Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      Гудки.       Мама около часа пыталась дозвониться — хоть куда-нибудь: в поликлинику, полицию, морг, даже в городскую администрацию. Раск отыскал и принёс ей августовскую газету, где были напечатаны телефоны экстренных служб и реклама похоронного агентства, но и это не помогло. Из почти двух десятков номеров не отвечал ни один.       Гудки. Гудки.       Гудки.       Тогда она засобиралась.       — Придётся идти. Продолжай звонить, хорошо?       Он кивнул.       — Ты сможешь? — мама обернулась, привычно, ловко собирая волосы в узел. — Один?       — Смогу.       Он уже не был так уверен, когда она ушла. Будто без неё ловушка захлопнулась, и Раск ощутил себя в глухой каменной клетке, медленно выстывающей изнутри.       Он продолжил звонить, как она просила. Написанная мамой записка маячила перед глазами — "мужчина, сорок два года… осложнённый грипп, возможно пневмония… зафиксировать смерть…" — и Раск перечитывал её снова и снова, слушая гудки, пока не выучил наизусть. "Мужчина, сорок два года… смерть…"       Потом в трубке что-то зашелестело, зашипело, щёлкнуло, и гудок сорвался. Раск с закрытыми глазами, монотонно начал диктовать записку, но быстро понял, что по ту сторону никого нет.       Он положил трубку. Подождал. Ещё раз поднял её, набрал номер.       Повторил трижды.       Гудков больше не было. Телефон молчал, как мёртвый.       Мама не возвращалась уже больше часа.       Раск хотел было стащить с вешалки куртку — в квартире было холодно, как в пещере — но наткнулся взглядом на папино пальто и опустил руки. Постоял, глядя на входную дверь. Прошёлся до кухни, открыл и закрыл пустующий кран, вернулся в свою комнату. Сел на кровать.       Несколько Лискиных игрушек — те, что она забраковала и не взяла с собой на прогулку — так и лежали на полу, брошенные второпях.       …Он вначале не поверил. Почти возмутился: ужасная, уродливая шутка — как мама могла сказать такое вслух, как только повернулся язык?.. Но ещё раз посмотрел ей в глаза и осёкся. Нет, она не шутила.       И выглядела так, будто постарела сразу на десять лет.       Он всё равно не верил — пока не зашёл в гостиную. Отец так же, как и вечером, лежал на диване — посеревший, с заострившимся носом, с неприятным оскалом на лице, как у глубоко спящего человека — и не дышал. Раск понял это сразу, не прислушиваясь и не приглядываясь, каким-то полузвериным чутьём.       — Раск? — мягко, осторожно позвала мама.       Он вначале не испугался. Вообще ничего не почувствовал — будто перед ним был просто предмет, смутно напоминающий человека. Только мелькнула отстранённая мысль: вот и всё. Это правда.       Какой нелепый, жуткий сон.       Он хотел что-то спросить: что-то вроде "что теперь" или "почему" — но не издал ни звука. Горло сдавило, и, пару раз открыв и закрыв рот, Раск вдруг понял, что дрожит всем телом — так сильно, что не может ни выдохнуть, ни вдохнуть.       Вот тогда его охватил страх.       Сейчас он должен проснуться — прямо сейчас, здесь, вывалиться из сна, жадно вдохнуть всей грудью, потому что она уже болит, и сотрясается каждая мышца, и темнеет в глазах; но он не просыпался и не мог дышать. И наконец поверил, что не спит.       Он не помнил, как очутился в коридоре; но вот он уже стоял там, спину и плечи укрывало что-то тёплое, шуршащее, пахнущее мамиными духами, и было темно; мама крепко обнимала его — молча, щека к щеке, горячая ладонь на затылке. И постепенно дрожь стихла.       Что-то тёплое на плечах оказалось маминой осенней курткой.       Он завозился, неловко, вяло пытаясь отодвинуться; мама медленно-медленно разжала объятия. Обхватив его лицо ладонями, заглянула в глаза, отвела со лба волосы, подула на них — совсем легко.       — Это шок, — сказала она. — Это бывает.       Он позволил ей увести его в кухню за руку, как ребёнка. Она заставила его сесть за стол, всё так же в куртке, наброшенной сверху; пока он, всё ещё ничего не соображая, кутался, заварила крепкий, сладкий чай — и себе, и ему.       Всё это время — пока она черпала ковшиком воду в полутьме кухни, пока в плитке шуршало прозрачное голубоватое пламя, пока пили чай, пока медленно бледнело небо за окном — они молчали, но он чувствовал на себе ее внимательный, сочувственный взгляд.       "Мужчина, сорок два года… третий подъезд, пятый этаж… пожалуйста, приезжайте…"       Мамы не было почти четыре часа. Уже совсем рассвело, когда она всё-таки вернулась — а с ней высокий лысоватый мужик в полицейской форме. Он хмурился и беспрестанно шмыгал носом.       — Врач ушёл? — спросил он, едва заглянув в гостиную. — Справку давайте.       Мама тоже стояла в коридоре, тихая, отрешённая, полузакрыв глаза.       — Справки нет. Я никого не нашла.       — Я как, по-вашему, должен без справки? — заворчал полицейский. — На слово вам поверить?       — Всё закрыто. Вы же сами видите…       — Да мало ли, что я вижу? Может, я вообще с привидениями, — кивнул он почему-то на Раска, вышедшего из комнаты, — разговариваю.       Мама подняла голову, и полицейский, встретившись с ней взглядом, замолчал.       — Да ладно, — сказал он после паузы. — Вижу, что мёртвый. Мертвее некуда. Ну холодина у вас… Книжку дайте подложить, планшет в машине оставил…       Он засел в кресле и долго горбился над бумагами, сопя заложенным носом, откашливаясь, нудно поскрипывая ручкой. Мама постояла рядом, глядя на него, потом извинилась, вышла. Вернулась спустя несколько минут, с кружкой горячего чая.       Полицейский обрадовался.       — Вот спасибо. Вот это вы молодец. — Он схватил кружку, обжигаясь, затряс пальцами. — Без яда, надеюсь?       — Без, — бесцветно отозвалась мама.       — Ух, хорошо. Подкуп должностного лица на рабочем месте. — Отхлебнул. — Моя благодарность.       К отцу полицейский подошёл всего раз — брезгливо, через перчатку, потрогал запястье, приподнял веко, посветил фонариком в лицо и на шею. Что-то записал в своих бумажках. Раск наблюдал за ним исподлобья, сидя у порога гостиной, прямо на полу.       — Я, — сказал наконец полицейский, — не могу вам выписать всё по форме. Без врача никак.       Мама не сводила пустого взгляда с тела на диване.       — И где мне найти врача?..       — Да кабы я знал, — буркнул он. — Думаете, вы такая одна?       — Есть ещё?..       — Сами сказали, всё закрыто, — пожал плечами. — А люди мрут, как всегда.       Раск поднял голову.       — Почему? — спросил он. — Всё закрыто… почему?       Собственный голос звучал незнакомо и хрипло — казалось, Раск последний раз пользовался им целую жизнь назад.       И обернулись на него, как на незнакомца, которого не было в комнате секунду назад. Даже мама.       — Врачей нет, — сказал полицейский после короткой паузы. — Вот и закрыто. Послушайте, — это уже маме, — по форме не могу, но кому это сейчас надо? Протокол осмотра есть, направление на экспертизу…       — Почему нет врачей?       Она продолжали говорить, будто его нет в комнате. Мама спорила, говорила, что морги тоже закрыты, что не работает телефон, полицейский говорил о своих бумажках, правилах, протоколах, оба начинали сердиться, повышали голос — и Раску всё больше хотелось зажать уши и закричать.       Папино тело остывало на диване. Лисий прищур, большая рука ерошит волосы… Холодная кожа — липкая, рыхлая, как склизлый огурец или гнилая луковица… Запах кофе, кардамона и корицы, стук ножа о доску, тихий голос рассеянно, теряя слова и слоги, мурлычет вместе с певицей из магнитофона…       "…касается твоего сердца, и ты меняешься… Даже на прошлое смотришь под другим углом…"       Раск закрыл лицо, сжав зубы и задержав дыхание. Вздохнул, только когда стало больно; повторил громче:       — Почему нет врачей?       Они не слышали. Или не хотели слышать.       — Ну, давай. Подсоби матери. Р-р-раз, два, подняли…       Полицейский помог им спустить тело. Нет, он не хотел — ни помогать, ни тратить на них время, ни касаться мертвеца — но мама уговорила. Она умела уговаривать.       Вдвоём они ни за что не справились бы. Полицейский принёс из машины такелажные ремни, мама наскоро скрутила носилки из репшнура, но закостеневшее, плотно обёрнутое в покрывала тело было тяжело нести даже троим. Полицейский к тому же страдал одышкой, страшно сопел, ныл, как старикашка — он раздражал Раска. Все чувства онемели, всё ощущалось, как сквозь толстый, слежавшийся, давно отсыревший войлок, сквозь заложенные уши, сквозь стекло, и только это раздражение кололось, тёрло, точно что-то острое в ботинке. И не вытряхнешь.       Спуск занял целую вечность. Останавливались передохнуть на каждом пролёте.       Ни разу за это время никто не прошёл по подъезду. Ни вверх, ни вниз; ни ребёнок, ни человек с собакой, ни даже любопытная соседка, которая могла бы выглянуть на шум. Никого.       — Погоди… Сейчас… Придержи дверь…       За ночь выпал снег; двор побелел, морозный воздух покалывал щёки и нос. Тело положили сначала на дорогу, потом — в шесть рук — погрузили в серую полицейскую "буханку", прямо на пыльный, со следами чьих-то грязных ботинок, пол.       В салоне тошнотворно пахло резиной и чесноком.       — Раск, иди сюда, — позвала мама. Она села рядом с водителем. — Здесь есть место.       Раск, мотнув головой, остался с отцом.       Полицейский продолжал ворчать и жаловаться:       — Все вы о себе только… Вот другая такая же дамочка придёт — участок пустой, что ей делать…       Машину заносило на оледеневших поворотах, полицейский бранился; изумрудно-зелёный свёрток, опутанный репшнуром, качало и таскало по полу. Изумрудно-зелёное покрывало — несколько дней назад Лиска прыгала по гостиной, закутавшись в него почти целиком, изображала старую лесную ведьму… Щебетала какую-то тарабарщину, стараясь всех рассмешить… Раска замутило — то ли от воспоминания, то ли от качки. Лиска ещё не знает…       На очередном повороте свёрток съехал почти до самых ботинок; закрыв глаза, Раск отодвинул его ногой.       Городские морги были закрыты. "Я же говорила," — устало сказала мама, когда они стояли у последнего. Полицейский громко ругнулся, в сердцах ударил ладонями по рулю; потом сгорбился, обхватив голову, и просидел так с минуту.       — Значит, сразу на кладбище, — буркнул он, выпрямляясь. Снова зарычал мотор.       Город казался вымершим. Всего несколько раз навстречу проезжали другие машины, однажды даже автобус — но он был почти пуст. Иногда Раск видел прохожих — чёрные фигуры среди солнца и сияющего, нетронутого снега. Слишком редко.       — Где все? — спросил он. — Почему так пусто?       Но его снова никто не слышал.       Полицейский высадил их у въезда на кладбище.       — И так бензина нажёг, — проворчал он. — Там поди есть кто, постучите в сторожку…       Мама, покопавшись в рюкзаке, вытащила бутылку с золотой этикеткой. Раск вспомнил — какой-то дорогой алкоголь, подаренный отцу бывшими студентами. Стоял в кухонном шкафчике, на самом верху.       Полицейский замахал было руками: подкуп, нельзя! — но мама просто положила бутылку на сиденье.       — Кому какое дело, — сказала она тускло. — Спасибо, что помогли.       И он замолк.       Пахло морозом. Солнце, яркое небо, снег слепили и жгли глаза — никак не получалось привыкнуть. Раск щурился и моргал, чувствуя, как сами собой собираются под веками горячие слёзы. Почему-то это мучило: ему не хотелось плакать. Уж точно не здесь, не так, не при этом полицейском, не сейчас… Кто угодно может увидеть — и решить, что это из-за отца…       Машина взвизгнула шинами, трогаясь с места; шум мотора постепенно выцвел, растворился в пустоте.       — Пойдём, — мамина рука коснулась плеча и сразу соскользнула. — Раск?..       Он кивнул, не поднимая глаз.       Домик сторожа пустовал. Мама постучала, подёргала дверь, потом заглянула в окошко. Никого.       — Что теперь делать? — хрипло спросил Раск.       Ничего не сказав, она прошла за угол. В звонкой, чистой тишине было слышно, как скрипит снег под её ногами; потом что-то щёлкнуло, звякнуло, надсадно заскрипело.       Вернулась мама с двумя лопатами.       — Хоронить, — выдохнула она едва слышно. — Что ещё…       Раск помолчал. Чувство бессилия, беспомощности, болезненного стыда стало почти осязаемым — окатывало большой холодной волной; и отступало, и окатывало, чтобы отступить и окатить вновь.       — Разве так… — он с трудом перевёл взгляд на зелёный свёрток — глаза слезились, всё расплывалось, — так можно?..       — Кому какое дело, — отозвалась мама. — А лопаты… мы вернём.       Так и стало.       Они похоронили отца в чужой могиле — может, выкопанной накануне, успевшей подмёрзнуть, присыпанной свежим снегом; они всё равно не смогли бы выкопать новую — куда там. Слишком глубоко, слишком вымотались. Раск и без того оступился на подтаявшей от солнца земле, когда они опускали тело, и едва не рухнул следом. Он не помнил, как устоял — помнил только, как резануло по глазам солнцем, как испуганно вскрикнула мама, а пальцы обожгло верёвкой. Но верёвку он не отпустил.       Когда отец лёг на дно, и шнур тонкой змейкой упал рядом, мама вдруг затихла. Раск ждал — что дальше? — а она стояла по ту сторону и не говорила ни слова. Тогда он поднял глаза и увидел, как она утирает щёки.       Он не сразу понял, что она плачет.       Надо было хоть окликнуть. А лучше — подойти, обнять, попытаться утешить; будь здесь Лиска, она бы точно… Но Раск не смог. От усталости и голода тошнило, страшно ныла спина, мёрзли пальцы, запястья, открытая шея, всё вокруг горело, как солнце, воздух пах снегом, но был сухой, как песок; и просто хотелось, чтобы это поскорее закончилось. Осталось позади.       Гора вынутой из могилы земли за ночь и утро схватилась ледяной коркой; он начал разбивать её, держа лопату неуклюже, как в первый раз. Комья покатились вниз с сухим шорохом, падая на зелёное покрывало. Но монотонная, понятная работа успокаивала, мышцы согревались, и с каждым повторением Раску становилось легче — легче не думать.       Вскоре к нему присоединилась мама.       Стук. Стук.       Шорох.       Белое, чёрное, ломкое, серое. Грязь.       Ржавчина на лопате.       Рядом стояла тень. Наблюдала: неподвижная, тихая, тёмная. Раск видел её прежде — в горах, всего раз или два, когда слишком уставал на высоте; замерев на краю зрения, краю сознания, она распадалась клочьями, ускользала, стоило к ней повернуться. Ничего страшного в ней не было — просто тень.       И что-то скрипело. Будто кто-то качался на качелях в этой белой, белой пустоте.       Ему даже казалось, он слышит смех.       — Мы не расскажем Лиске.       Мама перебирала вещи. Быстро, методично: это — с собой, что мешает — просто на пол. Всё лишнее — на пол.       — Что? — оторопел Раск.       — Мы не расскажем. — Она помолчала. На пол полетело летнее платье — красивое, струящееся, до пола. Сестра обожала, когда мама носила его. — Я не смогу справиться и с её горем.       — Но… — он лихорадочно искал доводы. — Нельзя же… Она…       Мама положила ладонь ему на плечо, и он поднял взгляд. Её лицо было желтовато-серым, щёки запали, обострив скулы, под глазами и в уголках искусанных губ легли тени. Но глаза смотрели ясно — и очень печально.       — Я не смогу, — сказала она серьёзно. — Не сейчас.       — Она же… — Раск сглотнул. — Она спросит.       Мама снова повернулась к шкафу.       — Папу положили в больницу. — На пол шлёпнулся синий папин пиджак. — Не сможешь врать — просто молчи. Положись на меня.       Совсем стемнело; оставалось меньше часа на сборы. Старшая девчонка Альвы — Раск не помнил имя — уже ждала у подъезда, когда, измотанные и продрогшие, они пешком вернулись с кладбища. Мама сказала ей, что они будут готовы к семи, и девчонка умчалась вприпрыжку. Сумерки тогда только начинались, бледные, снежные, и её налобный фонарик долго вздрагивал и мелькал вдалеке.       Квартира совсем выстыла. Электричество не вернулось — а без него не было ни тепла, ни воды. Мама быстро разогрела на газовой плитке остатки вчерашнего ужина и сделала чай, но после еды стало только тяжелее: такая навалилась сонливость. Раск едва мог вспомнить, на каком он свете, не говоря уж о том, чтобы собираться.       — Возьми спальники, — сказала мама. Она начала перебирать аптечку. — Лискин тоже. Тёплое, носки. В доме долго не жили, Альва поддерживала его, как могла, но… Если повезёт, переночуем в тепле, если нет…       Фонарик, прицепленный к верхней дверце шкафа, едва теплился — наверное, садилась батарейка. Маме приходилось подносить коробочки и блистеры к самым глазам, чтобы различать написанное.       — Что ещё… взять Лиске?       Изо рта шёл пар. Голову сдавливало, словно обручем; Раску даже казалось, что он чует запах железа. Но это ощущение тут же сменялось запахом цветов, или снега, или грозы, или кислого пота — такими же вязкими и призрачными.       — Для лепки… Карандаши… — мамин голос доносился словно сквозь вату, и Раск на всякий случай положил руку на косяк двери. — Что вспомнишь…       Пробираясь в детскую — наощупь, держась за стену — он заставил себя сосредоточиться на осязании. Чуть шероховатая, холодная дверь ванной. Гладкость обоев. Тяжесть пачки с пластилином, звон и постукивание — в детском пенале перекатываются всякие мелочи. Жёсткие стропы чехла для спальника, боль в стёртых руках… Сознание плыло и дрожало, как отсветы на воде. Зелёное покрывало, на него падает земля — покрывает его пятнами и точками, будто плесень…       — Отала, милая, как же ты, как?       Альва влетела к ним в квартиру без стука. Раска она схватила в охапку и расцеловала в щёки, прежде чем он успел что-то понять, а потом заворковала с мамой, хватая её за руки и беспрестанно обнимая. Её фонарик сиял золотом, свет метался из угла в угол.       — Бедная моя девочка! Мои вы хорошие!       Настойчиво пытаясь помочь, она чуть не вырвала у Раска рюкзак из рук. Розовый рюкзачок Лиски всё-таки забрала, а у мамы отняла чемодан на колёсиках.       — Будет тесно, — говорила Альва, с грохотом волоча чемодан вниз по тёмной лестнице. — Я боялась оставить девочек одних. Но я тихо-тихо поведу, ты не переживай, нежно-нежно. И так доедем.       Машина тоже светилась золотым светом. Лиска выпрыгнула оттуда блохой, стоило открыть дверь, и сразу повисла у мамы на шее. Лицо у сестры было заспанное и зарёванное одновременно.       — Ш-ш-ш… — мама гладила её по волосам. — Ну мне же вещи надо сложить, зайка, ну что ты…       Лиска только вцепилась покрепче.       — Мы без тебя управимся, — успокоила Альва. — Она так соскучилась!       Не слишком-то вместительная, её "Зарянка" слегка присела от нагрузки. Багажник забили почти до потолка, старшая дочка Альвы заняла пассажирское спереди, вцепившись в огромную, раздутую, как шар, сумку, в ногах встали коробы с продуктами — в последний момент вспомнили о холодильнике и успевшей подтаять морозилке. Средняя дочка устроилась посередине, а мелких решено было везти на коленях.       — Я хочу с мамой! — заныла Лиска. — Это же моя мама!       Альва, держа на руках свою младшую, чуть заискивающе улыбнулась поверх детской шапки с помпоном.       — Малыш, и Тишка хочет, но я за рулём! Будь умничкой, посиди с братиком, хорошо?       Лиска нехотя сползла с маминых колен. Заворчала, когда Раск сгрёб её и обнял, уткнувшись носом в тёплый затылок, заёрзала; но потом погас свет, машина тронулась, и сестра быстро стихла. Только сопела, сонно уронив голову набок, маленькая, но тяжёлая, завёрнутая в свою куртку, как конфета в шуршащую обёртку.       Дорогу Раск не запомнил. Сон сморил его почти сразу.       Наутро мать и Альва затеяли большую уборку. Во дворе разожгли большой костёр — в нем горели гнилые доски, пыльные тряпки, полуразложившийся на веранде стул. Огонь трещал и гудел, бледное небо, будто ветхая простыня, рвалось и расползалось от ветра в вышине, редкий снег таял, не касаясь земли. Но вместо снега серыми чешуйками ложился пепел.       Лиска и младшие девчонки радостно визжали, танцуя, играя в догоняшки, и носились кругами. Точь-в-точь разыгравшиеся котята. Все дочки Альвы походили на мать — то же облако соломенно-светлых кудряшек вокруг головы — а тонкие косички Лиски в этом холодном зимнем свете казались почти чёрными.       Раска оставили следить за костром. На что-то другое он всё равно сегодня не годился: спотыкался на ровном месте, не мог вспомнить, что ему говорили минуту назад, и путал слова.       Отвратительно было ощущать себя таким бесполезным.       — Не поймала! Не поймала!       Мелкие налетели вихрем, закружились вокруг, Лиска заливисто смеялась и пряталась за братом, Тишка и Луна пытались до неё дотянуться. Раск едва открыл рот, чтобы сказать что-нибудь — даже не придумал, что — как они оторвались от него, как листья от дерева на ветру, и помчались дальше.       Вчерашний вечер зиял в памяти чёрным провалом. Остались какие-то обрывки: обледенелый двор, коробка оттягивает руки, мелькает свет, кто-то шепчется в тёмной гостиной, где, быстро затопив печку-чугунку и побросав поверх старых одеял спальники, все и уснули. Посреди ночи кто-то ходил, Лиска пиналась, что-то говорила мама, было душно и холодно, а потом жарко. Но всё это смешалось со сном.       Когда Раск открыл глаза, гостиная уже опустела. На печи стоял горячий чайник.       — Милый, ты как? Всё хорошо?       Альва привезла на тачке несколько коробок — потемневших от плесени, покоробленных, туго перевязанных бечёвкой — и теперь по одной доставала и швыряла в костёр толстые газетные подшивки. Огонь захлёбывался, плевался, а потом жрал.       Раск неопределённо кивнул.       Альва бросила ещё одну пачку газет.       — Папа собирал, — сказала она, глядя, как обугливается по краям бумага. — Говорил, делает хронику. Городская память, история в новостях. Хотел потом передать в архив, музей… И вот оно. Всё сгнило…       Раск не ответил.       Молчи.       — Отала рассказала мне вчера. — Ещё несколько газет подхвачено пламенем. — Такое горе.       Мелкие на том конце двора вдруг встали кружочком, взялись за руки, и, хихикая, но ступая медленно и важно, повели хоровод. В одну сторону, потом в другую. Будто разучивали танец.       — Чудесно, что они так дружат, — сказала Альва, любуясь ими. — Вместе всегда легче. Правда?       Нет.       И ещё: уйди.       Он потянулся кочергой к костру, прикрывая лицо рукавом от жара, и разворошил бумагу и обломки стула — хотя всё и так горело отлично. Глаза разъедал дым.       — Я… понимаю, почему твоя мама не хочет говорить Лиске. И девочкам не скажу, чтобы… — Альва осеклась, помолчала. — Но тебе, наверное, тяжело. О таком… тяжело молчать.       Раск сильнее стиснул пальцами кочергу.       Однажды в детстве, встав ночью попить, он заметил, что в гостиной горит свет. Папа, похоже, опять мучился бессонницей — с ним случалось — и решил посмотреть телевизор. Раск, конечно, подкрался, стал смотреть тоже. Фильм оказался тихим, тягучим, заунывно-жутким, и запомнилась оттуда только одна бесконечно длинная сцена: как люди на лодках ищут баграми мертвеца на дне озера. Мертвец не находился, багры баламутили воду и вздымали ил, и ничего страшного не происходило, но отчего-то с каждой секундой смотреть было всё тяжелее, словно внутри всё туже затягивался узел.       Семилетний Раск не стал досматривать, ушел на цыпочках, так и не замеченный никем, и лег спать, уверенный, что уж его-то такой ерундой не проймёшь. Но остаток ночи ему снились кошмары: не о мертвеце — о холодном, скручивающем внутренности предчувствии. О том, что спит под гнётом безмятежной воды и неизбежно выплывет, разбуженное тычками и суматохой — вот-вот, сейчас, уже всплывает…       И сейчас.       — Мой папа… он ушёл два года назад. — Альва, не понимая, продолжала шарить багром. — Конечно, ему было много лет, он болел… Это не было… как-то вдруг. Но это никогда не вовремя, понимаешь? Нельзя подготовиться, даже если…       Прекрати.       Цветные лодки качаются на чёрной озёрной глади. Небо белое, лес вокруг прозрачный, как паутина, а тишина совсем пустая — как бывает ранней весной, а ещё осенью, когда только выпал снег — как сегодня…       На изумрудной зелени расцветает плесень. Тук, тук, тук, солнце выжигает глаза, не смотри вниз.       Папа сидит на зелёном покрывале, освещённый экраном и торшером, щурится в телевизор — он без очков; папа лежит под зелёным покрывалом, рядом нетронутая кружка; папа в зелёном покрывале, связанный репшнуром…       Нет.       — Я до сих пор… не скучаю, это не то, просто думаю: вот это ему понравится, вот он посмеётся. Как девчонки что-нибудь ляпнут — за Илей он вечно записывал, пока она маленькая была… А потом вспоминаю, что больше нет папы, совсем нет, и это…       К глазам подкатила чернота; Раск заморгал, уставившись в огонь. То, что поднималось из воды — из памяти — было огромным, как китовая туша, а он сам — плоским, будто бумажная фигурка; он точно не справится. С этим невозможно справиться — только снова затолкать поглубже, и не трогать, никогда не касаться, не…       Его опять накрывала паника. А вместе с ней — злость, отчаянная, слепая и беспомощная; хотелось сделать что-нибудь: сунуть руки в огонь, ударить Альву, разбить себе лицо кочергой, хотя бы закричать. Только бы оно перестало, только бы распирающая изнутри боль стала чуть меньше, чуть тише. Не такой невыносимой, непереносимо ясной.       Нет.       Альва вдруг замолчала. Ещё через секунду в Раска врезалась Лиска — так сильно, что его качнуло вбок, наверное, затормозить не успела — и обняла обеими руками, зарывшись в его куртку. Он почти машинально пригладил горячий затылок. Её волосы взмокли и растрепались, в них путался пепел.       — Чего без шапки? — спросил Раск хрипло. Сестра подняла лицо — раскрасневшееся, с чумазым носом и сверкающими глазами.       — Жарко! — продолжая обнимать Раска, она с любопытством посмотрела на Альву. — А что вы про папу? Когда мы к нему поедем?       Та улыбнулась, сладко и чуть виновато.       — Не знаю, милая. С этим лучше к маме.       Лиска обиженно сморщилась, но почти сразу отвлеклась на куртку Раска.       — У тебя тут налипло, — заявила она. Потёрла нагрудный карман мокрой варежкой. — Фу, весь в грязюке.       — Сама-то…       Её уже звали. Тишка азартно прыгала по ещё не вытоптанному снегу вдоль тропинки, ведущей к крыльцу, Луна махала руками. Лиска помахала в ответ.       — Иди, - сказал Раск без выражения. — Я занят.       Не удержавшись, всё-таки попытался вытереть ей нос. Сестра засопела, ловко уклонилась, состроила рожицу. Не ушла.       — Вечером будет торт, — заговорщицки прошептала она. — Только это пока секрет. У Тиши день рожденья через три дня, но она всё равно не умеет считать.       — Продукты могут испортиться, - тихо вмешалась Альва. — Поэтому… решили устроить сюрприз.       Раск промолчал.       — Рааааск, — Лиска сделала умоляющие глаза и вцепилась ему в рукав. — А пошли гулять? Луна сказала, тут есть озеро, настоящее, качели, и ещё всякое, а мама сказала, нас не пууустит…       — Я занят, — буркнул Раск. — Илю возьмите. Лиска жалобно захлопала глазами, глядя на него снизу вверх.       — Мама сказала, она тоже ещё слишком маааленькая…       Он отцепил её пальцы от рукава; она разочарованно заворчала.       — Нет. — Быстро поймал её за подбородок. — Да погоди, нос в саже… Нет. В другой раз.       — Вечно у тебя в другой раз, — насупилась Лиска. — Ты потом забудешь.       Но нос вытереть позволила.       Когда она убежала, Раск снова полез в костёр кочергой. Альва успела за это время набросать столько мокрых, плотно увязанных газет, что огонь от них затошнило.       — Раск, — тихо позвала она. — Насчёт праздника… прости, пожалуйста, мы не хотели…       Он взглянул на неё прямо. Альва была с него ростом — он с детства привык, что она выше; оказывается, уже нет. Её мягкое, тонкое лицо казалось растерянным.       — Вам от меня чего надо?       Прозвучало грубо. Она растерялась ещё больше. Заморгала, близоруко щурясь.       — Я… Милый, я просто хотела… Если тебе нужно поговорить, не знаю, о чём-то… я всегда…       Он скривился.       — С вами? — Отвернулся к огню. — Не нужно.       Хуже всего было то, что она даже не обиделась. Вздохнула так, будто всё-всё понимала, легонько тронула его за плечо — не то похлопала, не то погладила — и заскрипела прочь со своей тачкой.       — Да что ж такое… — с досадой бормотала мама за спиной. — Как это предполагалось разбирать, чтоб его…       Что-то звякнуло об пол. Раск не стал оборачиваться.       Дом к ночи стих, погрузился во тьму. Нет, всего пару часов назад было всё: гирлянды, и свечи, и праздничный ужин, и даже музыка — в одном из шкафов нашёлся магнитофон на батарейках, хрипловатый, но громкий, и куча кассет. Девчонки прыгали, кружились, пели, а с ними Альва, и даже маму пару раз вытащили потанцевать.       Раск провёл праздник, забившись в самый дальний тёмный угол. Будь его воля, он вообще ушёл бы — да только некуда: спальня в доме была всего одна, кроватей не хватало, так что он сам вызвался ночевать на софе в гостиной.       К счастью, его никто и не трогал. Разве что Лиска пару раз попыталась вытащить, но каждый раз её умело отвлекала либо мама, либо Альва. И под конец, разомлев от вкусной еды и тепла, глядя, как мама с Лиской в обнимку — сестра прижалась к маме спиной, жмурится, и улыбка такая счастливая — покачиваются в такт романтичной песенке, Раск даже ощутил что-то вроде умиротворения. Вялого, тухловатого, с горчинкой — но всё-таки умиротворения.       Оно мелькнуло и погасло, когда погасли гирлянды. Когда задули свечи, и Альва погнала зевающих девчонок наверх, чистить зубы и спать, и они с мамой остались вдвоём при свете кемпингового фонаря, привезённого из дома. Ещё какое-то время слышались разговоры на втором этаже, шаги, скрип половиц, чьё-то сонное хныканье — потом затихло и это.       Только сухо шелестел снег о стены. Снаружи мело.       Они убрали остатки ужина в холод, вытерли столы, нагрели воду, и мама села разбираться со швейной машинкой, а Раск занялся посудой. Её за день накопилось два таза: хрупкий, перламутровый и кобальтово-синий с золотом фарфор, вынутый из старинного серванта, вперемешку с тусклыми, в трещинках и сколах, серыми тарелками и дешёвыми пёстрыми кружками.       — Завтра постараемся добыть генератор, — сказала за спиной мама. — У меня есть пара идей… Если удастся, наполним накопитель, включим насосы, и вода будет из крана. Хотя бы холодная, но лучше, чем так.       Раск кивнул, вытирая очередную кружку.       — Хорошо.       — И холодильник включим. Вот увидишь. — Мама щёлкала чем-то — металлом о металл. — Всё ещё наладится.       Он побольнее прикусил губу. То глухое, тёмное, что лежало весь вечер на дне, снова тяжело всплывало, запирая горло и не давая дышать. Наладится? Как всё может наладиться — теперь?.. После такого?..       Молчание.       — Раск? — осторожно окликнула мама. — Всё нормально?..       — Да. — Ему удалось сказать это спокойно, но чашку он отставил. Наклонился вперёд, тяжело опёрся ладонями в столешницу, на которой стоял таз с уже помытой посудой. Золотая вязь на синем, вязь трещинок на сером, вязь мелких розочек… — Мам?..       — Что, солнце?       — Почему мы здесь?       Она, казалось, удивилась.       — Но ты же сам видел, что в квартире. Здесь печка, вода…       — Нет, — он мотнул головой. — Здесь. В городе. Почему не уедем?       — Куда же нам ехать?       — Куда угодно. Отсюда. — Раск сглотнул. — Дядя Отан?.. Поедем к нему?       Мама помолчала снова.       — Мы не можем, — сказала она.       — Почему? — он всё-таки обернулся.       — Мы не можем. — Она посмотрела на него почти потрясённо, словно Раск предложил что-то немыслимое. — Нет.       — Но почему? Ты же сама всегда говорила, если что-то случится…       — Нет.       — …что это ваш дом. Наш дом, нас всех… И дядя Отан…       Мама тряхнула головой.       — Нет.       — …он тоже всегда говорил, что это общий…       — Нет! — Её голос взлетел. — Нет, Раск! Не обсуждается.       Раск замолчал.       Почему она выглядит испуганной? Почему у неё такое лицо?       — Мы никуда не уедем, — сказала мама, склоняясь над полуразобранной швейной машинкой. — И говори тише. Там… Лиска спит.       Он стоял, уставившись в пол. Вязь рисунка на ковре — вытертом, поеденном молью, прожжённом в нескольких местах, углями, свечами, бенгальским огнём…       — Почему нет врачей? — спросил Раск тихо. — Почему в городе… почти никого?       Мама ответила не сразу. Но так же тихо.       — Я не знаю.       — Почему нельзя уехать?       — Мы… не сможем. Город… закрыт.       — Кем? — Он поднял глаза. — Когда?       — Не знаю, — беспомощно ответила мама.       — Откуда ты знаешь, что закрыт?       Нет ответа.       Тупик.       Они не уедут.       Он закрыл глаза, пытаясь представить дом дяди Отана — тот старый, дедов, горный дом, с густым садом и видом на долину, с круглым окном в мансарде, в которой росла и рисовала на стенах мама, которую так любили они с Лиской… Ноябрь, Вранка уже в городе, дядя там один, и горы в снегу, и заводь, где они купались в июле, покрыта льдом. Зато река тихая, чистая: не коричневая, как после дождей, не белёсая, как в засуху — изумрудно-зелёная, она такая только сейчас…       Скрип. Стук. Голову повело; воспоминания вдруг исказились, слиплись в ком — и река стала покрывалом на снегу, и снег загорелся, и загорелись стёртые до мозолей руки. Папы больше нет, совсем нет — он там, в двух метрах под землёй, умер, мёртв, закопан, Раск сам засыпал его, сам, по-настоящему, и ничего, никогда, нигде уже не будет по-прежнему — не может, не изменится… И Лиска не знает — ещё не знает, но всё изменилось, всё сломалось, и для неё тоже, просто она не знает, не знает, не знает…       — Раск. — Прохладные подушечки пальцев на его веках. — Раск. Открой глаза.       Он сидел на полу, привалившись к дверце кухонного шкафа; мама — рядом, стоя на коленях, вытирала ему слёзы.       — Плачешь, — сказала она едва слышно. — Это хорошо. Лучше… чем было.       Раск снова зажмурился, закрывшись от неё ладонями.       — Это из-за меня, — проговорил глухо. — Это всё я.       — Что? — она не поняла.       — Форточка. — Она снова не поняла. Молчала, гладила его по голове, и это было хорошо и мучительно. — Я открыл окно. Он попросил, сказал, душно, а я…       Знал ли он тогда, что отец умрёт? Сейчас ему казалось: в глубине души знал. Не хотел признавать.       — Посмотри на меня. — Она, наконец, поняла — хотя бы ту полуправду, которую он мог произнести вслух.       Я сновидец. Я проклял собой весь город.       Этого он не сказал. Но, отняв ладони от лица, встретился с ней глазами.       — Нет, — мама покачала головой. — Нет.       Я злился на Ветку и Вилу. Их больше нет.       Она села, скрестив ноги. Взяла его руки в свои.       — Нет, — повторила. — Это не так. Ты ни в чём не виноват.       Я злился на Солныша, и его нет.       — Я слишком поздно поняла. И он тоже. Столько времени упустили…       Я злился на Грума…       — Если бы я вовремя нашла антибиотик. Если бы угадала… Если бы он не упирался — ты же знаешь, какой он!.. Столько времени…       Я хотел, чтобы всё стало проще, и потерял Кану. И злился на неё.       — Я ещё в субботу пыталась дозвониться до скорой, в субботу, в воскресенье, пыталась найти работающую аптеку, врача, что-нибудь…       Я злился на тебя.       — Всё это время ты думал, что это из-за окна? Бедное, бедное, глупое моё солнце…       Он рассматривал свои ладони.       На Лиску.       — Не смей себя винить. — Мама снова запустила пальцы в его волосы, нежно, по одной перебирая пряди. — Не за это. Ни за что.       Раск кивнул, не глядя на неё. Вязь морозных узоров на оконном стекле — и ветер бросает снежинки…       Это я. С самого начала — это был я.       Но этого он не сказал снова.       Никогда не скажет.