернувшееся тишиной, было подобно удару кинжала, — как почувствовала прикосновение к своему лицу. Мы поменялись местами: теперь настал его черед утешать и убаюкивать, вытирать слезы и тихо шептать. Я и не подозревала, что он способен на подобную чуткость. Это казалось неправильным — я должна была дарить ему покой, а не он мне. Но не успела я возмутиться, как его движение определило сегодняшнюю судьбу. Он склонился и поцеловал меня в ответ. Так же нежно прильнув податливыми губами, он вскоре отстранился, словно возвращая то, что я без спросу взяла у него. — Я не хочу обременять тебя, не хочу давить, — виновато произнес он, заправляя мне прядь волос за ухо. Сердце разбередил сладкий трепет, и я не смела открыть глаза, боясь развеять мираж. — Не будете, Ёриичи-сан, — ответила я, почти мурлыкая от охватившего мандража. — Станьте моим бездонным небом, в которое я буду падать. Я стянула ленту, и чернильные пряди свободно легли на спину, словно ночь надела покров без звезд. Пальцы потянулись к поясу платья, но замерли, не справившись с узлом. Когда я успела так ослабнуть? — Ты сегодня очень многое пережила. Такое испытание требует настоящего мужества, и оно не всем под силу. Ты уверена? — деликатно переспитала Ёриичи, поглаживая мои плечи. Я закивала, не доверяя голосу. Тело жаждало новых прикосновений, чего-то запретного и великого. Я одновременно боялась и хотела этого. Это было то, о чем трудно сказать словами — это можно было только прожить. Руки Ёриичи легли на мою талию, слегка сминая ткань; он медлил, не решаясь приступать к раздеванию. Он сомневался — а может, и нервничал не меньше моего. Но эта медлительность только изводила. Не сдержавшись, я снова потянулась на носочках и осыпала крошечными поцелуями его лицо, намеренно избегая губ. Я ластилась, как голодная, отдаваясь своему первому в жизни соблазну. Такое поведение не подобало благовоспитанной девушке, но нормы морали больше не имели значения. Здесь, наедине, под снежным покровом и тихим звоном музыкальной подвески на крыльце, я постигала терпкую горечь бытия и печальную красоту мира. Жизнь, оголенная до предела — несовершенная на земле и ясная до последней пылинки в небе. Наконец я распахнула глаза и открылась ему навстречу. Ёриичи слегка хмурился, глядя словно сквозь реальность, погруженный в глубокое созерцание. Растерянный и сосредоточенный одновременно, как штиль в безлунную ночь. Он был воплощением совершенства без капли фальши. Я хотела соединиться с ним всем нутром. Сжав его запястья, я многозначительно посмотрела в его туманные глаза и повела в сторону постели. В нише токонома за нами наблюдали фигурки драконов — защитники от злых духов. Возможно, они и осуждали меня, но зла точно не желали. У самой постели мой уверенный запал угас. Я замерла, вопросительно глядя на Ёриичи. Что делать дальше? Я знала, что происходит между мужчиной и женщиной, слышала рассказы подруг и читала в романах, грезила наяву, но никогда не была так близко к воплощению своих фантазий. Свет от жаровни — ровный, неброский — окрасил комнату нежным сплавом золота с медью. Он преобразил все вокруг, и мир предстал в совсем иной ипостаси. Ёриичи казался отлитый из бронзы. Осыпанный золотым сиянием первых богов, что были до нас и пребудут много после. — Я сначала раздену тебя, — предупредил он и потянул шнурок пояса, распуская узел и догадавшись о моей внезапной робости. Я резко выдохнула, когда платье распахнулось. Ёриичи раздвинул полы ткани; его ладони коснулись моей кожи, повторяя линии тела. Не сдержавшись, я тихо застонала. Его казалось бы невинные касания дразнили — он изучал каждый изгиб, находя места, от прикосновения к которым я начинала задыхаться, беззвучно прося большего. Его руки скользнули по плечам, сбрасывая тяжелую одежду. Он снял нательную сорочку, заставляя меня запрокинуть голову, и тут же поцеловал шею, спускаясь к ямочке меж ключиц. Я задрожала от прохладного воздуха; соски встрепенулись и затвердели. Они бесстыдно льнули к его массивной груди, выискивая тепло и выпрашивая внимание. — Теперь я уложу тебя на постель, — деликатно направлял он, глубоко вдыхая и словно выпуская напряжение. Его голос подрагивал, становясь то неразборчиво низким, то глухим и перекатывающимся. Он отдавался внутри меня вибрацией, глубоко оседая в утробе. Он прижал меня к себе и уложил на футон, накрыв своим весом. Комната закружилась — я задыхалась от переизбытка ощущений. Между нами не осталось преград, а дыхание окончательно сбилось. Ёриичи с какой-то особой ностальгией убрал разметавшиеся волосы с моего пылающего лица. Заглянул в глаза, осмотрел приоткрытые губы и опустился ниже — к груди и выпирающим косточкам ребер. Его горячее дыхание рассеивалось по моей коже россыпью будоражащих мурашек. Он склонился над животом, который манил к себе, словно отрез шелка, ожидающий первых стежков вышивки. Ёриичи припал губами к пупку и прижался лицом. Его широкие плечи напряглись, мышцы забугрились; руки накрепко держали меня — или удерживали его самого. В этих железных объятиях я стала тонкой и прозрачной, как крыло бабочки. Самой значимой и самой защищенной. Он замер так на некоторое время, и я уже было решила, что он уснул. Но стоило моим пальцам погрузиться в копну его волос на затылке, как он поднял голову и посмотрел на меня, словно измеряя остатки моей храбрости, которая внезапно куда-то исчезла. — Прости меня... — вдруг произнес Ёриичи, вновь целуя мой живот и позволяя прохладе вклиниться между нашими телами. — За что? — изумленно выдохнула я, теряясь в догадках из-за этой резкой перемены. — Я не могу... забрать у тебя то, что мне не принадлежит. Я смотрела на него — разгоряченная, жаждущая, согретая его близостью. Мое тело было готово к большему, оно молило о продолжении. — Почему? Вы не забираете, вы дарите, — мой голос охрип, а кожа начала остывать без его тепла. Неужели все зря? — Амари, ты еще встретишь того, кто предназначен тебе судьбой. Я лишь путник, случайно встретившийся на твоем пути, не более, — рассудил Ёриичи, поглаживая мой напряженный живот. — Твое тело молодо и полно жизни, я вижу это. Я не могу завладеть им, не имея на то права. — Ничего не бывает случайно, Ёриичи-сан. Все предопределено. Каждый встречный оставляет след, но только мы решаем, станет ли этот след значимым или сотрется, как все преходящее. Разве мое желание ничего не значит? — я приподнялась, сокращая расстояние между нами. — Я хочу исполнить твое желание так же, как ты исполняешь мое, — туманно изрек он. — Вы добросовестный человек, наделенный огромной силой и тяжкой долей. Если бы я могла, я бы забрала все ваши печали! — яростно заверила я, обнимая его и сжимая так крепко, будто он мог прямо сейчас раствориться, оставшись лишь призрачным воспоминанием. — Мои трудности — только мой удел. Я бы не позволил тебе разделить эту ношу. Ты должна понимать: мимолетная привязанность не может быть выше долга. Я уйду, и это ранит твое сердце. — Пальцы Ёриичи ласково перебирали мои волосы. В его касаниях была сама нежность. — Как и все мимолетное, любовь может ранить. Порой она — источник силы, порой — безутешного горя. Но мы способны хранить ее в сердце, верно и преданно, возвращаясь к ней в моменты нужды. Не беспокойтесь о моем сердце. Оно будет в порядке, потому что будет знать: все это было наяву, а не в моих фантазиях. Ёриичи не ответил, погрузившись во внутреннюю борьбу между праведностью и желанием. Глядя на него, трудно было представить, что нечто способно пошатнуть его принципы. Он шел по сумрачной тропе в неизвестность, вооружившись лишь стоицизмом и отречением. Он сам обрек себя на холод одиночества, избегая уз, чтобы ничто не отвлекало его от искоренения зла. Невозможно вселить надежду в душу, которая сама выбрала путь угасания ради других. Но я и не пыталась. Я лишь хотела согреть его той малостью тепла, что была нам отпущена. — Все нормально, Ёриичи-сан. Я побуду с вами еще один час, еще один вечер — это намного больше, чем кажется. Это почти беспредельная вечность в одном миге. Простые истины на самом деле очень просты, не надо терзаться напрасно. Я хочу вас. Определенно и бесповоротно. Улыбнувшись, я отстранилась от его груди, где мерно билось сердце, и поцеловала его в подбородок, а затем в краешек губ, где затаилось сожаление. Решившись — сейчас или никогда, — я поцеловала метку на его виске, удобно устроившись на его коленях. Поцелуи имели вкус сладости и горечи расставания. Я думала, он не ответит, но он отозвался, даря мне долгожданное облегчение. Он изучал мои губы неспешно и тщательно, словно стремился запечатлеть в памяти каждое мгновение. Раз Ёриичи никогда не будет принадлежать мне, его можно любить бесконечно долго. От его поцелуев во мне расползалось раскаленное желание. Наверное, это и была та самая первобытная страсть, о которой слагали поэмы. От нетерпения я стала ерзать на его бедрах; чувственное содрогание пронзало насквозь, скапливаясь в самом центре моего существа. Глубоко внутри образовалась пустота, которая причиняла почти болезненное неудобство, прося наполнения. Я открыла рот, но смогла лишь выдохнуть обрывки бессвязных слов. Смог ли Ёриичи разобрать мою просьбу? Просьбу соединиться с ним. В следующее мгновение я оказалась на спине, разметав волосы по футону. Ёриичи развел мои ноги и обвил ими свою талию, наблюдая за моей реакцией на этот откровенный жест. Он взирал на мое обнаженное тело: на тонкую шею, мягкую грудь, плоский живот. Его взгляд потемнел, опустившись к треугольнику шелковистых волос, где были скрыты все женские тайны. Ёриичи избавился от последней одежды, приподнял мои бедра и мягко толкнулся в раскрытые складки. Податливая упругость нетронутого тела испуганно сжалась вокруг напирающей плоти. Мгновенно. Больно. Остро. Я закусила губу, сдерживая стон, клокочущий в груди. Ёриичи опустился на меня, желая быть ближе, чтобы успокоить и заверить: все хорошо. Нужно только расслабиться. Я — умница. Я — красавица. Все правильно. Больно больше не будет. Я прислушалась к нежности его тона и доверилась ему. Существовал только он, его тепло, его запах и его забота. — Стань моим бездонным небом, в которое я буду падать, — он вернул мне мои же слова, прошептав их на ухо. Начались плавные движения. Мы стали единым целым. Это было так странно и необычно — чувствовать Ёриичи глубоко внутри. Каждой клеточкой ощущать влажное скольжение и наполнение. Я могла лишь крепко обнимать его; отчаянная привязанность и любовь переполняли душу. Я хваталась за него, силясь удержаться на плаву, подстроиться под неспешный ритм. Ёриичи направлял меня, и тупое давление стало уходить, уступая место иному чувству... томному и тягучему. Я не знала, как быть: отдаться этому неизведанному ощущению или еще потерпеть. Рука Ёриичи запрокинула мое лицо; большой палец смял пересохшие губы, он уткнулся носом в мою шею, прерывисто вдыхая. А затем его ладонь легла под мои ягодицы, притягивая еще ближе, почти вжимая в свое тело, пока его бедра двигались между моих ног, растягивая нити запретной магии. Я хотела поймать это волшебство. С любопытством просунула руку между нашими телами и пальцами нащупала влагу в спутанных завитках волос. Его плоть — массивная, твердая и одновременно податливая — окуналась в меня вновь и вновь, словно переходя из его мира в мой. Легко, свободно, плотно. Так вот откуда рождалась эта полнота чувств... Ёриичи немного замедлился, пока мои пальцы изучали таинство нашей близости. — Как ты? — на удивление ровным голосом спросил он, меняя положение и погружаясь в лоно иначе, чем прежде. Намного приятнее... Намного глубже. Он касался самого сокровенного, словно бережно гладил едва распустившийся цветок, вознося меня с каждым глухим толчком все выше и выше. Моим ответом стал прерывистый стон. Ёриичи вздрогнул, и это движение отозвалось внутри меня, задевая сверхчувствительные точки. Теряя рассудок от опаляющего жара, я разлеталась на мелкие осколки. Даже моя неопытность не портила этого сладостного мига. Он был мне необходим. Казалось, мое тело спало до этого мгновения, и лишь теперь, когда он владел мной, я по-настоящему ожила. Чувства пробудились, каждая клеточка пела… Я задрожала, когда невидимая молния пронзила тело и распалась водопадом крошечных искр блаженства. Любовь оказалась куда больше, чем я могла вообразить. Огромное, загадочное чувство — древнее и всесильное. У нее нет истолкований, ее можно только почувствовать. Любовь существовала задолго до меня и пребудет долго после. Теперь она жила во мне. Она приняла мой облик, или я — ее. Отныне мы были неделимы. Я намеревалась сохранить этот тихий восторг, пронести его через всю жизнь, не позволяя ничему извне разрушить эту память. Я передам всю свою любовь Ёриичи и будущей кукле, чтобы та тоже примерила на себя лик любви. А потом мы занялись любовью снова и снова, потому что одного раза стало мало. В тихом сумраке я была его сокровищем. В эту минуту я была подобна жемчужине в его ладонях.