Доверие и «Суши»

Арсений просыпается рано утром от ощущения какой-то пустоты. Антон рядом, а вот его собственное тело чувствует себя как-то странно. Он поднимается и идёт к зеркалу, рассматривая результат вчерашних трудов Антона. И только спустя несколько секунд понимает, в чём причина. Боли практически нет. Видимо, это всё было не так сильно и просто с непривычки показалось, что они балансируют на грани. Но, может, это крем Антона творит чудеса. Арсений умывается, смотрит на себя сонного с покрасневшими глазами и сразу же передумывает идти сейчас на пробежку. Намного более притягательной перспективой кажется лечь обратно к Антону. Это правда. Шастун, как только он опускается рядом, закидывает на него руку и ногу и дышит ему куда-то в висок. Арсений прикрывает глаза и снова проваливается в сон. Сегодня хочется заняться сексом, а ещё — сходить в баню, Арсений знает: в селе она есть. Хотя, возможно, поваляться весь день в обнимку на кровати тоже не худший вариант. Во второй раз Арсения будит запах кофе, стоящего на тумбочке, принесённого Антоном. Тот сидит рядом и тут же интересуется его самочувствием: — Ты как? Попов прячет улыбку в подушку и чуть поворачивается корпусом, ложась на бок. — Вообще ничего не чувствую, ничего не болит, — честно отвечает Арсений. Антон приподнимает одеяло, разглядывая его ягодицы. — Следы ещё остались, — замечает он. — Ну это всегда так, — Арсений пожимает плечами. — Твоя душенька спокойна, Арс, тебе достаточно вчера было? — интересуется парень, кажется, уже зная ответ. — Не думаю, что мне когда-нибудь будет достаточно, — признаётся Попов, — ты же в курсе, меня периодически кроет, сейчас вроде несильно, но быть отшлёпанным твоей ладонью я бы не отказался. Антон фыркает и откидывает одеяло полностью. — Покажи, — Арсений не совсем понимает, что именно этому человеку нужно показать, но, когда он чуть сгибает колени и приподнимается, отклячивая задницу, его награждают первым несильным шлепком. Арсений знает, какой у Антона рука может быть тяжёлой когда нужно, и ждёт, что будет больше и сильнее. Ладонь опускается поочередно на каждую ягодицу, и Арсений негромко стонет, подставляясь под чужие манипуляции. Это так успокаивает, ему становится так хорошо. Попов каждый раз из-за такого чуть ли не лужицей растекается. Его долго не мучают, только ждут, когда он до конца возбудится. Арсений поднимается, делая несколько глотков кофе, и обходит кровать, опускаясь между чужих ног. Что-то в последнее время сближение именно в таком плане у них происходит редко и, есть ощущение, что удовольствие Антона ставится на последнее место, но не сейчас, сейчас есть время всё наверстать. Попов обхватывает губами член и пропускает его максимально глубоко. С Антоном они вместе несколько лет, и он прекрасно знает, как надо, как тому нравится. Самому ему тоже нравится, но в первую очередь не ощущения, а близость с этим человеком. Арсений не против даже здесь передать контроль в чужие руки, потому что он знает — плохо или неприятно ему не сделают. Антон шумно дышит и смотрит на него затуманенным взглядом. Попов понимает, ещё чуть-чуть, пару раз сглотнуть, сжать чужие ягодицы, и Антон кончит, но тот сам его отстраняет. — Давай на кровать, Арс, — командует Шастун и направляет, подтягивает его к своему лицу и заставляет наклониться. Арсений продолжает, чувствуя чужое дыхание на своей промежности. Его разглядывают, Попов в этом уверен. Хочется сжаться, в принципе это он и делает. — Я не готов, — предупреждает он, останавливая посягательства на свою задницу. Как бы не так. — Я только снаружи, — обещает Антон и оставляет поцелуй на ягодице. Всё это слишком. Арсений берёт чужой член в рот и надеется довести Антона до оргазма, пока тот не довел его: своими губами и языком, который кружит по слегка неровной после вчерашнего коже ягодиц. Зубы тоже присоединяются, впиваются несильно, просто обозначают укусы. Арсений не понимает, почему ему это так нравится. Ладонь ошпаривает левую ягодицу смачным шлепком, и Попов дёргается и стонет. Ему самому нужно быть предельно осторожным, чтобы не доставить дискомфорт. От греха подальше он выпускает изо рта член, обхватывает его рукой и лижет головку. Хочется, чтобы Шастун сделал ему замечание, сказал, что он филонит и ещё несколько раз шлёпнул, но Антон поглаживает его и участливо спрашивает: — Устал? Арсений протестующе мычит и выгибается в спине, подставляя под чужие руки задницу, а сам неглубоко пропускает внутрь член и продолжает стонать. Поцелуи на ягодицах сменяются шлепками, и эти острые ощущения то, о чём он мечтает. Ему это нужно. Антон бьёт хаотично, кажется, он теряет контроль, и Арсений снова берёт до упора и втягивает щёки. Шастун сжимает его бёдра и громко стонет, кончая. Попов грациозно, насколько это получается сейчас, с него слезает и садится на кровать рядом, наблюдая за потерянным в удовольствии Антоном. Тот такой расслабленный в этот момент и чувственный. Хочется запечатлеть его образ где-нибудь на подкорке и вспоминать долгими одинокими вечерами в Питере, хотя туда в последнее время он ездит очень редко. Антон утягивает его к себе, похоже, какие-либо активности на сегодня отменяются. Арсений возбуждённый и разгорячённый, и он не отказался бы от полноценного секса, но перед этим нужно пройти долгий и муторный процесс подготовки, поэтому он, пожалуй, пас. Антон приходит в себя и спрашивает, что он хочет. А у Арсения снова все мысли забиты крапивой и жаждой новых ощущений. Он не отвечает сразу, пытаясь сформулировать свои желания в голове, и они кажутся ему немного переходящими грань. Сейчас бы развеяться и куда-нибудь сходить, может, в баню — там есть веники и там удары ими — это норма, но у него навязчивые мысли и острое желание, и кто он, чтобы себе отказывать. — Я вижу по твоему взгляду, что ты что-то задумал, — сообщает Антон, и Арсений сдаётся, тем более он уверен, что его точно поддержат. А Шастун и так уже чуть ли не мысли его читает, — это связано с крапивой? Попов несмело кивает, идёт к дорожной сумке и достаёт оттуда чистое нижнее бельё. Антон глядит на него с интересом в глазах. — Тебе даже не придётся меня ею стегать, ну, по крайней мере, сегодня, — шутит Арсений, пытаясь скрыть волнение таким вот способом. — Я хочу, чтобы её листья прикасались к коже. — Ты просто насуёшь листьев себе в трусы? — уточняет Антон, и его голос слегка скептический, а ещё он вроде бы сдерживает смех. Попов на секунду задумывается о том, что это и правда всё настолько плохо или сумасшедше, что парень так думает. — Арс, — это замечают, — может, проверить, что у тебя нет на неё аллергической реакции на всякий случай? — Вчера я обжёгся, и всё было ок. — отвечает на его рекомендацию Попов. Эта забота ему нравится, но Шастун будто всё ещё сдерживается, хоть и хочет что-то сказать. — Ты же знаешь, что для меня главное твоё удовольствие, — аккуратно говорит Антон и сжимает губы в тонкую полоску. Что-то не так. Возможно, Антон не понимает его, либо он уже задолбался от таких его мазохистских замашек. Арсений не уходит, он ждёт, что ему расскажут. — Я… Просто… Ты говорил, что тебя наказывали в детстве. Там такое было? И сейчас — это попытка как-то изменить эти воспоминания, убедить себя в чём-то, или это несвязано и я параноик? Очень откровенно, Антон. Арсений тяжело вздыхает и прикрывает глаза. — Нет. В детстве было по-другому. Без разнообразия, как говорится, — Попов усмехается. Теперь, в сорок лет, рассказывать об этом легче, он пережил и принял. Но когда-то были и непонимание, и страх, и обида. — Крапивы не было. С тобой я чувствую, что всё это контролирую, и мне хочется попробовать новое. Арсений забивает воспоминания прошлого далеко. Самое страшное тогда, что не было возможности сказать «стоп». Сейчас у него будто включился какой-то лайтовый режим и он может, если вдруг что-то не так, нажать на паузу и попросить по-другому, направить. Сейчас у него есть «суши». Но они с Антоном уже давно выяснили что всё, что между ними, не может характеризоваться определением «наказание». Попов загружается, и даже возбуждение спадает. Хочется послать всё в жопу и напиться, снова выкинуть из головы это. Хочется попросить: мы можем больше не говорить на эту тему. Но рано или поздно всё равно придётся. — Прости, — Антон загружается вместе с ним, — просто мне как-то грозились этой крапивой, но я знал, что этого никогда не будет. И меня теперь стриггерило. — Захотелось попробовать? — переводит тему Арсений. — Нет уж, спасибо, я буду визжать как резанный, это не для моего болевого порога, — отмахивается Антон. — На самом деле, детство — это сложная тема, ты знаешь, Шаст. Ты прошёл со мной этот путь с самого начала и, наверное, помнишь, как я раньше ко всему этому относился. Но теперь это фетиш, не более, и я ни разу не думал о прошлом в моменты, когда мне так хорошо, о том, что я какой-то не такой или о концепции наказания — да, раньше было, но сейчас мне просто нравится. У меня встаёт на это, на одни мысли об этом, и как ты это всё делаешь, а ещё — как заботишься: как спрашиваешь всё ли хорошо, что я хочу и нравится ли мне. У меня от этого внутри что-то ёкает, потому что я понимаю, что вот человек, которому я важен и нужен и который будет рядом. И я чувствую себя самым счастливым на свете. — Арсений хочет отвернуться, чтобы не показывать эмоции, но ему не дают. Его целуют и к нему прижимаются. И всё это не только успокаивает, но и возрождает желание. — Ладно, иди за своей крапивой, будем приносить тебе удовольствие, — Антон хлопает его по заднице и отстраняется. Арсений надевает бельё и отправляется в сад. Какой кайф выходить без одежды на улицу. И это не эксбиционистские наклонности, а банальный комфорт. Рвать крапиву голыми руками не хочется. Пальцы — не та зона на его теле, которая любит боль. Арсений берёт подорожник и с его помощью отрывает нужные листья. Их удаётся запихнуть под одежду, и они практически не жгутся, так как бельё не сильно прилегает к телу. Он старается покрыть всю поверхность задницы, хоть и не видит, что там происходит, но чувствует. Пока что кожа немного зудит и есть желание её почесать. Но Арсений держится. По дороге он ощущает ещё больше этих мелких ожогов, но это всё несильно. Можно спокойно абстрагироваться. Антон внимательно на него смотрит и взглядом спрашивает, что дальше. И Арсений понимает, что ему нужно. — Прикажи мне сесть, Антон, — просит он. Шастун кивает, но не спешит исполнять. Он подходит, касается возбуждения через одежду. Целует в шею, спускается ниже и встаёт на колени, ртом лаская член через ткань. Это приятно и ненавязчиво, но Арсений всё прекрасно чувствует, а ещё чувствует, как бельё становится мокрым от чужой слюны и его предэякулята. Он так кончит. Антон отвлекает его, а потом берёт и шлёпает по ягодицам. Попов вскрикивает, потому что листья крапивы делают своё, впиявливаясь в кожу и обжигая резкой вспышкой боли. Он их отлично ощущает. Сесть будет слишком жёстко. Антон взглядом ему сигнализирует, что они могут всё это прекратить, но Попов уверенно подаётся навстречу и ждёт, когда ему скажут, что делать. Шастун дышит на его пах, трогает его член через слой ткани губами и языком и почему-то медлит. — Арсений, я хочу, чтобы ты сел, — наконец отдаёт он приказ. И Попов резко выдыхает и опускается задницей на кровать, ощущая, будто садится на тысячу иголок. В этот же момент Антон натирает его член и острая боль смешивается с удовольствием. Крик Арсения срывается на стон, и он старается не двигаться, так как при ёрзании листья снова обжигают. Похоже, его кожа покрывается волдырями, но Попов понимает, что они пройдут через несколько минут. Шастун то приближается, то отстраняется, и всё это заставляет инстинктивно подаваться вперёд и чувствовать крапиву. Скоро Арсений к этому уже привыкает. Задницу печёт приятно, и он расслабляется, позволяя Антону доводить его до оргазма. В голове рождается ещё одна сумасшедшая идея, но её они исполнят уже завтра. Он кончает прямо в бельё и откидывается назад, стараясь отдышаться. Он чувствует, как мышцы инстинктивно сокращаются. Антон стягивает с него трусы с крапивой и пялится на его задницу с каким-то страхом. В дело снова идёт мазь, но Арсений может сказать, что крапива страшна только первые несколько секунд, сейчас ягодицы слегка зудят, напоминая о произошедшем, но это очень слабо по сравнению с их обычной поркой. Оставшийся день проходит относительно скучно. Под вечер они идут на небольшую прогулку по селу, много разговаривают, но на менее острые темы, а потом готовят вместе ужин под какой-то рейтинговый фильм. Баня переносится на завтра, а там накрывается медным тазом, полным крапивы. С самого утра Арсений бегает словно заведённый. Уезжать они планируют на следующий день, хотя Попов бы с удовольствием пожил здесь ещё, но не хочется потратить весь отпуск только на подобного рода наслаждения. Они выходят в сад после завтрака, и Антон переглядывается с ним, направляясь к зарослям крапивы. — Подожди, давай я тебе специальные перчатки принесу, чтобы ты не обжёгся, — предлагает Арсений, но Антон качает головой. — Мне ей тебя хлестать по заднице, я должен же понимать, что это такое. А то как-то не честно тебе одному терпеть. Ойкая и айкая он срывает целую охапку голыми руками и смотрит на Арсения. Тот осознаёт, что про болевой порог Антон вчера немного напиздел. Но это всё делается ради него и Попова снова затапливает нежностью. — Ну давай, раздевайся и на что-то облокачивайся, — командует Антон. Арсений снимает штаны с бельём и опирается о забор, наклоняясь и выпячивая задницу. Шастун сначала просто водит крапивой по коже, совсем не надавливая, но жечь слегка начинает, и наконец замахивается и хлещет. Арсений сжимается, ощущая резкую вспышку боли, но практически сразу привыкает, и следующие удары вообще не ощущаются, всё это сливается в один непрерывный приятный процесс. Каким бы ни был замах, сильного удара не получается, крапива не обладает достаточной прочностью и быстро ломается. После десяти таких шлепков та уже в никаком состоянии и Антон даёт ему передышку, отлучаясь за новыми ветками. Те приносят ожоги только первые несколько прикосновений, и снова этого становится недостаточно. Арсений — изощрённый мазохист, и ему нужно нечто большее. Хотя тут могло бы помочь чувство вины и стыда, но они уже давно далеки от таких практик в его памяти. Хоть Антон и хлещет его от души и пытается это делать максимально сильно, болью тут и не пахнет. Арсений расслабляется, даже ягодицы рефлекторно не сжимаются. Он чувствует, как они покрываются волдырями, Антон их ощупывает, но это ничего не даёт. — Мало, Шаст, — честно говорит он, и тот расставляет его ноги, переходя к чему-то другому. Антон снова отходит за новой крапивой и пропадает надолго, Попов слышит звук воды из дома, в этот раз обходится без антисептика. Вообще, Арсений не так сильно беспокоится по поводу чистоты этого растения, под кожу никакая грязь с крапивы всё равно не попадёт, а после порки он обязательно пойдёт в душ. Но Антон, кажется, что-то задумал или просто сильно за него беспокоится. Шастун возвращается и рукой оглаживает ягодицы, давит чуть на поясницу, чтобы он сильнее прогнулся, и без предупреждения хлещет по промежности, проезжаясь стеблем от крапивы по ложбинке. Кожа там нежнее, и, кажется, всё вспыхивает с двойной силой. Арсений стонет и закрывается, сжимая бёдра и до сих пор ощущая фантомный удар. Вот так бы сразу. Он дышит, пока Антон обрабатывает его задницу, и снова раздвигает ноги, предоставляя доступ к промежности. По ней хлещут несильно, так как не самая доступная поза для такого: ему бы лечь и обхватить себя под коленями, предоставляя доступ, но, возможно, сейчас так лучше, он не хочет быть настолько открытым для этих жгучих ударов. Постепенно всё начинает болеть сильнее, но этого всё равно недостаточно. Тут либо нужно провести длительное время, растворяясь в этой колкой боли, либо попробовать что-то другое. — Я хочу, чтобы ты добавил ремнём, — просит Арсений. Но просто поверх всех этих ощущений от крапивы ему будет явно мало, поэтому он предупреждает, — только я надену бельё и положу в него несколько листьев. Эта мысль приходит к нему ещё вчера, и он понимает, что обязан попробовать. — Хорошо, только давай дома, там удобнее. Я сорву листьев, подготовь всё остальное. Арсений натягивает бельё и отправляется домой на поиск ремня. Он сам его взял на всякий случай, хоть и понимал, что носить его здесь не будет. Попов кладёт пару подушек посередине кровати и забирается так, чтобы на них лежали бёдра. Антон заходит в комнату и оттягивает резинку трусов, распределяя листья по всей поверхности ягодиц, а затем берёт ремень и пару раз щелкает им в воздухе. Арсений замирает и готовится. Если он прав, то ремень будет давать листьям сильнее впиваться в кожу, но и сам прибавлять ощущения, а если учесть, что у него задница и так вся красная и печёт, то это должно быть идеально. Удар получается резким, и из его горла снова вырывается крик. Дальше следуют несколько подряд, они покрывают всю площадь ягодиц. Арсений дёргается и сжимает в руках одеяло. Наконец-то это уровень боли, к которому он привык. Ремень двигается равномерно. Через бельё не сильно сам он чувствуется, но вкупе с крапивой это то, что нужно. Арсений виляет задницей, напрашиваясь и провоцируя. От этой порки хочется получить всё. Периодические вспышки боли не отвлекают от нарастающего возбуждения и им приходится тереться прям об подушки. Ремень опускается на ягодицы с сильным замахом, несколько раз загибается, и кончик его сильно жалит неподготовленную кожу. И Арсений давится стонами. Он не хочет, чтобы этот человек останавливался. Кажется, вот сейчас — несколько ударов и он забьётся в конвульсиях удовольствия. Но темп и сила снижаются, отсрочивая оргазм. И Арсений разочарованно выдыхает. Его будут ещё мариновать. Но он с этим согласен. Следующие удары он принимает молча. Крапива делает своё дело: задница горит, но всё ещё это слабо. Антон продолжает его пороть с большей силой, и Арсений запускает одну руку под своё тело, обхватывая член. — Шаст, я ща, я хочу… — он дрочит себе, пока сверху прилетает ещё несколько болезненных ударов. Остаётся пара секунд до оргазма, он чувствует, как тело непроизвольно дрожит. Арсений выплёскивает сперму в руку и замирает. Антон освобождает его от белья и осторожно укладывает. Попов понимает, что ему требуется минут десять, чтобы от всего этого отойти, глаза у него сейчас мокрые, а сил абсолютно ни на что нет. Он ощущает, что его держат за руку, и сжимает её крепче. Шастун знает, что ему нужно. С этим человеком ему больше никогда никакие «суши» не понадобятся даже в разговорах. Его целуют, убирают со лба несколько растрепавшихся прядей, гладят по щеке, и всех этих действий обычно кажется много в такие моменты, но ему приятно. Ягодицы снова мажут чем-то охлаждающим, а на ухо шепчут, как сильно его любят. И Арсений одними губами проговаривает, как сильно любит в ответ. Больше ему ничего и не нужно. И пусть завтра он будет весь день чесаться и ёрзать на сидении машины, об этих мгновениях он ни за что не пожалеет, а ещё не пожалеет, что когда-то открылся Антону.