Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      — Вот, сейчас самое-самое будет! — восторженно зашептала Лиска, с круглыми глазами подавшись вперёд. — Ты смотришь? Смотришь?       — Смотрю, — Раск с трудом подавил зевок и подпёр подбородок руками. Проще прикрыться, если зевота всё-таки одолеет.       В телевизоре и правда что-то начиналось: экран заполнялся золотистым светом, мелькали лица персонажей, имён которых Раск так и не запомнил, а музыка пошла на взлёт. Но интересно так и не стало; он смотрел, медленно моргая, и в голове крутилось: кто эти люди, кто эти существа с волшебными крылышками и пыльцой, и зачем они все так суетятся, пищат и глупо пляшут.       К середине кульминации у Раска засвербело в носу. Он расчихался до слёз и головокружения, а потом долго сморкался в бумажные салфетки — их на столике уже выросла целая гора. Лиска, тоже цапнувшая себе салфетку, чтобы промокать растроганные слёзы, то и дело косила глазом, полным отчаяния, и неодобрительно сопела. Но всё молча.       Потом Раск затих, и она увлеклась снова.       — Смотри! Сейчас такое будет!..       Вообще-то он хотел глянуть только один фильм — спектакль про пятерых принцесс: тема сновидцев так и не отпустила его после разговора с Каной. Лиска от этой идеи пришла в восторг, мгновенно отыскала нужную кассету и, конечно, захотела смотреть вместе. Раск в последнее время нечасто снисходил до совместного времяпровождения — чтение сказок давно осталось в прошлом ("Ты же умеешь читать сама!"), а её любимые мультики и фильмы ему стали не слишком интересны ("Ну что я тебе, совсем маленький?"). Так что она примостилась рядом, таращась в экран и трогательно тревожась — непонятно, правда, о персонажах больше или о том, нравится ли брату. На него она смотрела едва ли не чаще, чем в телевизор.       Когда закончился спектакль, Лиска предложила посмотреть какой-то мультик — "Я его обожаю, там такое!" — и сюжет оказался даже неплох, Раск почти увлёкся. А вот на следующий согласился зря: тоска смертная, да и в сон потянуло. Но так не хотелось покидать пригретый, уютный диван, и Лиска так просила, так умильно смотрела, с такой готовностью бежала в кухню делать чай с лимоном… и вообще — надо же было убить время. Болеть — всегда скучно.       Так что он терпел, краем глаза поглядывая на часы.       — И как тебе? — взволнованно спросила Лиска, когда пошли титры. — Понравилось?       Раск медленно вытянул очередную салфетку и ткнулся в неё носом. Как бы не расхохотаться в голос, когда сестрица смотрит так серьёзно, затаив дыхание: будто речь не о дурацком мультике, а о вопросе жизни и смерти.       — Ну так, — прогундосил. — Нормально.       — Нормально?.. — переспросила она упавшим голосом.       Раск уклончиво повёл плечами.       — Музыка хорошая. — Помолчал. Сестра продолжала глазеть. — Одного не понимаю. Чего они просто не улетели?       — Ну там же… — Лиска аж растерялась. — Они не могли! Там же это… Сердце-дерево, они там живут…       — Нашли бы другое.       — Ну как же… Это их дом! — Обиделась. — Ты вообще смотрел? Всё просморкал!       — Я не специально, — примирительно сказал Раск. — Пожалей больного человека.       И протрубил в салфетку. Лиска, спохватившись, заглянула в опустевшие кружки.       — Ещё чай?       — Сиди. — Он снова покосился на часы: половина пятого. — Я сам.       Телефон зазвонил, когда чайник — вода в нём совсем остыла, пришлось ставить заново — начал посыпывать на плите.       — Опять тебе? — высунулась из гостиной мордочка Лиски. Очень довольная. — Та девочка?       — Кыш, — буркнул Раск; мордочка, хихикнув, исчезла, и он прижал трубку к уху. — Слушаю?       — Привет, — тихо, но радостно отозвалась Кана. — Только вернулась. Ты как там?       — Пока живой. Как тренировка?..       Лиска снова выглянула через минуту — с видеокассетой, прижатой к груди. Умоляюще посмотрела на Раска, ткнула пальцем в обложку кассеты, сыграла лицом пантомиму. Он покачал головой, стягивая телефон с полки.       — Ну пожалуйста!.. — драматично зашептала Лиска, сделав брови домиком. — Тебе этот понравится, правда-правда!..       — Смерти моей хочешь?       — Ну Рааааск!..       Он шикнул на неё и ушёл в кухню; телефонный шнур волочился следом, как длиннющий тонкий хвост.       — Кто там? — спросила, посмеиваясь, Кана. — Лиса?       — Кто ещё, — пробормотал Раск, выключая плиту — чайник уже почти кипел, на горячей плите и так дойдёт. — Опять канючит. Согласился пару её мультиков посмотреть… на свою голову. Теперь не отвязаться.       — Хотела бы я сестру…       — Бери, — хохотнул он, снимая чайник. — И не возвращай. Мне не жалко.       — Да ну, — засомневалась трубка. — Ты её любишь, видно же.       Его кольнуло смущением — но совсем мелким, лёгким, будто укус комара. Раск фыркнул.       — Имитирую. — Помолчал. — Что, серьёзно, видно?       — Чуточку, — пожалела его Кана. — Слушай, а ты на каникулах до клуба никак? Даже не заниматься, просто посидеть?       — Не знаю, — протянул он. — Я бы с радостью, но…       — Эх. — Она вздохнула. — Жаль.       Раск, прижимая трубку к уху одной рукой, другой неловко ополоснул заварочный чайник кипятком, достал заварку из шкафчика. Сердце бухало в груди с такой страшной силой, что было почти больно. Впрочем, он привык за эту неделю: такое случалось едва ли не каждый раз, когда между ним и Каной повисала тишина.       — Ты так ничего и не расскажешь? — спросила Кана. — То, что там хотел, на реке?..       — Ну, — Раск быстро оглянулся на дверь кухни. — Я бы… Я хочу, просто… Это не телефонное.       — Эх. Понимаю. — Трубка снова вздохнула. — Я… тоже хочу кое-что рассказать, если честно.       Раск сглотнул. Поставил кружки — свою и Лискину — на столешницу, прислонился к кухонному шкафчику спиной. Голову повело волчком, тяжело, медленно, но кухня всё равно на время неприятно потеряла чёткость; пришлось закрыть глаза.       Простуда и расшатанные нервы — так себе сочетание.       — Да?.. — глухо переспросил он.       Кана по ту сторону, похоже, замялась.       — Это тоже… не телефонное, — её голос звучал неуверенно. — Вот придёшь на тренировку…       — Шантаж, — сказал Раск, не открывая глаз, и слабо улыбнулся. — Ты же понимаешь, что это шантаж, правда?       Пауза.       Это помехи связи — или он правда слышал нервный, рваный выдох?       — Ничего подобного, — весело возмутилась Кана. — С чего бы мне тебя шантажировать? Просто… приходи в воскресенье.       — Постараюсь. Правда.       В дверь постучали. Лиска вошла сразу за стуком, степенная и прямая, чинно сложив руки на животе, и прошествовала к холодильнику. Раск подозрительно наблюдал; Кана в трубке рассказывала о недавно прочитанной книжке — про крутого альпиниста, погнавшего на собачьей упряжке к Северному полюсу.       — Я за микстуркой, — важно сообщила Лиска. — Мама сказала пить.       Как же, мрачно подумал Раск, плотнее прижимая трубку к уху. Микстурка, ну-ну…Подслушивать ты пришла.       — Кстати, — голос Каны встрепенулся, — про Хухрычиху ни слова?       — Не, — сказал Раск. Лиска, встав у стола, медленно, с чопорным лицом отмеряла ложечкой свой сироп от кашля; Раску показалось, что он видит, как вздрагивают, навострившись, её маленькие уши. — Тишина.       — Ну вот, я же говорила.       У родителей было правило: если кто-то болеет, все разборки, скандалы и серьёзные разговоры отменяются до выздоровления. Лиска и Раск, конечно, иногда это правило нарушали: если уж они решили ссориться, ничто не могло помешать, — но родители следовали неукоснительно. Так что, возможно, простуда — заболел он всё в тот же злополучный день, выдав тридцать девять и два к десяти вечера — оказала Раску неоценимую услугу. Если Каста и доложила о его поведении, его решили пожалеть.       Лиска, проглотив сироп, поплыла к раковине мыть ложечку. Потащилась улиткой.       — Тут шпион, — сообщил Раск в трубку. — Проник и подслушивает.       — Я не подслушиваю, — сурово возразила Лиска. — Вот делать мне нечего!       Кана засмеялась — как-то особенно мелодично, почти нежно; Раску показалось, что у него под кожей разлилось мягкое тепло.       — Привет шпиону, — сказала она. — Меня всё равно зовёт Иса. До воскресенья?       — До воскресенья.       Вся серьёзность слетела с Лиски, едва он положил трубку.       — А как её зовут? — глаза у неё засияли любопытством. — Она кто?       Раск перекрестил руки на груди, прищурился. Нет, ну надо же, и не стесняется… Мысль о том, что, вероятно, у него что-то на лбу написано, раз даже Лиска разглядела, он быстро отмёл. Просто мелочь в последнее время увлеклась всякой романтической ерундой. Раск, с пятницы валяясь в кровати, наблюдал минимум шесть свадебных шествий у ее кукол — причём последняя, кажется, вышла замуж за носорога.       — Кана, — ответил он насмешливо. — А остальное тебе знать не надо.       — Вы встречаетесь? Она красивая? — Лиска смотрела восторженно, пока Раск, оторопев от такого наглости, молчал. — Вы уже целовались? Честно-честно, я никому не скажу!       — По… попробуй только! — Раск, наконец, задышал. — Ты… скорлупка нахальная! Ах ты… Чтоб… чтоб я тебя не видел вообще! Никогда!       Лиска подпрыгнула и ускакала с весёлым писком.       …Никогда, конечно, продлилось недолго. Через полчаса она снова подобралась: села на пол у дивана — Раск развалился среди подушек с книжкой — и начала сверлить брата кротким, чуть виноватым взглядом.       — Что? — наконец не выдержал он. — Я с тобой не разговариваю.       Лиска умоляюще сложила руки.       — Последний, — пообещала она. — Ну пожааалуйста, Раск! Там есть летающие медведи!..              "Господин Котник заглянул ко мне намедни, и, будучи человеком проницательным и в высшей степени разумным, оценил моё жилище по достоинству, особливо узоры на стеклах и амулеты…"       Раск зевнул и подтянул подушку ближе.       "...даже если их защитные свойства не слишком хороши (я, конечно, подверг эту мысль сомнению), то художественное исполнение выше всяческих похвал, и точно обескуражит всякого Сновидца — колдуны, как известно, обладают врожденным дурновкусием. Кроме того, открыл он мне великое знание, как защититься от глумливого их колдовства…"       Раск жадно вцепился взглядом в строчки.       "…будто бы лучше всего помогают порошочки из грибов, кои растут в изобилии на заднем дворе его дома. Эти грибы, сказал он, известны давным-давно, ещё со времён затопленного царства, где люди ходили задом наперёд…"       Глухо заворчав, Раск проверил, сколько читать ещё. Вздохнул: по всему выходило, что он пока не прочёл и четверти.       "От щедрот своих господин Котник предложил мне немного того чудо-снадобья — за мзду, прямо скажем, ничтожную, почти символическую…"       Раск тихо взвыл и ткнулся лицом в подушку.       — Что ты там такое читаешь? — с любопытством спросил отец. Раск поднял голову — тот прошёл мимо, к окну, с распылителем в руке.       — "Записки о Сновидцах, или Гибельные козни колдунов, стыда не ведающих", — без выражения прочёл Раск, взглянув на обложку. — "Записано вашим покорным слугой, при свече, в перчатках и с полным осознанием грядущей расплаты"… Что за чушь?!       — О, господин Жук, — усмехнулся папа, осторожно, один за другим рассматривая листики мандаринового деревца. — С чего это ты решил его почитать?       — Ну… Ээээ… — Раск неожиданно растерялся. — У меня, эээ, знакомая… Она рисует, у неё проект по сновидцам, я решил… ну… может, помочь с материалом. А тут прям в названии, я подумал… Но тут вообще ничего про них! — он так же неожиданно вскипел. — Этот дурак уже сорок страниц только о себе пишет!       Раск сам не знал, на что сердится больше: на глупую книжку, на свою неуклюжую ложь — или вовсе на то, что зачем-то приплёл к этой лжи Кану.       — Да, господин Жук… своеобразный персонаж. Он по-своему неплох, если тебе интересно бытописание, хм, весьма оригинального человека, в определённом историческом периоде, в некой, эммм, социальной страте… — Папа переключился на фиалки, усыпанные фиолетовыми цветами. — Но про сновидцев там совсем мало, ты прав. Он, видишь ли, был не мечтатель и не поэт, а честный шизофреник.       — Ещё бы, — проворчал Раск. — Порошочки из грибов…       — Да, — согласился папа. — Порошочки усугубили… Так что именно нужно твоей знакомой? Вдохновение? Образы? Фундамент для отсылок?       Раск промямлил что-то невнятное, чувствуя, как краснеет до корней волос; отцу, как ни странно, информации хватило. Оставив распылитель на подоконнике, он повернулся к одному из книжных стеллажей.       — Если говорить о поэтике… О сновидцах как метафоре… — пальцы заскользили по корешкам. Подцепили один — потёртый, невзрачный. — Вот здесь хорошо. "Слепые пряхи", конечно, и ещё "Песни из трещин"… Да. Хотя, возможно, твоя знакомая уже читала.       Книжка упала рядом с Раском, и тот с интересом посмотрел на обложку. Да уж, сам он точно её не выбрал бы: длинное восточное имя автора было ему не знакомо, а скупая надпись "Избранные сочинения" заинтересовать не могла.       Папа закашлялся.       — И ты тоже? — спросил Раск, наскоро пробегая глазами содержание. Ага, вот пряхи, можно начать с них… — Мама же говорила, чтоб не смел разболеться.       — Ничего… не разболеюсь, — отец тяжело махнул рукой. — Ты-то как? Поможешь с ужином?       — Ага.       В кухне, правда, стало не до книжки. Раск пытался было пристроить её на колени, пока чистил овощи, но, дойдя до шинковки лука, отложил, так и не прочитав ни строчки. Не хватало ещё порезаться.       — Что… — он задумался. — А как это — "сновидцы как метафора"?       — Всякий сказочный характер — метафора, — отозвался папа. Он задумчиво перебирал специи и пряности в своей большущей коробке. — Всякий миф, если точнее… Вот Баба-Костиха — метафора дикой природы, с её круговоротом жизни и смерти, и не знаешь, поможет она или убьёт… Или домовушки — вера людей в то, что дом живой и хранит тебя, а вещи пропадают не просто так. Черти, мавки, лесные духи — всё это… хм, белый перец кончается. — Он отложил одну баночку в сторону. — Всё это… преломление реальности. Исток мифа — крохотное семечко, которое люди, поколение за поколением, заматывают в чувства, смыслы, из этого рождаются образы, потому что с образами нам проще понять, или принять и пережить, или…       — Ну ты уже в какие-то дебри пошёл, — проворчал Раск, с трудом удерживаясь, чтобы не зажмуриться. Лук щипал глаза. — Я только про этих… сновидцев спросил.       — Извини, затянул с подводкой… Суть в том, что сновидцы — один из самых старых и общих мифов, который в том или ином виде есть у каждого народа, и на него веками мотали смыслы. Так что это… весьма многослойная метафора. И красивая.       Раск всё-таки бросил нож на стол и рванул к раковине. Глаза выжигало едкими слезами.       — Проняло, да? — весело посочувствовал папа, наблюдая, как он плещет в лицо холодной водой, моргает и жмурится.       — Злая… луковица попалась. — Раск отфыркивался от воды. Глазам стало легче, а вот нос, наоборот, зачесался сильнее. — И чего там за метафора? У сновидцев. Что они означают?       — Сложный вопрос… — Отец заглянул в холодильник. — Тебе кратко или длинно?       — Кратко, — решительно сказал Раск.       Папа задумался. Хрипло покашливая, поставил на плиту большую жаровню, добавил масло, включил. Раск молча вернулся к доске и ножу — оставалась четвертинка луковицы.       — Люди, — медленно заговорил отец, — хотят верить, что боль не только ломает, но и делает сильнее. Иногда, конечно, это и правда так, но... — Он помолчал, тщательно промывая зелень под краном. — Сновидцы — эта же вера, только… выкрученная до предела. Конечно, сама идея, что большое, по-настоящему глубокое горе может стать силой, которая перепишет прошлое… в этом есть что-то… освобождающее. Даже прекрасное.       Раск ссыпал порезанный лук в миску и накрыл крышкой. Хотелось перебить отца какой-нибудь колкостью: все эти его ладные размышления вроде увлекали, но в то же время будили внутри глухое, ревнивое раздражение. Напоминали, что сам он, Раск, всего лишь необразованный мальчишка, понимающий от силы половину сказанного, и даже толики отцовского красноречия ему не досталось.       Но он ведь первый завёл этот разговор. Да и всё равно ничего достаточно язвительного в голову не приходило.       — А обязательно прям горе? — спросил Раск всё-таки. — Я тут смотрел… ну, про пять принцесс, Лиска уговорила. Там пятая не то чтобы жутко страдала.       Папа пожал плечами.       — Это же детская пьеса. Зачем там лишняя трагичность? И потом, все зависит от интерпретации. Для кого-то сновидцы — о том, что можно переродиться через боль… что в страдании есть смысл. Кто-то увидит историю о слишком могучем волшебстве, за которое наказывают одиночеством и безумием. А для детей… достаточно просто волшебства.       — Как для дурачков, — фыркнул Раск. — Морковку крупно или мелко?       — Можно крупно. — Отец снова помолчал, добавляя в жаровню что-то из своих баночек. Зашипело масло, и от резкого запаха пряностей у Раска защекотало в носу. — Лично я вообще всегда думал, что сновидцы — отличная метафора для искусства. Человек в одиночестве пишет картину, музыку, книгу, перерабатывает какой-то тяжёлый опыт, превращает его… во что-то прекрасное. А потом это что-то касается твоего сердца, и это тебя меняет. Даже на прошлое смотришь под другим углом.       Раск снова не нашёлся, что ответить. Хотелось бросить уязвлённое: "Опять ты всё к себе свёл", — но даже он понимал, как нелепо это прозвучит. Причём отец-то и не обидится, только взглянет с этим своим мягким лисьим прищуром, а вот сам Раск ещё долго будет чувствовать себя препаршиво.       Вечером, пока ужин доходил в духовке, мать заставила измерить температуру всех — теперь включая отца.       — И ты туда же, — вздохнула она, взглянув на градусник. — Что мне с вами всеми делать?       Папа обнял ее со спины и поцеловал в плечо; мама только устало прикрыла глаза, на миг прижавшись к нему щекой.       — Любить, — сказал папа. — Жалеть. Прости, милая.       Раск сделал вид, будто его что-то отвлекло в темноте за окном. Вечно эти их… обнимашки.       — Да я же не сержусь, — грустно ответила мама. — Просто…       — Дай мне пару дней. К выходным буду как новенький.       — Обещаешь?..       — Только не целуйтесь, — не выдержал Раск, оборачиваясь. — Фу!       Судя по тому, как родители замерли, глядя на него хитрющими глазами, он это вовремя сказал — целоваться они как раз и собирались.       — Как прикажете, — послушно сказал папа, продолжая обнимать маму со спины. Но тут же наклонился к её уху. — Жена моя, мы вырастили беспощадного моралиста. Что мы упустили?       — Ты вырастил! — мама смеялась, пряча лицо в ладонях. — Пока меня дома не было!       — Вот как? Кто же из нас тогда виноват больше?       Раск, красный как рак, схватил книжку и сбежал из кухни под их хохот.              "Сердце Сновидца поёт, как кит поёт в глубине океана, и всё, что слышит его, теряет память; падают имена с языков, растекаются лица, и заплаканные глаза открываются от кошмаров, где были мертвы и слепы…"       За окном штормило. Ветер временами стихал, потом набирал силу и так грохотал, ударяя в стены, что казалось, будто их может снести этой страшной волной. Лиска — та давно уже сбежала бояться к родителям в спальню; Раск, лежа под одеялом, сухо напоминал себе, что это всего лишь ветер, и в девятиэтажном доме из железа и бетона им ничто не угрожает. Но уснуть всё равно не получалось, и, провалявшись так с час, он вытащил из-под кровати фонарик и книжку.       "Жизнь — череда дождей, память — горный туман в долинах. Неважно, что скрыто туманом, когда он — прозрачное золото, просвеченный солнцем, пронизанный светом… Текучий, изменчивый, горький, отравленный дымом костров…"       Раск, на минутку прикрыв глаза, представил — вспомнил — туман в горах на рассвете. Красиво, очень, но причём тут память…       Ох уж эти поэты. Когда он первый раз прочёл книжку, подкинутую отцом, то был разочарован: ну что за муть? Никакой конкретики — словоплётство не лучше, чем творение господина Жука. Но что-то всё-таки заставило его перечитать. А потом снова, и снова. Всё время казалось, что смысл есть, просто ускользает, стоит только задуматься. Раск ощущал себя так, будто раз за разом переплывает речку, но единственное, что успевает ощутить — что вроде бы она глубока.       Дурацкий поэтический ребус.       Еще полчаса спустя, с книжкой в одной руке и фонариком в другой, он прошлёпал в сторону кухни.       — С утром, — хрипло произнёс папа, поднимая голову. — Тоже не спится?       Он сидел за столом, в очках, надвинутых на нос, сгорбившись над толстыми тетрадями — Раск, не заглядывая внутрь, знал, что они исписаны папиным узким, с длинной угловатой "р" почерком. Опять проверяет какую-нибудь статью, поди. Или шлифует лекцию.       Раск молча выключил фонарик — над столом, подвешенный на костровой подвеске, все равно горел яркий кемпинговый светильник. Его как раз накануне подзарядили, выставив на солнце, — как знали.       — Увидел, что свет, — сказал Раск. — Думал, дали уже.       Электричество моргнуло и пропало около восьми вечера, когда ветер едва поднялся. Родители только вздохнули: "Опять", — потому что с понедельника это случалось уже дважды. Чай сделали на походной плитке, поужинали при свечах, слушая, как воет снаружи ветер, почистили зубы под мерцание гирлянды на батарейках. Сестра радостно сказала, что хочет так почаще; Раск ни за что не признался бы вслух, но про себя подумал, что согласен. Очень уж вышло… хорошо. Странно: будто островок тёплой, тихой летней ночи у костра, пока вокруг бушует буря — но хорошо.       Но в этот раз отключение как-то затянулось. Прошлые были куда короче.       — На плитке вода, — просипел отец. — Ведра полные, мама успела набрать… Можешь… чай сделать.       — Ага. — Раск бросил книжку на подоконник, задумчиво взвесил в руках чайник. — А ты чего не спишь?       — Да… так. — Папа махнул рукой. Рассеянно улыбнулся. — Заглянул полчаса назад, Лиска там… раскинулась, как морская звезда. Спит… без задних ног.       — Хоть кому-то хорошо, — буркнул Раск, выкручивая переключатель на плитке. Газ зашипел, после щелчка пыхнул — из-под чайника плеснуло волной тепла — и загудел ровно.       В дворе что-то бренчало и постукивало под натиском ветра; папа снова погрузился в одну из своих тетрадей, изредка делая пометки. Когда становилось тихо, Раск слышал его хрипловатое, влажное дыхание, кашель, изредка — шелест страниц.       Мелко потрескивал и шуршал, нагреваясь, чайник.       — Что пишешь? — спросил Раск. Больше чтобы отвлечься, а то в голове с недосыпа начинала крутиться всякая ерунда. Обрывки снов — мертвый дом не снился с той самой пятницы, зато горячечного бреда было сколько угодно, — навязчивая песенка из мультика Лиски, бредни господина Жука… "Злокозненные и мерзкие колдуны эти питаются украденной жизнью, будто упыри какие кровью живых созданий…"       — Да… думал, раз не спится, хоть поработаю, — папа тяжело вздохнул, откладывая карандаш. Потёр переносицу под очками, виски. — Толку с такой работы… В голове… ватой набито. А ложусь — сразу кашель. Уже болит всё от этого кашля…       — Ну да, — сказал Раск с некоторым сочувствием. — У меня в среду так же было. Лиска ещё бухтела, что я ей спать мешаю! Сама-то и ворочалась, и сморкалась, как… слон мелкий.       — Слонёнок, — поправил папа, улыбнувшись.       — Слонёнок, — согласился Раск. — На тебя чай сделать?       Папа молча кивнул, снова глядя в тетрадь — похоже, увидел там какую-то ошибку.       Раск, заскучав — чайник ещё и не думал кипеть, — подошёл к окну, облокотился на подоконник, глядя во двор. Там было не так уж темно: ветер трепал тучи, то и дело обнажая бледную, как кость, чуть кособокую луну, и всё освещалось её неуютным призрачным светом. Раск даже рассмотрел пожилого соседа, гуляющего со своей пожилой дворнягой. Надо же, в такую погоду… Они часто гуляли поздним вечером, иногда ночью: "старческая бессонница плюс старческое недержание, сошлись, как две половинки одной задницы", как сам этот дед, посмеиваясь, пояснил Раску однажды. Но на этом ветру качало даже соседа, кряжистого, тяжёлого, как якорь. Собаку как бы и вовсе не унесло…       "Подёрнуты туманом долины наших жизней, один лишь ветра вздох…"       — Как душно, — сказал отец за спиной. — Дышать нечем.       — Могу… — Раск с сомнением взглянул на соседа, упрямо продирающегося сквозь шторм. — Хочешь, могу открыть форточку. Ненадолго.       Папа шумно вздохнул.       — Пока тепло не дали… нельзя. И так выдувает…       Раск потрогал батарею — и правда, холодная. То-то он ёжился, выбираясь из-под одеяла.       "Ветер сушит слезы, ветер ломает стены, ветер уносит туманы и сор, но то ветер боли — ветер из трещины, ветер разлома, где из горя рождается свет…"       Тоненько засвистел чайник.       — Как тебе книга? — спросил папа, пока Раск возился с заваркой. — Понравилось?       — Не очень, — признался Раск. — Точнее, непонятно. Наверное, поэзия не моё.       Отец снял очки и начал протирать их платком.       — Вряд ли… не твоё, — сказал он. — Просто… надо приноровиться читать такое.       — Ну… — отозвался Раск с сомнением. — Может.       Помолчали.       — В твоём возрасте, — заговорил папа снова, — я тоже любил… всё это. Про магию, про сновидцев… Хотя нет… раньше. Всё забываю, как быстро вы растёте… Лет в девять… Любил воображать себя… могучим колдуном. Был у нас тогда в классе пацан один, вечно задирался…       "Ну началось", — вздохнул про себя Раск, ополаскивая папину чашку. Снова он всё переводит на себя, снова бесконечные воспоминания… Ещё и это небрежное "в твоём возрасте…", исправленное так, будто нет разницы — что четырнадцать, что девять. Всё одно — мелочь безмозглая…       — …всех обидчиков — одной только силой мысли. Хорошо же? — папа, не глядя, принял чашку с чаем. — Спасибо.       — Да уж, — пробормотал Раск. — Лучше некуда.       "Мы нити в полотне, сновидцы — наши пряхи, да вот беда — они слепы, наивны, словно дети, безумны…"       Вдруг всплыли в памяти Ветка с Вилой — смутно, словно проступая сквозь лёд — и его горячая, отчаянная злость в тот злополучный вечер. Исчезни, пропади пропадом, никогда не появляйся снова… Автобус в огненной пыли дождя, все таращатся на него, как на дурачка, Каста прячет раздражение за терпеливой улыбкой. "Йеракс, у нас нет в классе Огницы, и Муравки тоже".       По спине пробежал холодок.       — А потом я как-то взбесился на деда, а он… сильно заболел, — сказал папа. — Попал в больницу… Я напугался. Подумал: вдруг это я? Вдруг из-за меня? Вот я разозлился на него и пожелал ему… умереть. Вдруг моя мысль… могла ему навредить?       Раск хмуро смотрел в чай, сжав кружку в пальцах.       — Ну и чушь, — буркнул он. Помолчал. — Он поправился?       Отец кивнул, плотно закрыв рукой рот и тяжело, сипло втягивая носом воздух. Похоже, пытался сдержать очередной приступ кашля.       — Да, — сказал наконец. — Последствия… были. Но вернулся. Конечно, я потом понял, что не виноват, но мечтать о силе мысли… расхотелось.       Раск водил пальцем по царапине на столе — короткой, но глубокой. Сам же и оставил, заодно чуть не отхватив себе руку большим ножом — пытался в пять лет папе помочь на кухне…       Вила, уходя в темноту вслед за Веткой, восторженно оглядывается через плечо. Солныш моргает светлыми ресницами: "Да ты чего?". Пошел ты, вали, видеть тебя не хочу. Грум дёргает поводок, не слушается — как же это бесит, невозможно, чтоб тебя…       Если бы пропадали все, на кого он злится… Если бы… Хухрычиха, Каста, тот белобрысый парень… Одноклассники… В животе, казалось, неловко повернулось что-то тяжёлое, жёсткое, колючее; Раск ощутил слабую тошноту, граничащую с головокружением и болью. Почти забытое за неделю чувство — неделю без кошмаров, неделю дома, неделю созвонов с Каной…       Если бы… Папа, мама, Лиска…       За окном с медленным, свирепым гулом нарастал ветер; залаяла собака. Папа, накренившись вбок, прижав ладонь к уху, словно голова была слишком тяжелой, рассеянно листал тетрадь.       — А если бы это… правда был ты? — спросил Раск, глядя, как монотонно, одна за другой, переворачиваются страницы. — Если бы твои мысли… правда навредили?       — Мысли не вредят, — напомнил папа. — Сновидцев не существует.       — А если бы существовали? Если бы… то, что они делают, было бы… просто незаметно для всех? Какие-то люди… — Раск сглотнул, — просто исчезали бы, а другие… забывали о них? И только ты бы помнил… как было.       — Память памятью, — сказал папа, глядя в тетрадь, — но есть же материальное. Мы… оставляем столько следов. Вещи. Фотографии…       — Если бы люди пропадали даже с фотографий… — Язык еле ворочался. — Вещи… достаточно забыть, чьи они.       Папа поднял голову.       — Звучит… довольно жутко. Ты… часом не решил стать писателем?       Раск кивнул — почти машинально. Механически, криво улыбнулся в ответ на папину улыбку.       Помолчали.       — И этот твой персонаж… — Папа закрыл тетрадь. — Рассказа или… Значит, сновидец?       Тихий, прерывистый выдох.       — Он… не знает. Может…       — Потому что он — единственный… носитель настоящей памяти?       Осторожный вдох.       — Д… да. Наверное.       — Почему он считает, что именно его память верна? — устало поинтересовался папа.       Раск уставился в свой чай.       — Не знаю, — выдавил. — Просто…       Отец какое-то время ждал ответа.       — Ладно… — сказал он наконец. — Положим… ему проще поверить в магию, чем в безумие. В конце концов, не каждый жанр… требует глубокого психологического реализма.       Раск угрюмо ковырял ногтём царапину на столе. Ветер ударил в окно — с таким бешенством, что стекло дрогнуло в раме.       — Извини, — добавил папа, помолчав. — Это твой первый писательский опыт, а я… Тебе четырнадцать, а не сорок. Что ты… хотел спросить?       Сердцебиение глухо отдавалось в ушах, в затылке. В горле. Чтоб я не видел тебя вообще, никогда, вспомнил Раск, и его затошнило до зеленых пятен перед глазами.       — Если, — с трудом заговорил он, — плохие мысли сбываются… против воли. Люди пропадают, забывают… Человек не хочет этого, но понимает… слишком поздно. Когда всё плохо, и он столько всего… столько подумал со зла, столько нажелал, наговорил… Что тогда?..       — Тебе нужен финал? — осторожно спросил папа. — Концовка для рассказа?       — Да. Что ему… делать? Чтобы перестать… прекратить это?       Папины длинные пальцы поглаживали обложку тетради. Раск ждал, едва дыша, глядя в стол.       — Самое надёжное, — сказал папа хрипло, — пожалуй, убить себя. Прервать цикл…       Раск поднял голову. Наверное, в его взгляде мелькнуло что-то такое, отчего папа смолк.       — Но это… — добавил он, — трагический финал. Шокирующий… Ты, наверное, хотел… больше надежды?       Раск снова обхватил кружку ладонями.       — Да, — ответил глухо.       — Тогда… ему нужно научиться контролировать себя. Свои мысли… эмоции. Сновидцы… ты же не хочешь свести их к детской сказке?.. Если хочешь глубже… если идти в исток мифа… Им всегда… нужна трещина.       — Трещина?       Папа, держась за шею, кивнул в сторону окна — туда, где на подоконнике лежала книжка восточного поэта.       — Как там, в "Песнях"… Разлом между чувствами и правдой… А если человек… принимает всё как есть, ничем не горит… ему нечем… нечем менять мир.       Он слишком резко вдохнул и всё-таки раскашлялся.       Пока он мучился, с хрипами хватая воздух ртом, Раск молча встал, наполнил молоком стальной ковшик, включил плитку. И правда — душно, приоткрыть бы форточку, но ветер…       Хорошо, что на газу всё греется так быстро.       Папа, какой-то весь потемневший, блестящий от пота, только кивнул, когда Раск протянул ему тёплое молоко с мёдом, и забрал кружку. Грудь у него ещё ходила ходуном, но кашель пока отпустил.       — А маме говорил, — сказал Раск едко, — что выздоровеешь к выходным.       — Значит, к понедельнику, — ответил папа надтреснутым голосом. Глаза у него были прикрыты, лоб изрезан морщинами — непривычно глубокими. И дышал он тяжело, со свистом.       — Постарайся, — буркнул Раск. — Раз уж обещал.       Минут через пять папа всё-таки ушёл спать — в гостиную, чтобы не мешать маме и Лиске; Раск, покопавшись на книжной полке, вытащил потрёпанную книжонку про приключения двух весёлых моряков. Детскую совсем, дурацкую и смешную, но он любил ее, когда был помладше.       Так и просидел с ней почти до рассвета, пока светильник, разрядившись, не погас.              И наступило воскресенье.       Раск с вечера субботы ломал голову, как бы соврать половчее: что тренер строго сказал быть, что какие-то важные сборы впереди, что… А потом подумал, да какого чёрта? Любая ложь всплывёт наружу, как льдышка из воды, стоит только маме что-то заподозрить. Зачем изворачиваться?       В конце концов, он же не маленький, как Лиска. И не в тюрьме.       — Я сегодня на тренировку, — просто сказал он, нарезая огурцы в утренний салат. — Ладно?       Мама окинула его полным сомнения взглядом.       — Ты вчера кашлял, — возразила она, снова отворачиваясь к плите. — И там опять ветер.       — Я в порядке.       — Знаю я ваше "в порядке", — проворчала она. — Папа вон тоже… Теперь лежит.       Папа после бессонной ночи на субботу всё-таки сдался: перешёл на постельный режим и покорно соглашался на любое лечение.       — Я в порядке, — упрямо повторил Раск, повысив голос.       — Вот это мне решать, в порядке или…       Лиска вдруг поманила маму, чтобы та наклонилась, и, привстав на цыпочки, что-то увлечённо зашептала на ухо. Сквозь шкворчание омлета и тихое пение магнитофона Раск с трудом разобрал: "девочка… по телефону…". Его бросило в жар.       К тому моменту, как эти две сплетницы закончили шушукаться, цветом лица он ощущал себя как редиска, лежащая рядом с разделочной доской. А когда мама, выпрямившись, бросила в его сторону лукавый взгляд, захотелось вообще под землю провалиться.       — Ладно, — сказала она миролюбиво. — Иди.       Раск хмуро покосился на неё.       — Так просто?       — Так просто. — Мама пожала плечами. Уголки ее губ смешливо подрагивали. — Не забудь шапку. Салат заправишь?       На Лиску он напустился уже после завтрака, когда они оба вернулись в комнату. Сестра, мурлыча песенку, складывала в сумочку мелкие игрушки: собиралась на прогулку с мамой. Она тоже просидела дома всю неделю, хотя переболела куда легче, и явно рада была выбраться.       — Ты чего маме наплела? — сердито прошептал Раск, подавая ей оброненного лемура размером с мизинец. Лиска заморгала.       — А что?       — Что-что! Тебе совсем ничего нельзя доверить, да?       Она мгновенно надулась. Глаза от обиды стали большими и круглыми, как блюдца.       — Я же тебе помогала! И ничего я не сказала… такого!       — Какого? — подозрительно сощурился Раск. — Какого — такого?       Несколько секунд они играли в гляделки. Потом Лиска сморщила нос.       — Неблагодарность, — вдруг возвестила она — с таким надрывом, что пустила петуха, — всегда гуляет за ручку с ду… глупостью!       И продолжила перебирать игрушки.       — Чего? — изумился Раск. Помолчав, поинтересовался: — Сама придумала или это из книжки?       Лиска зыркнула на него из-под чёлки обиженными глазами, но, увидев, что он едва сдерживает смех, всё-таки заулыбалась.       Они с мамой ушли в десять. Квартира сразу стихла, будто бы даже потемнела.       В клубе надо было быть к полудню, а идти — не больше получаса; Раск слонялся по квартире, не зная, чем себя занять, и от волнения не находя себе места. Как они встретятся? Ох, это не так страшно, сложно только сохранить спокойное выражение лица — но с этим он, пожалуй, как-нибудь справится. Вот как говорить с ней после тренировки, когда они останутся только вдвоём? Что говорить? Рассказать обо всём… легко обещать — сложно сделать.       Он даже не знал, с чего начать. С кошмаров? С исчезновений?..       А ведь ещё надо рассказать про другое. Как он… что он к ней чувствует. Невозможно тянуть с этим дальше, невыносимо, когда от одного её голоса всё переворачивается внутри, а сердце летит вскачь. Она же… она поймёт? Не отвернётся? Какая-то часть Раска была почти уверена, что она тоже что-то к нему чувствует, что-то похожее — а другая замирала от ужаса, что на этом-то всё и закончится. И дружба, и разговоры, и вся эта нервная надежда, смесь счастья и пугающей невесомости.       Он перебрал содержимое своей спортивной сумки, убедился, что ничего не забыл. Дважды.       Кана позвонила в одиннадцать. Совсем короткий разговор: "Придёшь?" — "Ага, а ты?" — "Ага". Голос её звучал то ли взволнованно, то ли грустно, и она торопилась, разговор скомкался и оборвался почти на полуслове. На душе стало совсем тягостно.       — Раск? — прошелестел папа из гостиной. — Ты здесь?       — А? — Раск приоткрыл дверь сильнее, заглядывая внутрь. — Чего?       В гостиной было полутемно и душно, пахло лекарствами — мама заварила какие-то травки — и кисловатым потом. Дар папе от Лиски — очищенный и разобранный на дольки апельсин — так и лежал нетронутым.       — Остыло… — папа, показывая на кружку, чуть не перевернул её. — Можешь… свежий сделать?       Раск почти обрадовался — хоть какое-то дело.       Двадцать минут до выхода.       Пятнадцать.       Десять.       Чайник вскипел быстро — походную плитку не стали убирать далеко, и Раск для скорости использовал её. Хватило и на кружку, и на две трети старого термоса.       Восемь минут.       — Что-нибудь ещё? — спросил он, поставив кружку на журнальный столик, а термос — под ним, на пол. — А то я скоро уйду.       — Открой… окно, — попросил папа. — Духота.       Выглядел он паршиво. Бледный, взъерошенный, какой-то мокрый. Впрочем, Раск тут же устыдился своих мыслей: сам-то в прошлые выходные, поди, выглядел не лучше. И папа постоянно к нему заглядывал, то с чаем, то с лекарствами, то просто узнать, как дела.       — Не продует? — усомнился Раск. — Там холодно.       — Я… закрою.       — Мама будет ругаться.       — Мы ей, — папа криво улыбнулся, не открывая глаз, — не скажем.       — Ну смотри.       На всякий случай Раск проверил батарею — но в этот раз она была горячей. Ну, и правда, гостиную хорошо бы немного проветрить.       — Шторы убрать?       — Нет. Не надо. — Папа тяжело вдохнул, сильнее откидываясь на подушку. — Нормально. Иди.       Раск вышел, молча прикрыв за собой дверь.       Пять минут.       Снаружи было ветрено и ясно — и, впервые за неделю подставив лицо скудному осеннему солнцу, он ощутил, что становится легче. Сердце всё ещё трепетало под горлом, но сумятица в голове немного притихла.       Это же Кана. Всё должно быть хорошо.       — Мальчик, там не твоя собачка?       Он открыл глаза. К лавочке из двора ковыляла, опираясь на тросточку, тётя Унка. Раску всегда казалось, что ей лет эдак сто, такая она была трухлявая и усохшая — даже когда он сам в детский сад ходил, держась за папину руку.       — Собачка?       — С утра тут бегает. — Унка обернулась. — Нет, ты смотри, что делает! Цыц!       Соседская дворняжка увлечённо копалась в детской песочнице; при виде Раска она замерла и подобралась, но успокоилась, когда он мягко позвал её по имени. Подпустила.       — Ты чего тут? — спросил он, осторожно придерживая ее за ошейник. — Зачем сбежала?       Её поводок был тут же — волочился следом, весь в земле и песке. И сама она была покрыта коркой грязи, будто где-то извалялась. Но вроде невредимая.       Странно. С утра? И сосед до сих пор её не нашёл?       — Это же Ясков собака, — сказал Раск, возвращаясь к подъезду с дворнягой — та даже не упиралась. — Вырвалась, наверное.       — Каких-таких Ясков? — Унка наблюдала, как он привязывает поводок к скамейке. — Она не голодная? У меня там хлеб заплесневел, но чутка, если в молочке размочить…       Раск сердито взглянул на неё.       — Не травите собаку, ладно? Просто последите. Дед её увидит — заберёт.       — А она меня не укусит? — беспокойно спросила бабка в спину. — Собачка, ты не укусишь?       Раск выкинул их из головы почти сразу — достаточно было вспомнить о Кане, как тревога вспыхнула снова.       Как он начнёт разговор? Что скажет?       Что скажет она?..              — Чёрт. Да как так-то?       Он дёрнул снова — как будто пяти раз до этого было недостаточно. Конечно, дверь не поддалась.       Ни объявления, ни даже записки. Просто дерево под морилкой — похоже, за эту неделю тренер всё-таки собрался с силами и отскоблил все многолетние наслоения бумажек, приклеенных, прилепленных, пришпиленных к дверям: "Продам жумар и обвязку…", "кто хочет в группу на май…", "бегаем пн-сб, старт в 6.20 на Синичках, присоединяйся!", "сублим качеств недор"… Он давно ворчал: дескать, скоро дверь обвалится под этим весом.       Отпустив ручку, Раск оглянулся. Уже без пяти двенадцать — и никого. Облетевший парк вообще был до странного пуст и тих: голые, серые деревья, сухо поскрипывающие на ветру, а между ними только солнце. И тишина. Ни детворы, ни птиц.       Мысли путались.       Может, тренер обзвонил всех накануне? Он так делал иногда, если занятие отменялось, и вполне мог в этот раз пропустить Раска, зная, что тот болеет… Но как же Кана? Они меньше часа назад говорили по телефону, она сказала, что будет. Не знала? Забыла? Ей тоже не позвонили?       Она обещала прийти. Надо подождать.       Какое-то время Раск, нахохлившись, как мёрзнущий голубь, следил за дверью с парковой скамейки. Потом вскочил, начал нарезать круги. То тяжёлое, словно бы покрытое грубой чешуёй и костяными наростами, что иногда болезненно переворачивалось в животе, проснулось и подняло колючую, зубастую голову.       Что-то случилось.       Он никогда не хотел, чтобы она исчезла. Никогда.       Она обещала. Она не стала бы обманывать.       Точно не хотел? Ни разу на неё не злился?       Она тоже хотела увидеться.       И никогда не думал в приступе трусости или малодушия, что лучше бы… проще… нет? Или думал?       Она хотела что-то рассказать. Что-то важное.       Ты уверен в собственной памяти? Уверен?       Ему стало больно дышать. Парк кружился вокруг, как огромная старая карусель, сломанная и выцветшая; цвета сливались в один — затхлый серый.       Что-то случилось. Иначе Кана была бы здесь.       Раск остановился. С силой прижал ладони к лицу, закрыв глаза. Веки защипало от горячего пота; кожа пахла железом, шумело в ушах, будто он стоял внутри огромной ракушки. Медленно-медленно, толчками, он вдохнул, выдохнул, вдохнул снова. Постоял ещё, терпеливо выжидая, пока уйдёт муторная слабость.       Отдёрнув руки, схватил со скамейки сумку и зашагал через пустой парк.       Что бы ни было — лучше узнать сразу.       Он легко нашёл её квартиру: нет ничего проще, когда в доме их всего четыре — и только одно разукрашенное окно. Скрипучая деревянная дверь в пахнущий кошками подъезд; скрипучая деревянная лестница с такими вытертыми ступенями, что середина их стала вогнутой. Обитая облезлым черным кожзамом дверь с круглой латунной ручкой.       Резкий, пронзительный звонок.       Открыла её тётка, Иса. Раск пару раз видел её с Каной в школе и хорошо запомнил — очень уж она, прямолинейная, громкая, с мужицкой походкой вразвалочку, отличалась от мам его одноклассниц.       — К Кане? — вместо приветствия спросила тётка низким прокуренным голосом. Раск кивнул, невольно задержав дыхание.       — Она… дома?       Тётка обернулась — на него пахнуло табаком — и заорала вглубь квартиры:       — Детка-а-а! К тебе!       — Кто? — крикнули в ответ; Раск чуть не рассмеялся от облегчения.       Она в порядке. Накрутил, испереживался, какой же он дурень… Как же хорошо снова слышать её голос…       — Я почём знаю! Тебя как зовут? Какой-то Раск!       Где-то что-то громко стукнуло, раздался вскрик. Раск вздрогнул; Иса не обратила никакого внимания.       — Чего стоишь? — добродушно спросила она. — Входи, раз пришёл.       Дверь за ним захлопнулась, стоило только шагнуть за порог, в плохо освещённый коридор, половину которого занимал исполинский шкаф с резными дверцами; Иса, сухо усмехнувшись, оставила его одного.       Кана выглянула из-за угла через пару секунд.       — Привет, — сказала она, округлив глаза.       Раск ощутил, как расплывается в совершенно счастливой улыбке от уха до уха.       — Привет, — сказал он. — Ты как? Всё хорошо?       — А… — она растерялась. — Что?       — Там… — он неопределённо махнул рукой. — Что-то уронила?       Кана оглянулась.       — А, это… Н-н-ничего.       И снова воззрилась на него. Молча.       Какое-то время они смотрели друг на друга, не говоря ни слова; потом Раск неловко отвёл глаза и начал разглядывать шкаф.       — Вот это махина, — сказал. — Старый?       — Старый, — отозвалась Кана. Голос у нее был странно тонкий, какой-то хрупкий. — С начала, как дом построили… И не вынесешь, если только ломать.       — Зачем ломать, хороший шкаф…       — Тараканий рассадник…       Снова замолчали. Раск с трудом сглотнул, чувствуя, как всё глубже вязнет в смущении. Что-то было не так, не складывалось, расползалось. Словно не было совсем недавно всей этой лёгкой, смешной, беззаботной болтовни по телефону, полуслучайных объятий в осоке, мостков у реки…       Может, на неё так присутствие тётушки давит? Та наверняка где-то рядом, слышит всё…       — Извини, — выдавил он наконец. — Что ввалился так… Я был…       — Детка! — хрипло гаркнула Иса прямо за стенкой. — Чай вам делать?!       Раск вздрогнул. Снова случайно пересёкся взглядом с Каной — та продолжала глазеть на него, как на внезапно выросшее посреди коридора дерево.       — Я зайду? — спросил он негромко. — Поговорить…       Кана заморгала.       — А… Ну… — Она снова оглянулась через плечо. — Ладно. Будешь чай?       Он машинально кивнул.       Её комната оказалась совсем тесной: вытянутой, так что между узкой кроватью и шкафом едва ли можно было разойтись вдвоём, и такой захламленно-пёстрой, что у Раска зарябило в глазах. Слабо пахло хвоей и ацетоном.       — Минуту, — Кана торопливо расчищала место на кровати, сдвигая под подушки альбомы, листы с набросками, книжки; с покрывала на плетёный коврик посыпались карандаши. — Вот. Подожди здесь.       Она выскользнула обратно в коридор; Раск, слыша, как она звенит посудой через стенку — и вроде бы ещё говорит с Исой, но та отвечала односложно, а Кана шептала, — рассматривал комнатку. Стены, так густо оклеенные рисованными картинками, фотографиями, плакатами, что розоватые обои проглядывают только вокруг окна, знакомая рыжая толстовка на спинке стула, загромождённый стол… Потом взгляд упал на ворох рисунков, торчащих из-под подушки; Раск осторожно вытянул несколько листов. На верхнем — человек под цветущим деревом: дерево было прорисовано подробно, а человек — едва-едва, так что и не поймёшь, ребёнок или хрупкая девушка. На втором — знакомые мостки, будто смотришь на них с берега; в самом конце, на площадке, темнела одинокая фигурка.       На третьем — Раск замер — угадывался он сам. Карандашом, ломаными, грубыми линиями, будто бы наскоро, но сходство Кана уловила хорошо. Нет, пожалуй, нарисованный мальчик выглядел старше и мужественнее, чем он сам, зато нос…       Он невольно потрогал переносицу.       — Узнал? — спросила Кана от порога комнаты. Раск обернулся.       — Ты меня рисовала?       — Тебя, — сказала она так сухо, что прозвучало как "ещё чего". Протянула ему одну из кружек, протискиваясь к столу, и чуть не расплескала чай из второй. — Я всех так рисую. По фоткам.       Жалобно скрипнул стул — Кана села, поджав ноги. На ней были линялые штаны с вытянутыми коленками и огромная футболка, вся в пятнах краски; растянутый ворот открывал и росчерк ключиц, и полоску незагорелой кожи — наверное, от купальника… Судорожно вдохнув, Раск заставил себя отвернуться.       Голова стала совсем пустой. Гулкой, как барабан.       — Красиво, — сказал он, разглядывая картинки на стене над её столом. — Ты всё-таки… очень здорово рисуешь.       — Спасибо, — с вежливым безразличием ответила Кана. — Буду знать.       Она сидела неподвижно, как притаившаяся в зарослях кошка, и смотрела на него, чуть сузив глаза — цепким, холодноватым взглядом. Словно изучала. Раск, сжав зубы, уставился в свою кружку.       Чёрт, да что такое? Что с ней не так? Злится, обижена, не в настроении?       Или что-то не так с ним? Он вдруг остро, до боли отчётливо ощутил, как неуклюж в общении. Закрытый, тяжёлый, неловкий. Это в Кане — с самого начала, с того холодного вечера у палаток — было какое-то волшебство, которое каждый раз окатывало его освобождающей волной, смывая всю нелюдимость.       Что, если ей просто надоело общаться с ним? Если он её раздражает? От этой мысли все внутри подёрнулось ледяной коркой. Ещё притащился, как идиот…       Раск сильнее стиснул горячую кружку в руках. Нет. Мостки, запах речного ветра, разорванный надвое мятый рогалик, её ледяные пальцы… Смех в телефонной трубке… Это же Кана. Не чужой человек — Кана. Надо поговорить, выяснить… Может, на самом деле всё куда проще, чем…       — Так и будем сидеть? — спросила она. — Мне, в общем-то, есть чем заняться.       Насмешка в её голосе кольнула Раска, будто иглой.       За что?..       Он поднял глаза.       — Я ждал… был у клуба, — сказал негромко. — Там закрыто. И никого нет.       Лицо Каны походило на маску. Или просто у Раска не получалось прочитать его выражение.       — Да? — спросила она. — Надо же.       — Я подумал, что-то случилось.       Она не ответила, продолжая наблюдать за ним из-под полуопущенных век — точно в лицо ей светило солнце. От этого взгляда все слова застревали в горле, и молчание тянулось, тянулось, тяжелело. Пухло, как нарыв.       Потом за стенкой послышался кашель; что-то проворчала своим низким голосом Иса.       — Как бабушка? — наконец опомнился Раск. — Ей лучше?       Ему показалось, с Каны на миг слетела эта неживая маска: она будто отпрянула, и что-то такое мелькнуло в глазах — испуг, растерянность, удивление. Но только на миг. Почти сразу она стала ещё более напряжённой и чужой.       — Всё нормально, — ответила натянуто. Помолчала немного. — Кстати. Откуда ты знаешь, где я живу?       — Что? — опешил Раск. — Ты же сама говорила.       — Да? — Она недоверчиво хмыкнула. — Ну… ладно.       Снова пауза. За стеной что-то зашуршало, затем звякнуло, опять забормотала Иса. Кана поморщилась, как от скрипа пенопласта по стеклу.       — Что там? — осторожно спросил Раск, не сводя с неё глаз. Но она только мотнула головой и, потянувшись, включила маленький магнитофон, подвешенный на крючке над столом. Хрипло взвыла музыка.       — Так лучше, — сказала Кана, убавляя громкость. Снова уставилась на Раска. — Слушай, я не понимаю. Зачем ты пришёл?       Раска обожгло — будто газовая горелка вспыхнула у самого лица.       — Что? — переспросил он глухо.       Кана закатила глаза.       — Ты слышал.       — Я же говорил. Я пришёл к клубу, там закрыто, тебя нет…       — К клубу?       Магнитофон изрыгал какофонию звуков: рычание, грохот барабанов, нытьё виолончели, искажённые плохими динамиками.       — Ну да. Мы же… — Раск запнулся, внезапно охваченный сомнениями — а точно ли он всё помнит верно?.. — Мы договорились…       — Да? О чём?       Он недоверчиво покосился на Кану. Что за странные вопросы? Но она вдруг улыбнулась — чуть-чуть, словно бы подбадривая — и он одновременно обрадовался и растерялся ещё больше.       — Ты ведь тоже хотела поговорить, — напомнил он. — Что-то рассказать. Помнишь? В среду, когда ты звонила. Мы договорились, что в воскресенье…       Она прыснула.       — Чего?       Раск недоумённо нахмурился.       — Что смешного? — проворчал он. Её внезапный смех чуть согрел его: смешливая Кана нравилась ему куда больше, чем Кана раздражённая, колючая, настороженная, — но и сбил с толку. Даже мелькнула шальная мысль, что она просто дурачится, разыгрывает его — и уже не может сдерживаться, вот-вот раскроет карты, и они посмеются вместе. Его эмоции снова расщепило надвое: то ли обида, то ли облегчение. Но облегчения, кажется, было больше.       Пожалуйста. Пусть это будет розыгрыш.       Кана зажала рот рукой, жмурясь и вздрагивая от беззвучного смеха. Раск сам не заметил, как начал улыбаться, глядя на неё.       — Ничего, — сказала она, замахав свободной рукой. — Не обращай внимания. Значит, мы договорились. А дальше?       — Я… — Раск ощутил, что краснеет. Сейчас, когда она сидела напротив, живая, с весёлыми глазами, тот приступ жгучей паники в парке казался совсем глупым. — Слушай, я просто… Я хотел тебя увидеть, ладно? Что в этом такого? Мы не виделись с того вечера, я… — Он вскинул подбородок. — Что ты смеёшься?       Она помотала головой, сжимая губы.       — Ничего, ничего, продолжай!       Раск помолчал, прокручивая в руках кружку с остывающим чаем. Это непонятное веселье всё-таки действовало на нервы.       — Почему ты не пришла? — спросил он. — Я не… То есть я не злюсь, просто…       — Не злишься?       Он смотрел на неё, мысленно перебирая слова. Рассказать? Объяснить свои страхи, какими несуразными они ни казались бы теперь? Чем это окажется для неё — искренностью или непрошенным грузом дурацких, совсем чужих проблем?       Но это же Кана. Даже с этим глупым розыгрышем, неважно… Если бы она только знала, как всё это звучит для него, если бы могла посмотреть его глазами — она никогда бы…       — Я испугался, — выдавил он. — Что ты… стёрлась.       Она округлила глаза, подавшись вперёд. Раск снова зацепился взглядом за её вырез — там, где на фоне загара беззащитно белел отпечаток купальника, — но тут же смутился и торопливо отвёл глаза.       — Стёрлась? — удивилась Кана. — Как это?       — То, что я тогда… обещал рассказать. Помнишь, на реке?.. — Раск невольно покосился на рисунок с мостками, выглядывающий из-под его собственного портрета. Конечно, она помнит. — И мы говорили тогда про сновидцев, про ту пьесу… Помнишь?..       Кана кивнула, глядя на него с неприкрытым интересом. Рваным барабанным боем лаял магнитофон.       Раск ещё покрутил кружку, потом переставил её на пол. Сцепил пальцы, пытаясь собраться с духом. За эту неделю он столько раз представлял, как рассказывает всё — но вот так, в этой пропахшей ацетоном комнатке, с тёткой за стеной, с хрипящей музыкой… От одной мысли, чтобы начать говорить, накатывала дурнота и зеленело в глазах.       — Ну же? — вкрадчиво спросила Кана. — Расскажешь?       Раск смотрел ей в лицо, открывая и закрывая рот, как рыба на берегу. Надо решаться, надо…       — Чёрт. — Он с отчаянием выдохнул, роняя голову на ладони. — Не могу. Прости. Не так.       — Не так?..       Магнитофон притих — песня кончилась. Сквозь бешеный стук в висках Раск слышал, как шуршит много раз перезаписанная плёнка.       — Давай уйдём? — беспомощно предложил он, глядя сквозь пальцы на пол. — Я всё расскажу, правда. Просто… не здесь.       — А где?       — Где-нибудь… — за стеной, как нарочно, заскрипели половицы, зашумела вода, — …где потише.       — У реки? — предложила Кана. — На том же месте?       Снова заиграла музыка — тот же голос, те же инструменты, но теперь они тянули слезливую балладу.       — Задубеем… — Раск начал растирать виски. — Может, парк? В кино в холле можно погреться, им там всё равно…       — И ты всё расскажешь? Точно?       — Обещаю.       На несколько секунд повисло молчание. Хрипло надрывались виолончели.       — Ну-ну. — Кана издала смешок. — Значит, парк. И кто нас там ждёт?       Раск поднял голову.       — Что?       Она снова смотрела на него тем колючим, испытующим взглядом. Почти враждебно.       — Смешной спектакль. — Усмехнулась. — Кто автор?       С кухни послышался грохот, различимый даже сквозь вой магнитофона, затем ругань Исы. Кана не повела и бровью.       — Ты о чём? — севшим голосом спросил Раск.       Она взглянула на него с брезгливой жалостью.       — Серьёзно? Уймись уже, я ваш план раскусила.       — План?.. — Он чувствовал себя оглушённым. — Какой… план?       — Ну, видимо, заманить дурочку Кану в парк. Зачем? — Она пожала плечами. — Не знаю. Поржать? На спор? Рыло мне начистить? Даже не интересно, вы все одинаково тупые.       — Кто — мы?..       — Дебилы, — отрезала она. — Я не знаю, кто там у тебя в компашке.       Раск молча смотрел ей в глаза. Кана смотрела в ответ: исподлобья, чуть ссутулив плечи, напряжённая, словно зверь перед прыжком. У неё вздрагивали губы.       В конце концов, фыркнув, она отвернулась первой.       — Вот не строй из себя щенка побитого. — Она потянулась к магнитофону. — Противно смотреть.       Её пальцы выключили кассету, включили радио. Коснувшись крутилки, начали перебирать станции.       — Нет, — сказала она. — Актёр из тебя хороший. Немного переигрываешь, а так… Но сценарий — ужас. Что за бред? Кто вообще на такое поведётся? Человек с памятью, как у хомячка?       "…завалы, под которыми ещё могут находиться люди. Повторные толчки ожидаются…"       — В какой-то момент я почти поверила, что тебя самого разыграли. Нет, ну вдруг? Подделать голос, созваниваться… Но с рекой у тебя прокол вышел. Прям видно было, что придумываешь на ходу.       Раск, окаменев, не сводил взгляда с ножки шкафа. За ней лежала, притаившись в пыльной тени, монетка — закатилась, наверное, давным-давно…       "…мокрый снег, порывы ветра до двадцати двух метров в секунду, ночью заморозки около…"       — Интересно, кто это придумал? Кто-то, кто знает про бабулю, где я живу… Хотя Иса, наверное, всем уже про наши проблемы растрепала. — Кана снова усмехнулась. — Круг подозреваемых широкий.       "Она кокетливо улыбнулась детективу, перебирая изящными пальчиками поясок своего полупрозрачного…"       — Хотелось бы, конечно, знать точнее… Кому там мордочку подрихтовать… Может, всё-таки скажешь? Нет? Ладно. — Она пожала плечами. — Всё равно вычислю. Со временем.       Сквозь помехи прорезалась звонкая скрипка — и снова утонула в белом шуме. "Это были все новости к этому часу…"       — Что это ты придумал — тоже не верю. Как-то глупо для тебя. Хотя, может, я тебя переоценила? Если тебя такой придурочный сценарий не смутил…       — Перестань, — вырвалось у Раска.       — Что перестань? — удивилась она. — Ну правда же. Детский сад. На что вы рассчитывали?       "Весело шагаем, топ-топ-топ, а за нами кот бежит, хлоп-хлоп, а за ним лягушка…"       — Причём, знаешь, даже если бы я была глупее раз в сто… Всё равно нужно что-то… привлекательное. Помахать перед носом вкусной морковкой, понимаешь? А ты… — Кана смерила его оценивающим взглядом. — Не. Не дотягиваешь.       "Моя любоооовь как стееепь без крааааая, и я в ней страааааанник без путиииии…"       — Ты правда ничего не помнишь? — спросил Раск без выражения.       Она раздражённо цокнула.       — Опять за своё?       — Реку? Поход? — он так и смотрел на монетку в пыли. — Клуб?       — Какой клуб? Кройки и шитья?       — Горы?       — Ты вообще здоров?       Сдвинув рукав, он рассеянно погладил большим пальцем камешек на своём запястье. Слегка шершавый, окатанный, прохладный. "Ты говорил, что не любишь слишком большие и красивые подарки, поэтому подарок маленький и уродливый…"       — Это?..       Кана равнодушно скользнула взглядом по браслету.       — Миленько. — Она пожала плечами. — Сам делал?       Не говоря ни слова, Раск встал и вышел из комнаты.       Он уже натянул куртку, когда из кухни, держа в отставленной руке дымящую сигарету, выглянула Иса.       — Проголодались? — хрипло спросила она. — Я там…       — Он не останется, — перебила Кана.       Тётка понимающе кивнула и скрылась в кухне, закрыв за собой дверь. В полутёмном коридоре остался запах сигареты и жареного лука.       Кана молча, скрестив руки на груди, наблюдала, как Раск завязывает шнурки.       — А знаешь, — сказала она, — я ведь думала о тебе лучше. Думала, уж ты-то… нормальный. Не из этих…       — Мне плевать, — безразлично отозвался он. Но изнутри его колотило, как на промозглом ветру. Пальцы едва слушались.       — Ага. — Кана усмехнулась, глядя в сторону. — Мне теперь… тоже.       Раск отвернулся, когда она — зажатая, напряжённая, с презрительно поджатыми губами — протиснулась между ним и кухонной дверью, чтобы открыть замок. Но всё равно видел её руки — узкие ладони, длинные пальцы, испачканные в краске — и чуть не прокусил губу, уловив запах её волос и кожи. Объятие в темноте, и темнота вращается вокруг, как засыпающая карусель…       Прощаться они не стали. Какой уже смысл.              Он вернулся домой, когда начинало темнеть. На часы не смотрел — просто вымерз до костей, таскаясь по тусклым улицам, пустынной, ветреной набережной, безлюдным улочкам частного сектора. Вымерз и вымотался.       И всё равно не помогло.       Опять пропал свет. Не горели уличные фонари, и многоэтажки высились вокруг, как отвесные тёмные скалы. Раск прошёл по знакомой тропе в ущелье двора — колючие кости кустарников по одну сторону, причудливо-пёстрые остовы детской площадки по другую — и уже у самого подъезда остановился. Пошарил в карманах, в спортивной сумке, неожиданно нашёл там и сигарету, и зажигалку, спрятанные в потайном кармане; закурил, не прячась.       Это не помогло тоже. Голова всё ещё казалась набитой туманом и морской водой, и от любого движения о стенки черепа бились волны.       Он поднялся на пятый этаж. Стоя уже с ключом в руке, с минуту пытался понять, та ли дверь. Лестничная площадка, призрачный свет из окна подъезда, даже сумка на его собственном плече — чувства узнавания не вызывало ничего. Когда-то давно, в какой-то далёкой жизни, он тоже возвращался домой, и был туман, и… Тело, потерявшее вес. Скрип мостков, пальцы, высекающие искры — или это были капли воды? — из его волос, Грум на бегу хватает зубами свежевыпавший снег…       Не вспоминай.       Раск с силой тряхнул головой и ткнул ключом в замочную скважину. Ключ подошёл.       — Мам? - голос охрип. — Эй? Есть кто дома?       Он наощупь разулся и запер дверь. Зайдя в кухню, раздвинул шторы — но света было совсем мало, закат почти истлел за тучами, над самой кромкой горизонта. Пальцы коснулись холодной батареи. Значит, свет отключили уже давно.       Кемпинговый фонарь горел немногим ярче, чем ночник. Не успел нормально зарядиться.       — Пап? - Раск заглянул в гостиную. — Ты как?       Папа спал. Одна рука свисала с дивана, откинутое одеяло наполовину сползло на пол, термос опрокинулся и откатился под столик. В кружке темнел нетронутый чай.       Раск поднял термос, отвинтил крышку. Вздохнул.       — Ну и что это? Мама же просила, пей.       Он вернулся в кухню, вылил холодный чай из кружки, быстро сделал на газовой плитке новый. Мама, похоже, домой заглядывала — все большие кастрюли и вёдра были заполнены водой. Куда снова ушла?..       В тёмном холодильнике нашёлся даже кусочек лимона.       — Пап? — позвал Раск, вернувшись в комнату. — Спишь?       Тот не отреагировал. Раск постоял немного, сжимая горячую кружку в пальцах, потом осторожно поставил её на столик. Только сейчас он понял, насколько в квартире холодно, особенно в комнате — немногим теплее, чем на улице. Но форточка оказалась закрытой.       Ну да. Мама заходила.       — Ты же обещал закрыть, — упрекнул Раск. — А сам всё выморозил.       Отец не просыпался. В темноте было слышно только его дыхание — частое, неглубокое, неровное.       Раск ещё немного побыл рядом, сам не зная, чего ждёт. Потом подтянул одеяло, укрыл, легонько взбил подушку. Случайно коснувшись папиной шеи, чуть не отдёрнул руку — такой стылой, влажной, липкой была кожа.       Его самого била дрожь. Пустота в груди ныла, будто он отлежал сердце.       — Пап? — позвал Раск снова. — Ты совсем спишь?       На несколько секунд ему так отчаянно, до слёз захотелось, чтобы тот проснулся. Заговорил. Расскажи байку, которую я миллион раз слышал, пустись по сотому кругу в воспоминания, порассуждай об отвлечённом, когда надо о простом… Плевать, просто побудь немного рядом, ладно? Но отец спал, и Раск не решался его будить. В конце концов, тот так вымотался за последние два дня почти без сна, всё кашлял, кашлял… Теперь наконец-то выспится — хоть что-то хорошо.       Ещё раз поправив и подоткнув одеяло, Раск вытер глаза и вышел, неплотно прикрыв за собой дверь.       Он не стал раздеваться. Слишком холодно. Не включая гирлянду в ванной, умылся ледяной водой из ковшика, до скрипа отмыл руки и, дрожа, нырнул под одеяло, укутавшись почти с головой.       Сон пришёл почти сразу. Густой, тяжёлый, полный тиканья невидимых часов.              …Все закончилось той ночью. Может, ближе к рассвету: Раск смутно помнил тонкую полоску света, бледневшую меж штор. Но то могла быть и луна.       Он проснулся, ещё не понимая, отчего. Пробуждение было резким, словно его бросило на берег волной — задохнувшимся, оглохшим от воды, с забитым водорослями ртом.       Потом услышал её голос.       — Раск, - она позвала его, тихо, нежно. И снова: — Раск.       Голова болела, точно он приложился затылком о бревно. Смятые лёгкие расправлялись, вспоминая, как дышать. Рассеивалась чернота в глазах.       — Что… — он больно прикусил язык и чуть не лязгнул зубами. Скользнув рукой по простыне, привстал на локте, встряхнулся. — Что?..       Мама стояла, прислонившись к стене, похожая на тень. С трудом сев, Раск нашарил на тумбочке детский ночник на батарейке и нажал кнопку.       — Мам?.. Что такое?       — Тебе надо встать, — сказала она, глядя в пол. — Я вряд ли одна справлюсь.       Её голос был пустым, как эхо. То ли голос, то ли выражение лица — но Раска вдруг резануло таким страхом, что он наконец проснулся.       — Мам? Что такое? — он ждал, она молчала. Тревога разливалась внутри, как кислота. — Где Лиска?       — Я отвела её к Альве.       — Зачем?       Мама подняла глаза. Совершенно потерянные, угасшие — и Раск испугался ещё больше.       Он никогда в жизни её такой не видел.       — Папа умер, Раск, — тихо сказала она. — Нам надо его похоронить.