Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      — …глаза злющие. Весь как ёж бешеный, не притронешься… В сентябре вроде. Или в августе? Очень жарко было. Ромаш, не помнишь, когда?..       — В сентябре. У меня младшие как раз в школу пошли, я все астры в огороде срезала…       — Точно, в сентябре. А год, когда мосты посмывало. Тогда в июле паводки были один за другим, а в августе как прижарило, народ повалил пачками, я зашивалась. Отан ещё, как назло, наверху залип. Он тогда вовсю водил, а ребята хорошие попались, упрыгал с ними на Белые озёра, потом за Сердцевинку… Ну, он всегда так, свободой ужалило — всё…       Я рассеянно улыбнулась, обваливая очередной кружочек теста в муке. Вранка защипывала по три пирожка разом и была сосредоточена больше на стряпне, чем на болтовне, так что слова лились из неё быстрым, но не очень организованным потоком.       — …Вот что точно помню — это был вечер. И ветрено. Я бельё пошла снять, вдруг дождь ночью, и калитка всё время качалась, хлопала. И так, знаешь, хлоп-хлоп, никого, хлоп-хлоп, никого, хлоп — это чучело стоит. Я не сразу поняла, что пацан, он же высокий.       — Вы все высокие, — сказала Ромашка. — И Шинжа был высокий, и старый Лис, пока от старости не усох.       — Шинжа — это дед, — пояснила мне Вранка. — Старый Лис — прадед.       — Это прозвище? — уточнила я. — Или имя?       Она лукаво сверкнула глазами.       — Да! — и рассмеялась, глядя на моё озадаченное лицо. — И то, и другое. О, это был человек-легенда.       — Он построил дом, — добавила Ромашка. Она тоже довольно улыбалась, так что её милое пухлое лицо стало ещё шире, а глаза превратились в щёлочки. — Для местных всё ещё так: дом Старого Лиса.       — Я говорила Отану, что название надо сменить, — сказала Вранка. — Что такое — турбаза Скиталец? А турбаза Старого Лиса — как звучит! Атмосфера, интрига, семейная история…       — Шинжа не хотел светить его именем. Из-за всей этой истории с первой женой.       Вранка фыркнула, с воинственным стуком работая скалкой.       — Глупая щепетильность!..       — Так что там про Раска? — робко напомнила я.       За окнами едва брезжило: то ли туман, то ли облачно. Дом к утру совсем выстыл, и полчаса назад я дрожала, выбираясь из-под одеяла в холодной мансарде, и стучала зубами в душевой, ожидая, когда пойдёт горячая вода. Но здесь, в кухне, уже дышала сухим жаром большая печка-плита — чёрная, изящная, увитая ажурными рельефами — и тонко, сладко тянуло дымком, а Ромашка сварила нам головокружительно вкусный кофе и разогрела лепёшки. Я за это готова была лепить ей пирожки хоть до вечера.       Влиться в жизнь турбазы оказалось проще, чем я боялась. Проходная комнатка, в которой поселила меня Вранка, примыкала к её собственной спальне, и как-то само собой, с первого же утра, я закрутилась в орбите Вранки, как маленький спутник вокруг большой планеты. И к лучшему. Она была ранней пташкой, ещё до рассвета вылетала наружу, на ходу заплетая волосы, и вокруг неё всё вскипало, взмывало и кружилось, но ей вечно не хватало рук. Теперь Вранка смеялась, что наконец-то обзавелась второй парой — и может работать в два раза быстрее. А я перестала чувствовать себя неуместной и ненужной.       Но Раска я не видела уже почти неделю.       — …В общем, я сначала решила, что это чудик залётный, из этих, одиноких приключенцев, романтиков дороги. Рюкзак большой, вид ушатанный… Летом их много. У них же там, понимаешь, своя какая-то репутация баз, мест, всё по рекомендациям, и вот они чего-то решили, что мы по их части… Ну, с Отаном и Шинжей у них правда родство душ, если подумать… — Вранка ловко подбросила раскатанную лепёшку, и в воздух взметнулось облачко муки. — Я-то не против. Хорошие ребята: на голову шибанутые, безденежные, но, правда, хорошие. Я их селю прямо в доме, если холода, или за садом, если хотят в палатке — тихо, хорошо, все счастливы…       — А Раск-то что?.. — спросила я тоскливо.       — А, точно, — она, прищурившись, ложечкой раскладывала начинку — стремительно и точно, будто отмеряла порох. — Ну, он, конечно, тоже оказался чудик. Просто иного рода.       В первое утро Раск сам заглянул в кухню — Вранка как раз знакомила меня с Романой ("Ты такая крохотная, — сказала она, — Ромашка точно захочет тебя накормить. Просто не отказывайся, и она тебя полюбит"). Потом пару раз мы виделись совсем мельком — а потом он вдруг пропал совсем. Вранка только махнула рукой: "Да наверх упрыгал, блудный сын к блудному отцу". Сказала, он скоро вернётся.       Но я почему-то ощутила себя так, будто вокруг похолодало. "Наверх" — значит, на вторую базу, туда, высоко в горы, вдаль по тропам, по которым каждое утро люди уходили — с рюкзаками, полные предвкушения — а днём и вечером приходили, усталые, хромающие, но с горящими глазами. Добраться до той базы можно было только пешком или на конях, позвонить — только по дорогущей спутниковой связи, и мне казалось, что это безмерно далеко. Как будто Раск улетел в космос.       Мне не хватало, наверное, даже не его самого — а просто его тихого, спокойного присутствия где-то рядом. Привыкла.       — …А он такой: Вранка, это ты? Я думаю, ага, значит, у нас бывал, имя мое знает. Ну я, говорю, кто ж еще, а ты-то как, только переночевать? А сама уже в этот момент думаю: что-то с ним не то. Дикий какой-то. Что-то мне в нём сразу не понравилось.       — Не понравилось? — удивилась я. — Он же твой родной брат.       — Ну, в тот момент я этого ещё не знала.       — Не знала?..       Она пожала плечами и тут же вздёрнула голову, страдальчески наморщив нос.       — Глаз чешется!.. Котёнок, я ж тебе что рассказываю? Как в первый раз его увидела. Вот в тот вечер, у калитки, на закате, когда он к нам пришёл.       — Я запуталась, — растерянно сказала я. — В смысле — совсем первый раз?..       Что Раск её единокровный брат — по Отану, которого никто из них упрямо не звал отцом — Вранка сказала мне в первый же вечер, за чаем. И, конечно, отношения у них были странные, непростые, напряжённые даже, это трудно было не заметить. Но такого поворота я не ожидала.       — О, — ухмыльнулась Вранка. — А теперь представь, как запутались мы!..       В следующий час моя голова вспухла. Отправились в духовку первая, вторая, третья партии пирожков, закончилась мясная начинка и началась сладкая, Ромашка между делом заварила нам чай, сварила кофе, сделала компот, за окном рассвело, пролился мелкий утренний дождик, солнце разогнало туман — и всё это время я слушала, слушала, слушала.       В основном говорила Вранка. Точнее, негодовала.       — …ну какой же он был тяжёлый! Невыносимо!       — …в первый вечер ещё что-то врал, выкручивался. Какая-то фантастическая история у него была, трогательно так излагал, вроде даже плакал… А как полицию вызвали, а те опеку — захлопнулся, как ракушка…       — …никто ничего не вытянул. Полицейские пытались, психолог от соцслужбы…       — …и нас допрашивали, мол, а чего он к вам-то? Сбежит — снова к вам… Я откуда знаю? Я не больше вашего знаю…       — …внешность их всё сбивала с толку, да она всех с толку сбивала… Рядом поставь — копия, старый и молодой…       — …и так мне всё это надоело, я сама уже Отану говорю: па, ты ж мечтал о сыне? Вот он, готовенький, сам пришёл. Просто скажи, что твой — тебе и отдадут… Но я же шутила…       — …а им что? Четырнадцать лет, проблемный, сбегает постоянно, вот куда его?..       — …одна из опеки нас уверяла, что он психопат, всех нас ночью зарежет. Отговаривала… Да он же, говорила, врёт в лицо, а глаза ледяные, смотреть жутко…       — …откуда мне было знать, что он и правда его отец?..       Сидя в протопленной кухне, в её тёплых, сладких ароматах — тесто, топлёное масло, корица и ягоды, розмарин и лаванда — я вдруг ощутила лёгкий озноб. По всему выходило так, что Раск однажды просто возник на пороге базы: чужой, потрёпанный, ершистый четырнадцатилетка, без документов, из ниоткуда, с огромным белым пятном на месте прошлого — и задал всем загадку. "Кто ты? Кто ты на самом деле?"       — Значит, он как бы… усыновлённый? — спросила я, не поднимая глаз от щербатого стола, усыпанного мукой. Бархатистое тесто мягко тянулось, сминалось под пальцами, и это приятно успокаивало. — Но одновременно родной?..       — Ну, усыновили-то его не сразу. Полгода по приютам, потом разрешили взять попечительство. Быстрее было бы, но он же… Сколько раз он сбегал? Пять? Шесть? Ромаш?..       — Три, — сказала Ромашка. — Я помню три. В последний раз к ночи пришёл, а я в кухне была, уже не помню, чего я там… Он мне: "Тёть Романа, я просто немного посижу, хорошо?". Ну я его покормила, прежде чем тебя будить, посидели мы с ним. Он поел молча, то-сё, посуду мне порывался помыть… Такой он был… не знаю, такой…       — Отмороженный? — фыркнула Вранка. — Только тронь — откушу руку?       — Затравленный, — поправила Ромашка. — Сломанный. Вроде высокий, голос уже мужской, а присмотришься — такой птенчик.       Вранка рассмеялась — мягко, без злости.       — Ромашка, тебе все птенчики.       — Ну что сделаешь, жалко мне всех…       — За это, — Вранка пальцами, испачканными в муке и масле, послала ей воздушный поцелуй, — я тебя и люблю!       Ромашка смущённо и ласково улыбнулась, прежде чем отвернуться к духовке.       За окном нежный утренний свет золотил веточки рябины — они пританцовывали на ветру, бросая на стекло узорные тени.       — В общем, — продолжила Вранка, — не ставил бы он сам палки в колёса — может, всё прошло бы быстрее. И Отан хорош, тянул кота за хвост…       — Стыдился он, милая. Помню, такой тоже ходил потерянный…       — Ромаш, вот его не оправдывай, — жёстко сказала Вранка. — Он-то уже был взрослый мужик, всё понимал. И когда маме изменял, и тогда.       — У всех бывают в молодости ошибки…       — Кем надо быть, чтобы молчать, когда твоя ошибка молодости мается по приютам? Тоже мне, стесняшка. А если бы такой ошибкой была я?       Ромашка, кажется, не нашлась, что возразить. Только вздохнула.       — Ты права, милая. Ты права.       Я встала и начала раскладывать сырые пирожки на освободившемся противне — он остывал на столе.       — Значит, — осторожно начала я, — Раск… Отан не сразу его признал?       — О, — Вранка недобро прищурилась, — поначалу он всем говорил, что знать этого парня не знает. Даже мне! В лицо врал. Так убедительно. Только вся эта история с самого начала дурно попахивала.       — Почему?       — Ну смотри, — она отвлеклась от пирожков, откинувшись на спинку стула, и показала мне пятерню. — Внешность — раз. — Загнула палец. — Похож, этого не отнять. Дом пацан знал — два. Откуда? Места, горы эти — ещё ладно, а дом? Ну, хорошо, в доме хотя бы бывают чужие, может, был когда, а мы забыли…       — Он как-то особенно помнил… — тихо сказала Ромашка. — Заходил, как в собственный… Где что сломано, чинено, где у тебя в саду что…       — Не напоминай, — Вранка повела плечами. — Жуть.       — Вот так и поверишь в переселение душ… Шинжа-то за год до него ушёл…       Вранка усмехнулась.       — Не Шинжа он, точно… Но вот самое жуткое, — загнув третий палец, она понизила голос. — Он нас знал как облупленных. Можешь представить? Не имена — прозвища, семейные шутки, байки. Любимые цвета, истории, всякие мелочи… Вот это было жутко.       Я невольно поёжилась. Да уж…       — Откуда?..       — Ну, теперь-то мы знаем. — Вранка хмыкнула. — Отан ему всё рассказывал. Держал, надо полагать, связь… Наверняка и в дом привозил, когда зимой тут было пусто. Может, даже с мамкой Раска шашни крутить продолжал, пока моя мама лежала по больницам… Он-то не признается, но я так думаю: а чего бы и нет? Что ему мешало? Тьфу, думать противно.       — Ты не думай, — философски посоветовала Ромашка. — Не надо.       Вранка сердито фыркнула и встряхнула головой. Помолчала.       — Ну, — начала она снова, — конечно, я сразу решила, что как-то слишком много совпадений. Нутром чуяла: пацан-то наш… Только не знала, откуда копать. На деда подумала, но его ведь уже не спросишь. Я даже, смешно сказать, к Чарове ездила, только там тоже все на ушах были, не до меня…       — Сбежала она тогда, — зачем-то пояснила мне Ромашка. — С любовником.       — С любовником и одним чемоданом, — едко поправила Вранка. — В ночь. Муж, четверо детей — а, пропади пропадом… Видимо, это что-то семейное — изменять и сбегать…       — И ведь ничего не предвещало… Никогда на неё не подумала бы…       — Не говори. А помнишь…       Разговор незаметно свернул на обсуждение этой непредсказуемой Чаровы и её семьи; я, закончив раскладывать пирожки, села обратно на скамью и зачерпнула муки сеялкой.       В голове всё смешалось. Я ведь уже видела фото Отана — холл на первом этаже дома был увешан семейными фотографиями, и вся их родня была там. Темноволосые, высокие, поджарые мужчины — одни и те же скулы, нос, разрез глаз — на фоне тёмных елей, на вершинах гор, с конём под уздцы, с топором над кучкой дров, с жёнами, в окружении детей… Улыбчивые, сосредоточенные, хмурые… Разного возраста, но все как один человек — пока не присмотришься, не отличишь. Один из них — его фотографий я нашла совсем мало — был Раск, один — Отан. Вранка — более изящная, тонкая, но тоже копия…       А ведь на той детской открытке был желтобородый папа! Почему? У маленькой сестры Раска сломался нужный карандаш? Волосы остальных она рисовала тёмными… И когда у него была младшая сестра? Вранка ни разу о ней не упомянула.       — А Раск попал к вам… сразу из приюта?       Ромашка и Вранка смолкли и уставились на меня — так внезапно, что мне стало неловко.       — Ну да, — сказала Вранка.       — У него не было… другой приёмной семьи?       — Да кто бы его взял? Он даже из приюта сбегал к нам.       — А… — я замялась. — А где он до этого жил… ну, раньше… он не рассказывал?..       Вранка покачала головой.       — Я ж о чём и талдычу! Никто не знает. Отан не говорит, Раск — могила. Я пыталась докопаться, да что с них… Мертвецы больше болтают. — Она широко зевнула, запоздало прикрыв рот ладонью. — А что, ты что-то знаешь? Может, тебе рассказывал?       "Мать хотела взойти… Арне-Хану, третий восьмитысячник, знаешь? У её отца не вышло трижды, прадед пытался раз…"       "У меня есть сестра, младшая…"       Я прикусила губу. Потом, не поднимая глаз, мотнула головой.       — Нет, — сказала уверенно. — И мне ничего.              Одним дождливым утром, когда Вранка уехала в город, мне приснился брат. Ничего страшного или грустного: во сне я долго ехала на автобусе, потом мыла дома посуду, что-то мастерила, перебирала одежду в шкафу, а он всё время был где-то рядом. Неуловимо, как тень, которую видишь краем глаза, и мы едва ли перекинулись хоть парой слов. Будто я просто знала, что он здесь, со мной, и этого хватало.       Проснувшись, какое-то время я просто лежала, глядя в потолок, и слушала дождь. Он шумел по крыше дома — совсем близко, но тихо, монотонно — и мне казалось, что всё окутано его нежным шорохом, как пухом. В груди привычно тянуло — Ацлав — но и боль тонула в этом мягком, укачивающем тепле.       Как будто ты всё ещё рядом.       На столике, под большим зелёным яблоком, лежала записка. Крупный, резкий почерк Вранки, всего два слова: "Сегодня отдыхай". Завернувшись в одеяло и поджав босые ноги, я устроилась на ковре поближе к тепловентилятору и вытянула из-под кровати книжку — их там накопилось уже с десяток. Вранка всё равно не возражала, что я устраиваю под кроватью книжный склад, только посмеивалась.       Мансарда, к счастью, прогрелась быстро. Как раз за одно яблоко.       Такая крохотная комнатка — здесь, в общем-то, почти ничего и не было, кроме кровати с оранжевым пологом и трёх дверей, самая широкая из которых вела в бездонный шкаф. Ещё пара ваз с цветами, уютный пёстрый ковёр да столик: низкий, когда-то ярко-розовый, со смешными круглыми ножками, больше подходящий для маленькой девочки, которая, сидя прямо на полу, устраивает чаепитие для кукол. Впрочем, красавица Вранка пила здесь свой вечерний чай так величественно и непринуждённо, что маленькая мансарда словно бы возвышалась до изящного будуара. И выцветшие, немного неумелые рисунки на стенах — полевые цветы и травы — вдруг казались очаровательной старинной росписью.       В доме даже сейчас, в разгар сезона, пустовала пара просторных комнат на втором этаже, но я быстро поняла, почему Вранка поселилась на самом верху. Намного тише, а ещё — деревья в саду не дотягивались до большого круглого окна, так что из него виднелись и река с её отвесным дальним берегом, и край ущелья, и даже мягкие цветные перекаты долины, в которой начиналась одна из троп наверх.       Сейчас, наверное, всё укрыло туманом. Дожди шли третий день.       Интересно, как наверху, у Раска? Тоже льёт?       Размечтавшись о горных высях, я спустилась вниз, в кухню. Там было влажно и жарко, кипела огромная кастрюля, вздыхая паром из-под крышки, шипели и шкворчали сковородки, пахло травами и чем-то остро-сладким, а Ромашка, взмокшая и беспокойная, суетилась между плитой и столом.       Конечно, ей нужна была помощь. А кофе для меня она сварила, но он уже остыл.       — Нет-нет, не надо новый! — испугалась я. — Холодный даже лучше! Что порезать?       Она дала мне целую гору морковки, зелени и чеснока.       Меж делом в кухню заглянули по очереди заспанный Ёжик ("а, мелкая, с утром!"), страшно рассерженная на кого-то Айка ("р-р-развели бардак, не люди, а свиньи!"), молчаливый грустный конюх, имени которого я не знала, и болтливый разнорабочий ("это чё за новый недокормыш?"). А потом наконец примчалась девчонка, которая работала в столовой — то ли одна из младших дочек Романы, то ли племянница; тогда, выдав мне большущий кусок слоёного мясного пирога, Романа отослала меня всё же отдыхать.       Наверху всё так же шумел дождь.       Я вскипятила маленький электрический чайник, заварила чай; из вереницы фарфоровых чашечек — у Вранки в мансарде их хранилось с десяток, разномастных, но одинаково изящных и ярких, словно тропические цветы или экзотические рыбки, — выбрала самую простенькую. А потом, расположившись на ковре перед столиком, вспомнила об одной вещи, которую ни разу за всё это время не посмела достать из рюкзака — стеснялась, что Вранка увидит.       "Лучшему в мире брату…"       Открытка так и лежала в дорожном атласе, зажатая между страниц. У меня заныло сердце, даже кончики пальцев, казалось, заболели, коснувшись бумаги — таким острой вдруг стала тоска. Раск, жердь ты самоходная, долговязый дурень, ну где же ты?.. Крепко зажмурившись, я встряхнула головой. Поверх тоски привычно всплыл стыд. Не будь такой эгоисткой, человек и так потратил на тебя, бестолковую чужую девчонку, столько времени, сил, денег… ему ведь нужно отдохнуть. Увидеться с отцом… Вы знакомы-то без году неделю, а ты уже привязалась, как глупый щенок…       С отцом…       Я снова взглянула на открытку. Мужчина с жёлтой бородой, мальчик, девочка, женщина — все держатся за руки, и естественно подумать, что это семья. А если нет? Кого маленькая Лиска могла нарисовать, кроме папы? Друга, брата матери, деда…       Или всё ещё проще? Как в моей собственной семье — мужчина просто отчим мальчику, но был ему как отец с раннего детства, а девочка — родная… Почему нет? Мама Раска запросто могла выйти замуж за столько лет. Или даже быть замужем… ну, на тот момент, когда…       Я невольно съёжилась. Бедный Раск. Хотя такая версия выглядела вполне правдоподобной. "Наверное, любили друг друга…". Он рос с родителями, может, считал того человека отцом… А потом, похоже, мама умерла, и правда каким-то образом вскрылась…       Но что же случилось с его младшей сестрой? Почему Раск в конце концов оказался у калитки турбазы в тот ветреный вечер? Выгнали из дома? Сам ушёл? Почему никто его не искал? Почему даже Вранке он так ничего и не рассказал о той, первой семье? А мне, случайному человеку, открылся — совсем мало, но так… так…       Он ведь дорожил своими воспоминаниями. Очень.       Я перевернула открытку. Внизу листа всё тем же детским круглым почерком была аккуратно выведена дата. Третье октября, восемь лет назад. Когда там, по словам Вранки, он пришёл к ним? В сентябре, а год? Она вообще говорила?       Я задумчиво перелистнула атлас — и тут же прищурилась, всматриваясь в страницу. А это что?       Желтые и красные нити дорог змеились, прихотливыми лучиками разбегаясь в стороны от какого-то городка. Или посёлка… хотя, пожалуй, для посёлка сходящихся линий слишком много. И много названий вокруг. Овражки, Змеиное, Подлунница… Стуженка, Гребень… Воронушка… Деревеньки — точки на карте, бисером нанизанные на главные дороги. А вот это чёрное, вымаранное жирным маркером — что-то побольше, точно.       Название было зачёркнуто. Не прочитать.       Дождь почти стих. Чай остыл, пирог так и остался нетронутым; растянувшись на ковре и подперев подбородок кулаком, я изучала атлас. Зачёркивания нашлись ещё на двух страницах: там, где была общая карта, побольше масштабом, и в содержании. Это точно был город, потому что деревни на большой карте отсутствовали, и начинался он на букву "р".       Кому понадобилось зачёркивать один город? Зачем?       Отлистав к чёрному пятну, я подняла атлас и посмотрела страницу на просвет — бесполезно. Села, разминая шею и плечи, потянулась. Уставилась в окно — на мягкое, мокрое, низко плывущее небо.       Снаружи на подоконник села и тут же запрыгала синичка.       Нет, ну это уж точно какая-то ерунда! Зачеркнули и зачеркнули. Мало ли, зачем. Случайно, шутки ради, атлас старый, а города уже нет… Я быстро проверила дату выпуска — десять лет; нет, глупости, города так быстро не исчезают. А что тогда? Какое-то ненавистное место? Плохие воспоминания? Там живёт враг? Бывшая девушка? У Раска была девушка?.. Я снова тряхнула головой – теперь от смущения. Это меня вообще не касается!       Пятно чернело посреди страницы — будто подпалина.       А с чего я, кстати, взяла, что это Раск вычеркнул? Кому-то просто название не понравилось, вот и…       Узнать бы это название!..       Я сунула открытку себе под подушку, вытащила из-под кровати пару книг — пора бы вернуть — и, спрятав между ними атлас, решительно вышла из комнатки.       В библиотеке точно должны быть карты. Семья Вранки — те ещё путешественники и авантюристы: вчера, например, я узнала, что дед Шинжа совершил кругосветку, а жену встретил в экспедиции на далёком севере — она была этнографом. Конечно, у них есть карты, куча карт!       Я выглянула с лестницы в коридор второго этажа и с облегчением вздохнула. Вроде никого. Всегда неловко было заходить сюда. К тихой мансарде я привыкла, на первом этаже всегда кипела жизнь, туда заглядывали рабочие, конюхи, туристы, постояльцы гостевых домиков, а в кухне царила уютная и всегда приветливая Ромашка. А на втором в основном были жилые комнаты, и мне казалось, будто я покушаюсь на чужую, очень личную территорию. Хотя жили здесь, кроме вечно отсутствующего Отана, только городские ребята, которые приезжали летом работать гидами: они занимали две большие комнаты, "мальчишню" и "девчачню", как называла их Вранка, и не так уж часто в них ночевали.       Плечом толкнув дверь, я шмыгнула внутрь, в пыльный рассеянный свет библиотеки.       Стеллаж с картами, атласами и путеводителями нашёлся быстро. Вот я нашлась не сразу: с минуту простояла, сцепив руки за спиной и покачиваясь на носках, пока взгляд скользил по полкам. Потом всё-таки решилась, вытащила коробку со складными картами и, обхватив обеими руками, унесла её к столу.       Тикали старые настенные часы над дверью. Кто-то неспешно прошагал по коридору; я замерла, вжавшись в большое мягкое кресло, будто мышка. Почти сразу рассердилась на себя: никто не запрещал мне ходить в библиотеку, даже наоборот! И снова уткнулась в карты.       Город почему-то не находился.       — Ничего не понимаю, — пробормотала я, снова и снова сравнивая карту и страницу в атласе. Неправильно поняла, где искать?.. Да нет же, вот большая карта страны, вот общая карта дорог, область совпадает. Я не очень хороша в географии, но не настолько же… Соседние города обозначены…       Ерунда какая-то.       Город слишком маленький? Слишком новый? Слишком старые карты?       Озадаченная, я снова пошла к стеллажу, в этот раз подтащив приставную лестницу. Так, есть большой атлас автодорог… толстый, очень подробный, но старый — раза в полтора старше меня. О, вот еще стопка каких-то книжек без корешков, ну-ка… Справочник начинающего туриста, местные травы и растения, в помощь грибнику… Путеводитель по морскому побережью и островам, с тропами и паромными переправами… Нацпарк "Темногорье"…       Вот оно!       Едва сдержав торжествующий вопль, я выхватила знакомый атлас. Такой же, как у Раска! Выглядит новее, но… Быстро проверила год издания — точно, тот самый, просто менее потрёпанный. Я спрыгнула на пол, готовая танцевать от предвкушения, и начала листать страницы. Где же, где же, ну…       Даже не дошла до стола. Встала, как вкопанная, уставившись в атлас, открытый на нужном месте.       Города не было и там.       Что за чертовщина?!       — А я думаю, чё тут шуршит, — раздалось от двери. — Мышь, что ли, влезла.       Я подняла глаза. В библиотеку заглядывал, почёсывая ухо и зевая, Ёжик в мокрой куртке.       — А чё вид такой ошалелый? — спросил он. Вытянул шею, словно пытаясь заглянуть в книгу. — Чего там?       Руки сами захлопнули атлас и прижали к груди. И тут же ворох беспокойных быстрых мыслей погребло под одной, самой грузной и неповоротливой: может, я просто неправильно выбрала страницу? Не так рассмотрела? Надо открыть оба, сравнить…       — Чё молчишь? — Ёжик помахал ладонью. — Жива?       Я промямлила что-то невнятное.       Надо ещё заглянуть в содержание, буква "р"… И общая карта… Может, всё-таки атласы не одного года? Или какое-нибудь переиздание, а в первом была ошибка…       — …А то чё, ты уже неделю тут, а нормально не говорили. — Ёжик, обогнув стол, склонился над разложенными картами. Кончики его длинных жёлтых волос, стянутых в небрежный хвост, почти коснулись бумаги. — Всё с Вранкой, как приклеенная.       Хотя это странно: такая ошибка на карте… Не опечатка и не мелкая неточность — целый город…       — Бросай, пошли на конюшню. Поможешь.       — Куда? — растерялась я, вынырнув из своих мыслей.       — Ну на конюшню. Рябку морковкой отвлечёшь, мне ей спину надо мазнуть.       — Кого?..       Его пальцы, лежащие на тёмной столешнице, почти касались моего атласа — раскрытого на той самой странице. Я прикусила губу от напряжения, глядя, как Ёжик скучающим взглядом обшаривает библиотеку. Даже сердце, кажется, замедлилось, словно пыталось затаиться где-то под рёбрами.       Он снова посмотрел на меня. На загорелом лице его глаза — то ли светло-голубые, то ли серые — казались прозрачными.       — Чё, пойдём? — кивнул в сторону двери. — А то просидишь тут до ночи. И так бледная, как немочь.       — Я не… — я лихорадочно соображала, как от него отделаться. — У меня дела…       — Ага, дела. Зимой почитаешь, чё здесь-то?       — Мне надо убрать…       — Так брось. Сюда всё равно никто не ходит.       Я замолчала, скованная какой-то нелепой беспомощностью по рукам и ногам. Внутри всё клокотало, от разочарования — ну зачем он пришёл, почему не слушает, почему я не могу просто сказать "нет"?! — хотелось расплакаться, но в реальности, как обычно, я и пикнуть не смела.       — Мне надо куртку взять… — выдавила я, чувствуя непреодолимое отвращение к самой себе. — Там… наверху.       — Ну ты побыстрее давай, лады?       Нельзя оставлять это здесь. Набравшись смелости, я перегнулась через стол и дёрнула на себя раскрытый атлас. Ёж быстро поднял ладонь.       — А это чё?..       Я только мотнула головой. Даже сказать ничего не смогла.              У Рябки были мягкие губы, мохнатый нос и прекрасные глаза с ресницами-опахалами. Я быстро пожалела, что у меня нет второго яблока или ещё пары морковок — кормила бы и кормила.       — Чё, нравится? — спросил, выныривая из полутьмы, Ёжик. Он вытирал руки ветошью. — Да ты морду ей не трогай, она не любит. Шею почеши.       — Нравится, — сказала я. — Красивая.       — Рябка-то? Обычная. — Он подошёл, похлопал её по шее. — Слушай, а ты вообще чё-как? Надолго сюда?       Я рассеянно погладила шершавую, спутанную гриву.       В конюшне пахло терпко и остро — сеном, травой, навозом; по низкому настилу крыши сонно постукивал присмиревший дождь, и мои мысли тоже как-то замедлились, затихли: трудно размышлять о чём-то всерьёз, когда рядом огромная, тёплая, фыркающая кобыла с бархатными ушами и гладкой шерстью. Но на самом краю сознания тревожно мерцало чёрное пятно, из которого цветными нитками торчат дороги — и такая же страница, в таком же атласе, где на том же месте нет ни города, ни переплетения цветных ниток. Только пустое зелёное пятно леса, синяя полоска реки, а единственная трасса идёт мимо.       Я всё-таки наскоро заглянула в оба дорожных атласа, когда была одна в мансарде. Не удержалась.       — Чё молчишь? — с лёгкой обидой спросил Ёжик. Я пристыженно покосилась на него и тут же снова отвела глаза.       — Не знаю, — ответила. — Я вообще здесь как-то… случайно.       — Да? — удивился он. — Мы думали, тебя Вранке в рабство продали.       Я вяло улыбнулась.       — Скорее… в помощники.       — Чё, у неё это не одно и то же?       Лошадь шумно вздохнула и потянулась к моим пальцам; я на всякий случай убрала руку.       Как так может получиться, что в одном издании по-разному выглядят страницы?       — А этот, мужик тот, — продолжил Ёжик, — ты же с ним пришла? Он кто?       Теперь удивилась я.       — А Вранка не сказала?       — Не.       — Ну, — замялась я, — это ты лучше её спроси.       — Да мне-то чё, — он раздражённо дёрнул рукой. — Я не про неё. Тебе кто?       Я снова осторожно на него посмотрела.       — Ну… друг.       — Не встречаетесь?       До меня медленно начало что-то доходить.       — Н-н-нет…       — То есть к тебе можно подкатывать? — уточнил он. — Никто мне нос не расквасит?       Мне захотелось отодвинуться. Вместо этого я застыла, вцепившись в дощатую калитку стойла.       Не то чтобы Ёжик был так уж плох. Наоборот — хорош собой, особенно когда голову помоет; я даже как-то раз слышала, как девочки-подростки — из постояльцев — вздыхали в столовой по "этому длинноволосому блондинчику", и было несложно понять, о ком они говорят.       Но…       — Чё напряглась-то? — голос Ёжика звучал чуть уязвлённо. — Я чё, такой страшный?       Я невольно вспомнила такой же вопрос от Раска. На парковке, после моего неудавшегося побега… я тогда вот так же одеревенела — всерьёз испугалась, что он меня ударит. У него было такое лицо…       — Нет, — сказала я быстро. — Что ты.       — Ты вообще не бойся. Вранка всем сказала, если чё, за тебя так вставит, что мало не покажется. — Ёжик ухмыльнулся. — Я ж потому и спрашиваю.       Я смотрела на кобылу. А почему вообще я тогда испугалась? Раск за всё это время ни разу не сделал мне зла. Ну, от Рыськи утащил за шкирку, так я сама хороша, ничего не соображала… Но чтоб ударить… Каково ему вообще было, когда я смотрела на него, как на какого-то изверга?       — Так чё? — спросил Ёжик. — Ты не против?       От ответа меня спасла скрипнувшая за спиной дверь. Оба повернулись рывком; я ещё и дёрнулась в сторону, обняв себя руками.       Пошатываясь, в конюшню вошла девушка — она почти сразу откинула капюшон тяжёлого, плотного дождевика, и я увидела её лицо, угрюмое и очень усталое. С собой она вела коня, но тот столбом встал перед проёмом.       — Рассоха далеко? — спросила она, бросив на Ежа раздражённый взгляд. — Ну давай! — это уже коню.       С её дождевика капало. Сапоги — по голенище в грязи и ошмётках травы.       — Я чё, — Ёжик пожал плечами. — Без понятия. У себя, наверно.       — Ну так позови. — Она нетерпеливо кивнула в сторону. — Пусть Рыжиком займётся.       Конь — он был чёрный, как смоль, только на лбу белело пятнышко — всё-таки вошёл, медленно, опасливо, и она потянула его в соседнее с Рябкой стойло.       Ёж что-то заворчал, но девушка рыкнула на него; дрогнув и понурившись, он побрёл наружу, продолжая бормотать себе под нос.       Мы с ней остались вдвоём. Какое-то время молча.       — Приставал? — хмуро спросила девушка, когда ей удалось закрыть коня в стойле.       — Ну… — неуверенно отозвалась я. — Не совсем…       — Просто скажи ему, чтоб отлип, — посоветовала она. — Омела.       — Что?       — Я — Омела. Ты тут на базе отдыхаешь или работаешь?       — Стайка, — сказала я. — Работаю. Помогаю Вранке.       — А, — с облегчением ответила она, стаскивая дождевик. — Хорошо.       Помолчали. Под дождевиком у нее оказалась сухая флисовая толстовка и потемневшие от воды брюки; закрыв конюшню на задвижку, она начала стягивать и их. Я смущённо отвернулась.       — А почему конь Рыжик? — спросила я, глядя на круп Рябки.       — Это кобыла, — буркнула Омела за спиной. — Чёрт его знает. Самой интересно.       — Ты… спустилась оттуда? С верхней базы?       — Ага.       У меня внутри всё замерло.       — Как там? — спросила я после паузы. — Всё хорошо?       Омела, шипя, покопалась в седельной сумке, вытащила сухие штаны.       — М-м-мать-перемать, что не отбила, то отморозила… — прыгая на одной ноге, она начала одеваться; ткань липла к влажной коже. — Три дня лило без передышки, ночью снег шёл. Завтра обещают буран.       У меня сдавило горло. В груди противно встрепенулась тревога.       — И… и как они там? — спросила я. — В снегу?..       — Кто?       Я замялась. Спросить прямо про Раска? Знает ли она его?..       — Люди, — выдавила я. — Кто остался…       — А, это. Спускаются. Даже Отан. Завтра после обеда будут здесь. — Затянув шнурок на поясе, Омела посмотрела на меня и пожала плечами. — Сама посуди: что там делать-то в такую погоду?