Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      — Уффф! Ну и жара!..       Вранка раскинулась прямо на полу — на шелковисто-гладком ковре, устилавшем комнату; вокруг головы чёрными волнами легли волосы, а вокруг волос — рассыпались, мягко бликуя на свету, синие и золотые цветы. Я невольно залюбовалась, чувствуя смесь восхищения и лёгкой зависти. Вранке шёл даже ковёр.       Разгорячённых щёк коснулась прохлада, и я подняла лицо. Под потолком, загребая длинными узкими лопастями, вращался вентилятор.       — Котёнок, ты там живая?..       — Живая.       — Располагайся, — Вранка слабо махнула ладонью, не поднимая ресниц. — Лимонад в холодильнике, лёд в морозилке, ванная… сама найдёшь. Кинь в меня подушкой, а?..       — С тобой всё хорошо?       — Нет. — Приподнявшись, она неожиданно ловко поймала расшитую подушечку и тут же рухнула назад. Завозилась, устраиваясь поудобнее. — Считай, я умерла. Воскресну… восстану.       — Лимонада принести?       — Ох, будь добра.       Кухня в её городской квартирке была совсем маленькой, но полной живых растений. Что-то ажурное оплетало широкие откосы окна, что-то нежно-серебристое водопадом ниспадало с холодильника, а на подоконнике выстроилась целая армия суккулентов.       Лимонад шипел, пузырился и покалывал горло. Вранка первым делом прижала покрывшийся ледяной испариной стакан к щеке — и закатила от удовольствия глаза.       — Котёнок, ты сокровище.       — Это же твой лимонад, — смущённо возразила я.       — А кто бы мне его принёс?       На воскрешение ушло около получаса. Я успела принять душ — теперь мои волосы пахли терпко-травянистым шампунем Вранки, который мне ужасно нравился — и засела в кухне, листая красочную книжку по выпечке. На шоколадно-лимонном торте в коридоре за стеной заворочались, послышались шаги, хлопнула дверь ванной, зашумела вода; на банановых кексах — раздалась трель телефона, снова распахнулась ванная, зашлёпали босые ноги, и я услышала приглушённое "да?".       На пироге с красной смородиной и меренгой Вранка вошла в кухню, отжимая полотенцем волосы.       — Ну, — сказала она, — хорошая новость — всё нашлось. Всё по списку, Отан будет счастлив.       Я прикрыла книгу.       — А плохая?..       — С чего ты взяла, что есть плохая? — Вранка подмигнула мне, доставая лимонад из холодильника. — Склад до пяти, они уже не успевают отгрузить. Придётся задержаться до завтра.       — Ох…       — Тебе уже надоела моя компания? — она надула губы, шутливо подбоченившись. — О нет, как же мне снести такую обиду?       Я замотала головой.       — Нет, что ты, просто… — и замолчала, краснея, потому что Вранка расхохоталась.       — Ты же сама видишь, что я шучу, — весело упрекнула она, падая на стул напротив. — Зачем оправдываешься? Что? Что? Спрятала свой виноватый нос — и, думаешь, отвертелась? Я вижу твои красные уши!       Я вздрагивала от смеха, уронив лицо в ладони.       — В общем, — сказала Вранка, — план такой. Кукуем тут пару часов, пока не спадёт жара, потом идём гулять. Находим самый роскошный бар, сидим там красивые, отшиваем всех мужиков, которые идут к нам знакомиться — знаешь, как муравьи, цепочкой, а в лапках дары, один ценнее другого…       — Вранка!..       — Что? — удивилась она. — Не отшиваем?       — Во сколько мы завтра вернёмся?       — Трудно сказать. Зависит от склада, от пробок… — Вранка пожала плечами. — Может, и к ночи.       Я улыбнулась, с трудом удержав вздох.       Раск, кажется, упоминал, что скоро снова уйдёт наверх на неделю — то ли завтра, то ли послезавтра… У меня почти вылетело из головы — он и обронил-то это мельком, несколько дней назад, и в тот момент мне казалось, что ещё далеко. А вчера Вранка предложила поехать с ней в город — мол, выезжать надо ночью, одной ей страшно, хочется, чтобы рядом на пассажирском кто-то сидел, желательно, болтал без умолку — и я вспомнила. Но было бы глупо упускать небольшое приключение и расстраивать Вранку.       С того вечера, как Раск вернулся — как я наконец отыскала его убежище, тот щитовой домик на высоких сваях — сам собой установился странный обычай: почти каждый вечер я ненадолго приходила к его крыльцу. Если только не было сильного дождя, на закате он сидел там, на ступеньках, курил и пил чай, а иногда кофе, чёрнющий и горький, как придорожная пыль. Я как раз успевала поужинать и захватить что-нибудь с кухни — Ромашка, добрая душа, неизменно подсовывала мне лишнюю порцию десерта; Раск приветствовал меня кивком, наливал горячего чая из термоса и подвигался, чтобы мне было удобнее. Так и сидели вдвоём.       Странное выходило общение. Если я болтала, он слушал — и, кажется, довольно внимательно. Если замолкала — так и сидели молча. Так что я вываливала ему всё: и подслушанные сплетни о жизни турбазы, и свои восторги о том, какой прекрасный был рассвет или какую огромную двойную радугу я видела днём, и маленькие открытия — например, о найденной за домом полянке с земляникой. Рассказывала о белке, повадившейся красть морковку у коз, о том, что видела бурундука, о том, какой смешной роман дочитала вчера, о том, что в саду отцвели пионы, но зацветают хризантемы. Даже о том, как скучаю по брату и маме — наверное, об этом я вообще никому, кроме него, не смогла бы рассказать.       А Раск ничего не говорил. Иногда, конечно, отвечал мне: "да", "нет", — ронял какие-то фразы, поддерживал мои шутки, как только он умел, с этой его мрачноватой иронией. Но ни слова о себе, и в моей памяти снова и снова всплывало: "захлопнулся, как ракушка".       День за днём меня мучили сомнения: вдруг я навязываюсь? Вдруг он просто из вежливости терпит мою трескотню? Пару раз я даже обещала себе: а вот не приду сегодня, незачем, надо и меру знать; но солнце клонилось к горизонту, Ромашка заворачивала мне с собой что-то эдакое, особенно вкусное — ну как не поделиться? — и я, махнув рукой на собственные обещания, снова шагала к Раску через всю турбазу. В конце концов, убеждала я себя, если ему неприятна моя компания — пусть сообщит сам.       Он не сообщал. Напротив, как будто ждал меня, и уже стояла неподалёку чистая чашка, в которую он нальёт мне чай, а после дождя — кусок пенки, чтобы я не сидела на мокром крыльце; и все переживания вдруг казались такой надуманной ерундой. Мне просто становилось хорошо и спокойно, и я рада была, что пришла.       А потом я уходила. И уже к утру начинала сомневаться снова.       Теперь же я переживала, что не успела предупредить о своём отъезде. В прошлую встречу на крыльце я сама ещё не знала, днём Раска было не найти, а к вечеру зарядил такой ливень, что казалось, будто снаружи выключили свет.       — Ну, что задумалась? — Вранка легонько тронула пальцем кончик моего носа, и я встрепенулась. — Скажи-ка, ты взяла мини-платье?       — Что? Какое мини-платье?       Она хитро прищурилась, откинувшись на спинку стула и скрестив руки.       — С блёстками и кружевами, разумеется. Для похода в бар.       Помолчали.       — А в бар… нам обязательно? — промямлила я. — Мне как-то… Ну… Погоди, ты же шутишь, да?       — Хвала небесам! — Вранка торжествующе воздела руки. — Она догадалась! Нет, не обязательно. Но… — подавшись вперёд, она сложила подбородок на сцепленные пальцы и обворожительно улыбнулась, — можно просто сходить поесть в какое-нибудь уютное кафе. Хочешь? Я угощаю.       Я неловко пожала плечами.       — Если… а тебе удобно?.. — относиться к щедрости Вранки так, как, кажется, относилась она сама — как к чему-то, что само собой разумеется — у меня никак не выходило. — Не слишком дорого?..       — О, — длинный палец снова игриво коснулся моего носа, — не дороже хорошего настроения, котёнок. Просто соглашайся.              Кафе и впрямь оказалось уютным — тёплый приглушённый свет, романтичная музыка, мягкие диванчики. Вранка выбрала столик у огромного, во всю стену окна, и с высоты второго этажа можно было смотреть, как люди гуляют по узкой пешеходной улочке.       Ещё только вечерело, но снаружи всё уже празднично мерцало и переливалось: огни, витрины, подсветка, гирлянды.       — Нравится? — спросила Вранка, когда официант принял наш заказ и ушёл. Она весело наблюдала за мной, подперев кулаком подбородок. — Ты сияешь, как светлячок.       Я только счастливо кивнула.       — На обратном пути заглянем в пару лавочек, — продолжила она. — Я уже знаю, что тебе понравится. А утром, как решим со складом, давай в забег по магазинам? Поищем тебе хорошие ботинки, всякие девичьи штучки посмотришь… А то в нашей глуши ничего приличного нет. Не ходить же тебе одетой, как бабка?       — Ну… — я замялась. — Так-то да…       Вранка наклонила голову.       — Беспокоишься о деньгах?       Пока я лихорадочно размышляла, как сказать "да", чтобы это не выглядело жалобой на слишком низкую зарплату — я и насчёт этой-то была совсем не уверена, что заслужила! — снова подошёл официант; мы обе молчали, пока он раскладывал столовые приборы и ставил чашки.       — Я завтра поговорю с Отаном, — сказала Вранка, когда мы снова остались вдвоём. — Пожалуй, надо было сделать это ещё раньше. Пускай заведёт тебе личный счёт.       Я с полминуты наблюдала, как она аккуратно добавляет в маленькую чашечку с кофе сахар, подливает сливки, методично помешивает. Потом до меня дошло.       — Что? — я подняла глаза. — Какой счёт? Зачем?       — Стайка, — Вранка смотрела на меня очень серьёзно. — Давай начистоту. И без лишней щепетильности, хорошо? Ты молодая девушка без денег, без надёжной крыши над головой. Раск говорил мне, что у тебя… извини, что напоминаю… Что ты одна. Это нехорошо. Я бы даже сказала, опасно.       Я водила пальцем по ободку своей чашки с чаем.       — Прости, я…       — О, нет, — перебила Вранка, — давай-ка без этого. Это твоя беда, а не вина, так что не смей извиняться.       Это моя вина, подумала я, на миг прикрыв глаза. Но промолчала. Только кивнула.       — Раск… — Вранка слегка побарабанила пальцами по столу. — Он хороший человек. Он часто меня раздражает, у нас было много плохого, мы с ним не можем и пяти минут проговорить, не поругавшись, но… Он хороший. Признаю. Добрый, ответственный. Но сам… Ромашка верно говорит: сломанный. И с ним… непросто.       Я хотела что-нибудь возразить — как-то защитить Раска — но не смогла подобрать слов.       — Он — семья. Он это отрицает, вечно отшатывается от нас, пытается отгородиться… — Вранка вздохнула. — Неважно. Это ничего не меняет. Раск — семья. А ты небезразлична Раску.       В груди что-то встрепенулось, вспорхнуло от этих слов — неожиданная, глупая, такая неуместная радость; я ниже опустила голову и крепко прикусила губу, давя улыбку.       — Да и мне ты нравишься, — добавила Вранка. — Знаешь, из всех его котят — ты самый симпатичный.       Счастливый трепет вдруг сменился падением и треском.       — Каких… — я вскинула глаза, — котят?..       В глазах у Вранки мерцали огоньки гирлянды.       — Пушистых. — Она загадочно, почти томно улыбнулась. — С усами, коготками, хвостиками… Так-так, а что это я вижу? Никак, немножко собственничества?       — Что? — я вмиг смешалась. — Нет, просто…       — Э нет. — Она уже посмеивалась. — Не отвертишься. Я уже всё увидела.       Смех этот не был ни злым, ни едким, но моё лицо словно опалило изнутри жаром, и я потерянно смолкла. Что — всё?..       Снова пришёл официант. На этот раз он принёс еду: салат и запечённую форель для Вранки, рис с овощами и отбивную для меня.       — И бокал белого вина, пожалуйста, — вежливо улыбаясь, попросила Вранка. — А девочке… — посмотрела на меня. — Стайка, хочешь пунш? Безалкогольный, конечно.       Я кивнула, со стыдом вспоминая свой недавний опыт с горячим вином. Раск тогда привёл меня к дому и сдал Вранке с рук на руки — я так опьянела, что едва могла идти. Влетело всем: и мне, и Омеле, и даже Раску. "Вот сам бы всё и выпил!" — рявкнула ему Вранка. Впрочем, через полчаса она уже дружелюбно подтрунивала надо мной, а наутро — вообще сделала вид, что забыла. К моему огромному облегчению.       — К чему я клоню, — Вранка снова взглянула на меня поверх своей чашечки с кофе. — Я не хочу, чтобы ты зависела от одного Раска — это тяжело для вас обоих. Я не хочу, чтобы ты снова оказалась в беде, если между вами пробежит кошка или если Раск не справится. И я не хочу, чтобы ты ощущала себя в тягость и никому не нужной, потому что ты этого совсем не заслуживаешь. Как я уже сказала, ты мне тоже нравишься, и я расстроюсь, если с тобой приключится что-то… Что?.. — тихо звякнула чашечка о блюдце. — Ох, котёнок…       Спустя мгновение меня обвили длинные тёплые руки. Волосы, пахнущие травяным шампунем и цветочными духами, щекотно коснулись лица.       — Утешительница из меня, — сказала Вранка ласково, — как из страуса балерина. Ну, что такое? С чего тебя развезло?       — Я не плачу, — пробормотала я, сглатывая ком в горле. — Просто…       — Просто, — передразнила она. — А я тогда просто подержу, пока у тебя "просто".       — У тебя еда стынет…       — Беда, беда, как же я переживу… — Вранка легонько покачала меня, словно баюкая. Подула в затылок. — Ну, ничего, ничего, можно и так посидеть, в обнимку… Вот только если в туалет приспичит, неудобно, но, опять же, ты такая маленькая… Подмышку взять…       Когда вернулся официант с вином и пуншем, она уже снова сидела напротив, на своём диванчике, и ела форель, поблёскивая на меня озорными глазами.       — Раску только не говори, — сказала Вранка. — А то устроит мне нагоняй, что я тебя чуть до слёз не довела.       Я пристыженно зажмурилась.       — Он… знает. Ну… что я плакса.       — Да? — Вранка подняла брови. — И всё равно не сбежал?       — Это я от него чуть не сбежала. А он… — я запнулась. Про тот вечер в мотеле — мою заколдованную лодочку посреди грозы и бури — я не готова была рассказать даже Вранке. — Утешал.       — Утеша-а-ал? — промурлыкала она. — И как же этот негодник тебя утешал?       — Мы разговаривали! — поспешила оправдаться я. — Он рассказывал про…       Я осеклась, задумавшись. Вранка подождала немного, потом спросила:       — Про что?       — Почему… — я посмотрела на неё. — Раск сказал, что Отан ему не отец. Почему?       — А, это. — Она беззаботно махнула рукой. — Он всегда так говорит.       — Но почему?       — Не знаю. Из вредности?       Мы помолчали. Вранка тянула вино, задумчиво поглядывая в окно, на улицу, ярко расцвеченную огнями. Небо уже совсем стемнело, но людей снаружи стало только больше.       — У них обоих проблемы с принятием, — негромко сказала Вранка после очередного глотка. — Отан признал Раска на словах, и для всех вокруг — Раск его сын. Но… знаешь, что Отан сказал мне?       — Что?       Она снова отхлебнула вино. Помолчала ещё, словно раздумывая о чём-то. От весёлой и легкомысленной Вранки, казалось, не осталось и следа.       — Он признался только раз. Я же первое время страшно на него злилась, требовала, чтобы он рассказал, когда изменял маме, как долго, кто она, как это началось… А он упирался, как баран, либо молчал, либо пытался врать. Потом мне надоело, и я… — Она пожала плечами. — Прекратила. Свела общение к минимуму. И вот тогда…       Я затаила дыхание.       — Кажется, — ядовитым голосом продолжила Вранка, — он решил, что я его простила. Поверила, остыла, забыла… Неважно. Он успокоился и размяк. И наконец-то доверил мне… свой удивительный секрет.       — Секрет?..       — Тссс, — она поставила бокал на стол и приложила палец к губам. — Никто не должен знать. Это великая тайна.       Я быстро закивала; мы склонились друг к другу через столик, как две заговорщицы, и её блестящие глаза оказались прямо напротив моих — совсем близко.       — Раск, — шепнула Вранка, — его магический сын из другого мира!       Откинувшись назад, она скрестила на груди руки и ухмыльнулась.       — Как тебе? — спросила. — О, это лицо! У меня было такое же!       Я ошалело моргала, не зная, что сказать.       — Магический… сын?.. — выдавила я наконец. — Это как?       Вранка развела руками.       — Никак. — Снова взяла бокал. — Я же говорю: проблемы с принятием.       — Ты думаешь… он соврал?       Она одарила меня почти сочувственным взглядом — мол, "ты серьёзно?". Вздохнула.       — Врать родной дочери в лицо… — В её голосе была горечь. — Мужчины. Ужом извернуться, но только не признать, что не удержал стручок в штанах.       Странно было видеть Вранку такой — словно бы без этой её яркой, узорной, переливающейся на свету брони. Пусть и сброшена была броня всего на пару мгновений.       Снова заговорить о Раске я больше не решилась. А Вранка пока замолчала о счёте и деньгах.       Ближе к полуночи снаружи поднялся ветер; мы обе засели в спальне Вранки: она — у компьютера, напряжённо всматриваясь в какие-то свои архитекторские чертежи, а я на полу, привалившись спиной к стене и рассматривая старые фотоальбомы. Так-то мне было постелено на диванчике в гостиной, но я немного трусила уйти и остаться наедине с трепещущей на ветру, беспокойной ночью. И потом, это означало бы, что день кончился.       Фотографий Раска в этих альбомах нашлось всего две, и те подростковые. На первой — долговязый, угрюмый мальчишка: стоит в стороне от всех, руки в карманах, колючий взгляд из-под отросшей чёлки. А на второй — у меня дрогнуло сердце — неожиданно радостно, открыто улыбается, щурясь и заслоняясь ладонью от солнца. За спиной уже знакомый мне рюкзак, на заднем плане — высокая, до пояса, трава да кривые сосны.       Кажется, он не заметил, что его фотографируют.       — Вранка? — позвала я.       В полутьме экран отбрасывал на её лицо голубоватый свет, и она казалась бледнее обычного.       — Да?..       — Можно взять одно фото?       — Какое? — рассеянно спросила она.       Я в неожиданном приступе смущения прикрыла альбом. Хотя Вранка даже не смотрела в мою сторону — она не отрывалась от компьютера, сосредоточенно пощёлкивая мышкой и иногда что-то громко печатая.       — Ну… — я прикусила губу. Да и правда, зачем мне фото Раска? Придумала тоже…       — А, бери, — Вранка, не глядя, махнула рукой. — У меня от этих все плёнки есть, если что…       — Это ты фотографировала?       — Скорее всего…       Я помолчала, снова отыскав страничку с фото. Какое же хорошее у него лицо, когда он вот так улыбается — не криво, не призрачно, не горько, без теней, без угрюмости… Увидеть бы живьём — едва мелькнуло в голове, и всё внутри заныло. Надо было сходить вчера, плевать на ливень, взяла бы дождевик… Какая разница — на крыльце сидеть или под крышей? Всего-то и надо — постучаться, он же не оставит меня стоять под дождём… А там…       — О чём думаешь?       Альбом захлопнулся; я вздрогнула и подняла глаза. Вранка, развернувшись в кресле, смотрела на меня.       — У тебя такое счастливое лицо, — сообщила она, — что мне стало завидно. О чём замечталась?       Я моргнула, и последний образ: домик Раска, и сильно шумит дождь по крыше, и мы просто пьём чай, и он что-то рассказывает мне, улыбаясь, как на фото — скользнул в темноту, как последний лист с ветки.       — Ни о чём.       Вранка усмехнулась и покачала головой. Но промолчала.              Полдень выдался невообразимо жаркий. Трава стрекотала, солнце палило так, что всё таяло, мерцало, истончалось в дрожащем мареве, и даже ветер казался горячим. На небо было больно смотреть — такое яркое.       После череды дождливых, холодных дней даже не верилось. Позавчера трава к рассвету хрустела от инея, всё покрылось изморозью, пахло снегом — а сегодня, надо же, земля шипит, испаряя влагу.       Я отогревалась, как ящерица. Блаженствовала.       — Отвёртку плоскую, — Раск протянул руку. — Спасибо.       В тени сарая, где стоял генератор, было чуть прохладнее. Я полной грудью вдыхала запахи — срезанная трава, моторное масло, гниющее дерево, ржавчина, отдающая кровью, нагретый металл — и, щурясь, смотрела вдаль.       Сразу за калиткой тропинка бежала вниз по склону, спускаясь почти до реки. Склон был крутой, каменистый, поросший травой и цветными лишайниками, река, ещё бурная и грязная после дождей, ревела, билась о камни, крутила водовороты. Турбазу с трёх сторон окружала вода — но с одной стороны была молчаливая заводь, с другой — широкий, но мелкий, тихий приток Лувны. А вот здесь, чуть дальше от общих троп — она сама, во всём своём страшном великолепии.       Вдали, по ту сторону реки, за болотом и пастбищем, между боками холмов, сверкнула на солнце машина. Куда-то нырнула, погасла, вспыхнула снова, заскользила по нитке трассы, неуловимая, как капелька воды.       Медленно плыли громады кучевых облаков.       У моего плеча снова раскрылась ладонь Раска — красивая, длиннопалая, черная от грязи и копоти.       — Шестигранник.       Я выловила его в ящичке с инструментами.       — Долго ещё?       — А ты уже устала? — донеслось сверху.       — Нет.       — С вентиляцией почти закончил. Генератор — даже не начинал.       — Ой.       Раск у меня над головой то ли хмыкнул, то ли усмехнулся.       — Надоест — иди. — Снова ладонь. — Дай плоскогубцы.       Ещё через пару минут он всё-таки спустился со стремянки, тыльной стороной ладони утирая лоб.       — Полей на руки.       Он ополоснул не только руки, но и лицо, и шею, и смочил волосы; не удержавшись, я тоже зачерпнула пригоршню воды и плеснула себе в лицо. Вода всё ещё была ледяной — канистра, набранная из скважины, не успела нагреться. Ужасно хорошо.       Раск, вытирая лицо полотенцем, нахмурился.       — Что?       — Ничего, — я прикусила губу, пытаясь задавить улыбку, но она всё равно выпрыгивала наружу, как солнечный блик из веток. — Непривычно… видеть тебя с бородой.       — А, — он чуть расслабился. — Надо сбрить.       — Тебе хорошо.       Не только с бородой — у него выгорали волосы, и в них появилась непривычная рыжина, а сам он загорел, отчего глаза стали казаться зеленее. Теперь он куда меньше походил на Отана, даром что тот тоже был бородат.       Я снова отвернулась к реке, чтобы не беспокоить Раска. Он не очень-то любил, когда на него смотрят, а мне — вот несовпадение! — хотелось смотреть постоянно.       По Лувне, огибая большой камень в середине, пролетели каяки — маленькие, похожие на цветные щепки. Я почти машинально замахала им рукой, но вряд ли кто-то заметил. Слишком сильное течение, чтобы озираться.       — А ты когда-нибудь сплавлялся по реке?       Раск уже копался в чёрных внутренностях генератора. Я села на пороге — ровно между мягкой полутьмой сарая и жарким светом летнего дня — и продолжила оттирать инструменты ветошью от маслянистой грязи.       — Было дело, — отозвался Раск. — Давно.       — После четырнадцати?       — После и до. Торцевой на тринадцать.       — По Лувне?       Он забрал ключ, случайно коснувшись моей руки.       — Нет.       На дорожку, подёргивая носиком, выбрался суслик. Замер, подняв голову; я замерла тоже, боясь спугнуть. Но через несколько секунд что-то громко щёлкнуло, Раск ругнулся сквозь зубы, а суслик метнулся обратно в траву.       — Всё хорошо? — спросила я.       — Нормально. Есть тряпка под рукой?       Я отдала ему ветошь. Потом, подхватив ящик с инструментами и крепежом, всё-таки пересела поближе — так, чтобы можно было хоть вполглаза посматривать, что он делает.       — А где ты сплавлялся?       Раск покосился на меня, вытирая руки.       — Зачем тебе?       Я ответила самым бесхитростным взглядом, какой только могла изобразить.       — А что такого? — спросила. — Это тайна?       — Нет, — буркнул он, снова взявшись за ключ. — Но я не хочу говорить.       Мы помолчали. Я рассеянно пыталась рассортировать в ящике разномастный крепёж — гайку сюда, болтик туда — но никак не хватало места. Снаружи, в вышине, кричал коршун, шумела река, басовито прожужжал, пролетая мимо распахнутой двери, огромный шершень.       — Вот ты никому ничего о себе не рассказываешь, — сказала я с лёгким укором. — А от этого, между прочим, всем только интереснее…       — Всем? — насмешливо переспросил Раск.       Я ощутила, как вспыхивают щёки.       — Всем, — сказала упрямо. — Знаешь, какие теории о тебе строят? Такая жуть!       — Какие же?       Болт с глухим стуком упал на расстеленную ветошь.       — Разные… Что ты… эммм… шпион, которого раскрыли, и сбежать не получилось, так что пришлось сбавлять возраст по документам и прятаться в глуши, в горах, чтобы потом сбежать через перевалы… — Лицо разгоралось всё жарче, но я продолжала бессмысленно перекладывать шурупы с места на место. Что я вообще несу? Зачем? — Или что ты гениальный учёный, который совершил опасное открытие, сам пожалел об этом и теперь… Ну… Вынужден прятаться от правительства…       — Для шпиона, который хочет сбежать по перевалам, — отозвался Раск, — я выбрал не те горы. Для учёного не слишком образован. Дай крестовую.       — Хорошо притворяешься, — возразила я, подавая отвёртку. — Скрываешь талант.       — Ну-ну.       Я подумала ещё.       — Другая теория, — сказала наконец. — Ты — беглый преступник. Убил кого-то, и с тех пор… скрываешься от правосудия.       Ещё один болт.       — И как? Ты веришь?       — Ну-у-у, — с сомнением протянула я. Взглянула на него. — Я поверю тебе. Ты кого-то убил?       Молчание затянулось. Раск вынул из генератора какую-то деталь и разбирал уже её, я зачарованно наблюдала за его руками, и если даже меня царапнуло тревогой — почему он не отвечает? — я отмахнулась от неё, как от мошки.       — Да, — сказал он наконец.       — Что? — не поняла я.       — Да, — повторил он. — Убил.       Мне показалось, что из груди выбили весь воздух. Я просто уставилась на Раска, забыв закрыть рот, совершенно потрясённая, а он продолжал работать — спокойный, как всегда.       — Ты шутишь? — спросила я, когда смогла говорить. — Шутишь.       — Нет. — Он протянул руку, не глядя на меня. — Плоскогубцы.       Я облизнула пересохшие губы. Подала.       Воздух стал тяжёлым и липким. Теснота сарая — давящей, запахи машинного масла, железа, солярки — резкими до тошноты. Мне показалось, что у меня заболела и одновременно закружилась голова.       Может, это ирония? Розыгрыш? Как он любит — сказать что-то нелепое, но так уверенно и невозмутимо, что я не сразу… Я попыталась заглянуть ему в лицо, поймать взгляд. Вроде бы он и не отворачивался специально, но у меня не вышло.       — Скажи честно, — попросила я почти обиженно. — Ты голубя переехал? Наступил на мышь?       Он бросил на меня один короткий взгляд.       — Нет.       Некоторое время мы молчали. Я сидела на полу, сжавшись и обхватив себя руками, и пыталась осознать. Но в голове не укладывалось. Раск — и убийство. Да ну. Нет. Раск — и чья-то смерть…       Нет.       Где-то далеко на турбазе звучали человеческие голоса — будто из параллельного мира. Мой мир сузился до размеров сарая — два на два, и два в высоту.       — Это был человек? — спросила я тихо.       — Да.       — Это было самозащитой?       — Это было… случайно? По ошибке? Ты не хотел?       — Не случайно. Хотел.       У меня шумело в ушах.       — Но… у тебя же были какие-то причины?       — Эгоизм.       — Почему? Зачем?       Снова тишина. Меня начинало знобить, несмотря на жару.       — Ты сожалеешь? — спросила я. — О том, что сделал?       Раск не отвечал, сосредоточенно выкручивая отвёрткой что-то тугое. Я уже почти перестала надеяться, что он ответит, но он всё-таки поднял голову и посмотрел на меня — тем тяжелым непроницаемым взглядом, который мне никак не удавалось прочесть. Давно я с ним не сталкивалась.       Глаза казались черными.       — Это делает меня лучше? — уточнил Раск. Без выражения.       — Да! — убежденно сказала я.       Он покачал головой.       — Нет.       И вернулся к работе.