Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      Вранка приходит первой. Прислонившись спиной к перилам, скрещивает руки на груди и щурится на меня — искоса, сверху вниз, с этой своей весёлой и злой улыбочкой. Какое-то время оба молчим.       Потом, быстро наклонившись, она хватает чашку с чаем из моей руки — я только и успеваю, что сердито выдохнуть.       — Привет, — смеётся, усаживаясь ступенькой ниже, смотрит на меня вполоборота. — Пошипи ещё, брюзга.       Настроение у неё хорошее, это точно. Сложно, правда, сказать, какая Вранка раздражает меня больше, гневная или весёлая: первая более разрушительна, вторая — менее предсказуема.       — Ну, признавайся, — говорит она, осторожно принюхиваясь к чаю. — Где ты добыл этого котёныша?       Я как-то сразу понимаю, что она говорит про Стайку.       — Как она?       Вранка неопределённо пожимает плечами.       — Довольно умильная. Смотрит снизу вверх, ходит по пятам… — Бросает на меня лукавый взгляд. — Отлично поднимает самооценку, знаешь ли. Чувствую себя важной тётей.       Меня коробят её слова. И коробит, что она об этом знает — потому так и говорит, и наблюдает, и вполне довольна, что такая мелочь меня зацепила.       — Я имею в виду, — хмуро уточняю я, — как справляется.       — Да я поняла, о чем ты. Всё с ней нормально. — Она отхлёбывает чай и морщится. — Как ты пьёшь эту ослиную мочу?       — Если нужно заплатить…       — Я тебе уже сто раз говорила: у нас турбаза, а не космический корабль. Все поместятся. — С отвращением сделав ещё один глоток, Вранка возвращает мне чашку. — Наоборот, лучше я ей заплачу. Хорошая девочка, и временами очень выручает. Давно надо было завести себе помощницу.       — Учти, она здесь до конца августа, — напоминаю я. — Не больше. И то, если не захочет раньше уехать.       — Помню. Ты говорил.       Молчим.       Со стороны домиков тяжело, густо тянет дымом. Я настораживаюсь, Вранка беспокойно принюхивается — но, кажется, всё в порядке. Кто-то разговаривает, негромко играет музыка из чьей-то машины, а к дыму примешивается отчётливый запах жареного мяса.       Людей сегодня много, палатки стоят даже на дальней поляне. И вечер выдался неожиданно тихий и мягкий — облегчение после нескольких дней промозглой сырости.       — К ночи наклюкаются, — говорит Вранка. Потом смотрит на меня, задумчиво, серьёзно. — А что с ней всё-таки случилось? С этой малышкой? Почему она оказалась одна?       Я медленно вращаю чашку в ладонях.       — Что она сама рассказала?       — Почти ничего. Что ты вытащил её из какой-то передряги, а дальше — молчок. Я не стала настаивать. Кажется, она боится сболтнуть лишнее.       — Ну, — я зло улыбаюсь ей, — может, это личное. Кто я такой, чтобы рассказывать?       Она усмехается и протягивает руку за чашкой. Отдаю.       На полянке за изгородью кто-то шныряет в траве. Кажется, мелкие птицы, но уже опускаются первые сумерки, и я не могу ничего разглядеть.       — Она очень зашуганная, — говорит Вранка. — Это меня беспокоит.       Я вздыхаю. Будь по-твоему.       — Её старший брат погиб. Её отцу… я и кота не доверил бы. Кажется, он её бил.       — Мать?       — Пропала.       Вранка хмурится. Рассеянно накручивает кончик косы на палец.       — Бедный ребёнок, — говорит она тихо. Молчит, о чём-то раздумывая, потом недоверчиво косится на меня. — Ей же всего семнадцать. Неужели её никто не ищет?       Я качаю головой.       — Нет.       — Уверен? Может, стоит сообщить полиции?       Я вспоминаю, какой убитый и виноватый вид был у Стайки, когда она рассказала мне об украденных деньгах.       — Лучше не надо.       Вранка ещё какое-то время, прищурившись, смотрит мне в глаза. Потом отворачивается. Тоже наблюдает за птицами в траве.       — К слову, — говорит, — о котах. Твой прошлогодний подобрыш вырос шикарным жирдяем. В сентябре очаровал пару ребят, уехали с ним. На Новый год и в марте присылали мне фото. Мордат, полосат, самодоволен. Выглядит любимым.       Теперь я пожимаю плечами. Тот кот давно вылетел у меня из головы. Не уверен, что вспомню, как он выглядел.       — Думаю, не повесить ли в холле ещё одну доску достижений, — продолжает она. — Старый Лис — этапы стройки, Шинжа — вершины, Отан — любимые группы. А Раск — подобрыши. Стайка — на верхнем фото. Как думаешь, она оценит?       Угрюмо молчу. Вранке сложно грубить — на этом поле она переиграет меня влёгкую.       — Если серьёзно, — она вновь возвращает мне чашку, — к зверью я привыкла, а вот человека ты притащил впервые. Хорошо бы о таком предупреждать, не находишь?       — Я уже сказал, — цежу я сквозь зубы. — Если проблема в деньгах…       — Да не нужны мне твои деньги, — вдруг ощетинивается Вранка.       — Если мы мешаем…       Она останавливает меня жестом. Запрокидывает голову — затылком на перила; закрывает глаза. Размеренно, глубоко дышит.       Я с удивлением понимаю, что она в бешенстве. Вся Вранка в этом: разгон от насмешливого подтрунивания до ярости — три секунды.       — Слушай, — медленно начинает она. Голос звучит глухо. — Мы с тобой можем сколько угодно собачиться. Да хоть драться. Это не отменяет того, что ты — семья. Понял?       Молчу, стиснув зубы.       — Если эта девочка тебе важна — она важна мне и Отану. Если ты хочешь, чтобы здесь у неё было место — оно есть. Этот дом — и твой тоже, даже если ты так не считаешь. Ясно?       Я киваю, глядя в чашку. Чай почти закончился; на дне чернеют чаинки.       — Хорошо. И чтоб больше без этих твоих… — брезгливо передёргивает плечами, — разговоров о деньгах. Ты меня этим уже достал. И Отана тоже. Невыносимо, чёрт тебя дери!       Что-то капает мне на шею. Я поднимаю голову, подставляю ладонь — дождь. Совсем слабый, неуверенный; деревянное крыльцо медленно покрывается тёмными крапинками от капель.       — Ерунда, — говорит Вранка. Она тоже смотрит вверх — над нами ползёт облако, пухлое, с розоватыми отсветами в полупрозрачной глубине. — Сейчас перестанет.       Сладко пахнет едва намокшей от дождя пылью.       Встав, я спускаюсь мимо Вранки с крыльца и подхожу к умывальнику. Ополаскиваю кружку от чаинок, встряхиваю над травой. Вранка молча наблюдает.       — Девочка к тебе привязана, — говорит она наконец. — Довольно сильно.       Поставив кружку на ступеньку, я умываю лицо; кожу покалывает от холодной воды.       — Что ты планируешь с этим делать? — спрашивает Вранка.       Свежее полотенце кажется жёстким, будто наждак.       — Что я могу с этим сделать? — вяло огрызаюсь я. — Есть идеи?       — Воспользоваться её привязанностью и доверием, — предлагает Вранка, не сводя с меня пристального взгляда. — Как вы, мужики, это любите. Что?       Мне мгновенно становится тошно.       — За кого, — слова приходится выталкивать из горла, — ты меня вообще принимаешь?..       — За сына своего отца, конечно. Нет? Даже не думал? — она хмыкает. — Хорошо. Тогда другой вариант. Разбить сердце. Перестать разговаривать, отвернуться, закрыться. Сделать так, чтобы она ощутила, что ничего не значит, никогда не значила. Ну, как это любишь ты.       Я стою столбом, мрачно глядя вниз; её слова звенят в ушах, как затрещина.       — О, — говорит Вранка. — Вот об этом ты думал. Вижу.       Молчим. Дождь почти перестал. С крыши в железную бочку звонко капает вода.       — Ты хотел, как с этими котами и собаками? — интересуется Вранка. — Притащить, подлечить, не привязываясь, а там, глядишь, оно всё как-нибудь само? Она человек, я не смогу просто пристроить её гостям. И оставить при доме тоже сложновато, знаешь ли. Вряд ли она умеет ловить мышей, да и охранница из неё, что-то мне подсказывает, так себе.       — Я не собирался… — бормочу я. — И не хотел…       — А что ты собирался?       — Что мне вообще нужно было сделать, по-твоему? — я смотрю на неё почти свирепо. — Бросить её там одну?       — Конечно, нет, — говорит Вранка, спокойно встречая мой взгляд. — Ты поступил правильно.       Я не знаю, что ответить. Меня раздражает этот разговор — можно подумать, я сам не размышлял, что делать дальше, всю эту неделю в горах! — но её последние слова будто закрывают болезненную червоточину в груди. Снимают сомнения, которые всё это время тлели внутри.       — Ей просто нужно время, — говорю я, немного помолчав. — Безопасное место.       — И стая, — добавляет Вранка. — Люди, которые не бросят без причины.       — Я не собирался… никого бросать.       — Ага, — желчно отозвалась она. — Конечно.       Где-то неподалёку взрывается и грохочет музыка; за изгородью из травы вспархивают испуганные птицы. Через несколько секунд всё стихает до полушёпота, хлопает дверь машины, слышен женский смех, кто-то бубнит, явно извиняясь. Я закрываю глаза.       — Вранка, — спрашиваю устало, — чего ты от меня вообще хочешь? Скажи прямо.       — Я хочу, — невозмутимо говорит она, — чтобы, когда тебе захочется её оттолкнуть — а тебе точно захочется, — ты хотя бы спросил себя: какого чёрта. И десять раз подумал, станет ли от этого лучше кому-то, кроме тебя.       — Кроме меня? Моё мнение теперь не учитывается? — не могу удержаться я. — Раз помог — привязан до гроба, ни шагу в сторону?       — Нет. — Вранка по одному снимает колючие семена с рукава блузы. — Просто не ври себе, что всем вокруг на тебя глубоко плевать. У людей, видишь ли, в норме есть такая штука внутри — называется "чувства". Они могут кого-то и впрямь любить. По-настоящему.       — Слышал о таком, — говорю я сухо.       — Хорошо, что хотя бы слышал. — Она легко встаёт с крыльца и отряхивает штаны. — Любимых людей сложно заменить. Подумай об этом на досуге.       — Попытаюсь. Тебе не пора?       Вранка смотрит куда-то за домик.       — Пора. К тому же, я смотрю, у тебя гости. — Приветливо машет рукой, потом переводит взгляд на меня, и впервые за вечер её улыбка кажется мягкой. — Гостья.              Стайка приходит второй.       Она сначала выглядывает из-за угла домика, осторожная и любопытная, как лисёнок; потом тихо выходит. В руках у неё термокружка, щёки раскраснелись, глаза блестят.       — Нашла тебя, — говорит она радостно. — Привет!       Я заторможенно киваю в ответ. После разговора с Вранкой чувствую себя так, будто за грудиной пролили кипятком — всё внутри ошпарено, обнажено и горит.       Стайка сразу замечает. Сникает. Неуверенно топчется, сжимая свою кружку.       — Что-то случилось? — мямлит она. — Я… не вовремя?       Не будь ослом.       Я тянусь к крыльцу за уже помытой чашкой. Начинаю ополаскивать её снова — лишь бы занять руки.       — Вовремя, — говорю. — Привет. Рад тебя видеть.       Облегчённо вздохнув, Стайка бухается на нижнюю ступеньку. С интересом озирается.       — Я думала, здесь просто сарай, — сообщает она. — Или что-то такое… Далеко от всего, тропинка заросшая… Кусты ещё… вот, — показывает на штанину. — Колючек наловила.       — Это и есть сарай, — отвечаю я, насухо, до блеска вытирая чашку.       Стайка удивлённо хлопает глазами.       — Да? А почему ты живёшь здесь?       — Ты сама сказала. — Я пожимаю плечами. — Далеко от всего.       Она молчит, переваривая ответ.       — Ты и правда любишь быть один, — говорит наконец. — Я точно не помешала?       — Нет.       Подхожу к крыльцу. Стайка сначала замирает, явно смутившись, потом, ойкнув, сдвигается, чтобы пропустить меня. Я включаю лампу над входной дверью — сумерки начинают чернеть, лес за поляной уже едва различим — и сажусь тремя ступеньками выше, чем мелкая.       Всё-таки приятно видеть её такой… оживлённой. Кажется, я зря тревожился, пока был наверху. Она и правда в порядке, Вранка не соврала.       — Как тебе здесь? — спрашиваю. — Всё хорошо?       Стайка поворачивается боком — точно так же, как до этого сидела Вранка. И точно так же косит на меня любопытным тёмным глазом.       — Очень! Вранка чудесная. Все чудесные. — Расплывается в улыбке. — Я ходила на мост! Сегодня утром, пока дождя не было. Я хотела помочь Ромашке, но она меня опять прогнала, и я пошла туда.       — И как?       — Красиво! Правда, был туман. — Она мечтательно смотрит вдаль. — Но всё равно хорошо. Очень тай… таинственно. Я схожу ещё.       У неё немного заплетается язык. То ли слишком взбудоражена — музыка, костры, так много людей, — то ли…       — Погоди. — Я наклоняю голову, приглядываюсь. — Ты пьяна?       — А? — Стайка смущённо трёт нос. — Наверное, да. Немножко. Извини.       Я киваю на термокружку.       — И что там?       Она откручивает крышку и принюхивается.       — Горячее вино… со специями. Там, у речки, ребята варили на костре… меня Омела угостила. Очень вкусно. — Протягивает мне. — Будешь?       Я качаю головой и тут же, опешив, слегка выпрямляюсь — так громко и разочарованно Стайка стонет.       — Омела ужасно много налила! — жалуется она. — Неси, говорит, чуть-чуть плесну… и плеснула полную кружку! До краёв! Мне же в жизни столько не выпить…       — Так не пей.       — Не могу. Слишком вкусно. И на дне… — заглядывает внутрь, — вроде фрукты. Я хочу попробовать, но нет ложки.       Сходить, что ли, за ложкой?.. Два дня тягостно медленного — я был замыкающим и полдороги стерёг девчонку с подвёрнутой лодыжкой — спуска по раскисшим горным тропам всё-таки дают о себе знать к вечеру, и мне не очень хочется лишний раз шевелиться. За год отвыкаешь от нагрузки.       А, к чёрту… Протягиваю руку:       — Ладно, давай.       Стайка, отклонившись в сторону, прижимает термокружку к груди.       — Зачем? — она щурится и чуть вздёргивает подбородок.       — Помогу.       — Выльешь, что ли? Не дам.       У неё такое потешно-подозрительное выражение лица, что мне становится смешно.       — Нет, — говорю. — Попробую. Твоя реклама сработала.       Стайка с недоверчивым интересом смотрит, как я пробую.       — И правда, неплохо. — Возвращаю ей термокружку. В груди разливается непривычное тепло — когда я вообще пил последний раз?.. — Но не злоупотребляй.       — Есть, капитан! — она козыряет мне, сверкнув улыбкой, и тоже прикладывается к вину.       Слабый ветер доносит голоса и смех; где-то не слишком далеко начинает бряцать гитара, и почти сразу нестройный хор затягивает песню — что-то смутно знакомое, из старого походного набора. Но я уже не помню слов.       Стайка запрокидывает лицо, вслушивается, улыбаясь и медленно, мягко моргая. Так довольно жмурится в рассеянном жёлтом свете лампы, что напоминает мне кошку на солнышке. Я смотрю на неё, чувствуя почти нежность — так вот ты какая, когда тебе не больно — и в то же время грызущую, горькую, смешанную с виной тоску.       Если бы Лиска была здесь. Шестнадцать, семнадцать — самое время жить…       Дотянувшись до походного рюкзака, так и брошенного неразобранным у входа, я достаю сигареты.       — Шла бы ты к ним, — советую мелкой, чиркая зажигалкой. — Праздник, а ты сидишь на отшибе.       Стайка протягивает мне термокружку.       — Да ну, — говорит весело. — Я лучше побуду с тобой. Можно?       Что тут вообще ответишь?..       — Можно.       Долго молчим. Стайка раз за разом предлагает мне вино, я качаю головой, показывая сигарету — мол, погоди, дай докурить — и она цедит вино сама, мелкими, бережливыми глотками. Постепенно гаснет небо, лес становится чёрной стеной, и пение всё веселее и громче — в него вливаются новые голоса.       — Раск?..       — Что?       Стайка мнётся. Кусает губы, не глядя на меня.       — А почему, — всё-таки спрашивает, — ты не рассказывал… обо всём этом?       — Этом?       Она обводит широким жестом всё вокруг — небо, домик, лес.       — Жить… в таком месте. Потрясающе. Почему ты раньше не сказал?       — Да как-то, — я жму плечами, — не было причин.       — Да?..       Я не знаю, что ответить. Не хочется ни врать — как врать в это доверчивое лицо? — ни говорить правду. А мои умолчания Стайка уже замечает. Не дурочка.       — Если бы у меня была такая сестра, как Вранка, — говорит она чуть смущённо, — я, наверное, только и делала бы, что хвасталась.       Я вслушиваюсь в музыку. Похоже, из дома вынесли ручной барабан — хотя, может, и кто-то из постояльцев привёз что-то такое с собой.       Стайка понимает моё молчание превратно.       — Но, конечно, ты — не я, — беспокойно добавляет она. — Я имела в виду… Извини, пожалуйста.       — Запретное слово, — вспоминаю я. — Не извиняйся.       — Ой! Точно. — Сконфуженно улыбается. — А если я наступлю тебе на ногу?       Я гашу сигарету о пепельницу и тяну руку за вином.       — Сначала убедись, что я заметил.       Как легко её рассмешить. Особенно сейчас.       — А я вот подумала, — говорит она, забирая у меня вино. — У меня, получается, тоже теперь есть сестра, да?       Я хмурюсь.       — Эта твоя… как её там?..       — Рыська, — Стайка поворачивается ко мне. — Она же дочь моей мамы? Значит, сестра?       Молчу. Она — внимательная, вдруг притихшая — смотрит мне в глаза. Словно ей очень важно, что я скажу.       — Ну... — с сомнением тяну я. — Может…       — Может?       — Сестра — это… чуть больше, чем биология. — Зачем я говорю это?.. Хочется снова схватиться за сигарету, но вместо этого я просто беру кружку с вином. — Это… общий опыт. Память.       Почему она так смотрит? Говорим ли мы о Рыське — или обо мне и Вранке? Или вовсе… о ком-то другом? Я едва успеваю подумать об этом, как по спине бегут противные мелкие мурашки, а голову окутывает липкий туман. Чёрт, да выпил-то всего ничего…       — Но я её помню! — упорствует Стайка. — Её жизнь, её прошлое…       О Рыське.       — А она тебя — нет, — с облегчением выдыхаю я.       На лице Стайки появляется какое-то детское, жалобное выражение — всего на пару секунд; потом она зажмуривается и выдыхает тоже.       — Мама тоже, — говорит тихо. — Но она осталась для меня мамой.       Так и не сделав глотка, я возвращаю ей вино. Подтаскиваю рюкзак, с полминуты копаюсь в карманах и вручаю девчонке титановую "ловилку". Она растерянно смотрит сначала на неё, потом на меня.       — Забыл, что эта штука в рюкзаке, — поясняю я. — Ты хотела добраться до фруктов.       Стайка слабо улыбается и начинает откручивать крышку.       Я наблюдаю за её неловкой вознёй — кружка слишком глубокая, зубцы неудобные, размякшие фрукты сложно подцепить — и чувствую себя как на иголках. Вот не мог сказать что-то человеческое? Поддержать? Ловилка эта…       Только что говорить? "Всё сложно"? "Сочувствую"? Общие слова, от них нет толку. А всё, что глубже — топкое болото, скользкий, хрупкий лёд; один неверный шаг — и у меня самого, как у малохольного, темнеет в глазах от ужаса.       — Яблоки — объедение, — делится Стайка, не открывая глаз. — Апельсины горчат. Хочешь?       Совсем стемнело. Мелкая лесная мошка кружит вокруг лампы, тени мельтешат по вытоптанной перед домом земле; кажется, что дрожит свет. Песни пока сменились музыкой — гитара, барабан, флейта, вроде бы даже варган — и слаженными хлопками, и топотом.       Я достаю сигарету.       — Нет. С меня хватит.       Стайка сосредоточенно удит ловилкой в кружке.       — Ты поэтому не называешь Вранку сестрой, да?       Вопрос застаёт меня врасплох, и я замираю со взведённой зажигалкой в руке. Стайка быстро улыбается мне — совершенно безмятежно — и снова склоняется над кружкой, бормоча под нос: "Ах ты, глупый скользкий апельсин, а ну иди сюда…".       Я смотрю на неё и не могу понять: хитрит она или пьяна до простодушия.       — У вас нет этой… общей памяти, — продолжает Стайка. — Она говорила. Ты знаешь, потому что тебе отец рассказывал, а ей… Есть! Поймала!       Тупо молчу.       — Точно не будешь? — она сует ловилку мне в лицо; на зубцах висит что-то блёкло-розовое, в нос ударяет вином и пряностями. Жаркий румянец, блестящие глаза — она, конечно, пьяна. Но насколько?.. — Это последнее! Ну давай, попробуй!       — Стайка!..       От моего голоса она тут же отшатывается, сделавшись виноватой и чуть обиженной.       — Не хочешь — как хочешь, — бурчит. — Зачем кричать?       Всё-таки пьяна, думаю я, снова щёлкая зажигалкой у кончика сигареты, и вспышка нервозности сменяется глухим раздражением. По большей части на себя: за неуместный страх, беспомощность, немоту. Немного на Омелу: какого чёрта налила семнадцатилетней пигалице — метр с кепкой, в чём душа держится! — почти пол-литра горячего вина.       Раздражение зудит под кожей. Требует выхода.       — Отан мне не отец, — сердито бормочу я. — Даже близко.       — А кто? — немедленно вопрошает Стайка.       — Неважно.       — А Вранка?       — Неважно, — говорю сквозь зубы. — Осталось ещё вино? Давай сюда.       — Ничего не понимаю. — Она хлопает глазами. — Что у вас за семья такая?       Я пожимаю плечами. Становится почти весело. Не от вина, его-то на дне; не соврать хоть раз, хоть в мелочи — это, оказывается, пьянит.       — Думай, что хочешь.       Свистопляска в сердце турбазы набирает обороты — флейта с гитарой выводят что-то совершенно залихватское, гудит барабан, и Стайка, сама того не замечая, уже покачивает плечами, выстукивает ступнями в такт.       — Как в сериал угодила, — бормочет она. — А что у вас там ещё? Потерянные дети? Амнезия?       Я усмехаюсь, возвращая пустую кружку: только на дне сиротливо лежит упущенный яблочный ломтик.       Ты даже не представляешь.