Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      — Ну, а она чего?       — А она такая: да не было ничего, мы просто общаемся…       — Вот врууушка…       — Да, а представляешь, чего ещё недавно было… Только об этом вообще…       — Да я никому!..       Я живо навострила уши, но девчонки за соседним столиком склонились друг к другу ближе и зашушукались почти неслышно. До меня доносились отдельные восклицания: "да правда?!", "ну я тебе говорю!", "вот это мооощно" — но моё любопытство это, конечно, не утоляло, а только раззадоривало. Ну-ка, ну-ка, можно погромче?..       Потом, правда, девчонки всё-таки что-то заметили. То ли они на самом деле покосились на меня с подозрением, то ли мне почудилось, но я мгновенно покраснела, как варёный рак, уткнулась в свою книжку и больше не поднимала глаз. А разговор стал ещё тише.       — Стай, я скоро пойду, наверное. — Рута остановилась у моего столика, вытирая полотенцем покрасневшие руки. — Там бутербродики с ужина остались, завернуть тебе?       Я подняла глаза. Старшая дочь Ромашки лицом и фигурой пошла в родню по отцу, но выражение глаз и улыбка — особенно улыбка — всё-таки достались ей от матери. Всегда хотелось улыбнуться в ответ.       — Нет-нет, — я покачала головой. — Спасибо. Вам, может, ещё помочь?       — Да ну, милая, что ты. Всё уже сделали. Отдыхай.       — Вы тогда… — Пару секунд я поколебалась. Уместно ли?.. — Передайте от меня маме привет, хорошо? И пусть малыши поскорее выздоравливают.       На её щеках заиграли ямочки.       — Передам. Конечно, передам.       Спустя четверть часа она вежливо выпроводила девочек, сославшись на позднее время; те не очень охотно, но побрели в сторону гостевых домиков, зевая и продолжая шептаться.       Ещё минут через пять Рута, на ходу запахивая пальто, торопливо скользнула из ярко освещённой столовой в сумерки, и скрипнул ключ в замке — она заперла дверь снаружи.       Какое-то время я еще пыталась читать книжку, но меня как-то враз придавило наступившей тишиной. Под потолком кружила невидимая муха, еле заметно вздрагивал свет одной из ламп, что-то едва слышно то потрескивало, то тренькало, и весь тот обволакивающий вечерний уют, который я ощущала, пока за стеной колдовала в кухне Рута, исчез, будто не было.       Я встала, ополоснула чашку, прошлась по столовой, выключая свет и проверяя напоследок, всё ли в порядке. Немного постояла у большого окна, глядя в расцвеченную редкими огоньками — фонари, тропинки, окна, за которыми ещё не спят, мягкое сияние чьей-то палатки — темноту.       Интересно, каким всё это становится зимой, занесённое снегом?.. Сонным и чуть сказочным? Холодным и запустелым? Величественно прекрасным, сверкающим под звёздным небом? Я закрыла глаза, пытаясь представить, но моё воображение все варианты рисовало одинаково правдоподобно — и не выберешь.       Вранка задержалась в городе на три дня — что-то там случилось на её основной работе, и она осталась, чтобы разрулить проблемы быстрее. К счастью, на базе дела шли сейчас спокойно и ладно, все работало, как хорошо отлаженный механизм, Отан должен был уйти наверх только послезавтра, а Ёж и рабочие боялись Вранки даже по телефону. "Ну, хорошо, что сейчас, — как сказала мне Вранка, когда звонила. — Неделей раньше, неделей позже — вот была бы катастрофа".       Но мансарда без её кипучей энергии словно выцветала — с каждой ночью всё больше. Мне уже и возвращаться туда было жутковато, так что я мысленно начала перебирать, куда бы уйти, если не туда. Омела, наверное, давно спит; в домике администратора сегодня на дежурстве Айка — она милая, но вряд ли будет рада моей компании, ей, кажется, больше нравится одной. К Раску — совсем уж неловко, да и далеко, через всю базу… Заглянуть в "девчачню" на втором этаже?.. Иногда девочки допоздна играют в настолки или болтают, и пару раз они звали меня заглядывать вечерком. Вдруг и сейчас не спят?       Вряд ли, конечно.       Вздохнув, я вышла из столовой в тёмный коридор и закрыла дверь на задвижку — от кошек. Прокралась вдоль стены, миновав выход на веранду и нижнюю гостиную — просторную комнату, всегда прохладную и полупустую, с большими окнами в самую гущу сада. Сейчас там толпились большущие горшки с цветами, пострадавшими от недавних холодов, пол был усыпан жухлыми лепестками и сухими листьями, а у дальней стены валялись полусобранные походные рюкзаки, скрученные пенки и походная посуда.       Привычно проскрипела лестница под ногами; на втором этаже я замерла и прислушалась. Тихо. Все уже спят. А вот под дверью библиотеки виднеется тонкая полоска — похоже, кто-то опять забыл выключить свет.       Я задумчиво повертела в руках книжку. Может, сделать проще? Взять что-нибудь более увлекательное, чтобы ночь пролетела незаметно? А утром, когда взойдёт солнце, уже не будет ни тоскливо, ни тревожно, ни одиноко, и я посплю. Всё равно раньше обеда никто обо мне и не вспомнит: Руте некогда, Вранка в отъезде, Ромашка сидит с заболевшими внуками… Раск — тот вообще вечно в работе.       Ещё неделю назад я приметила в дальнем тёмном углу библиотеки пару полок с книгами, которые меня одновременно притягивали и смущали: с яркими мягкими обложками, на которых сплетались в страстных объятиях полуобнажённые парочки. Мне и просто подойти к тому стеллажу во второй раз, чтобы рассмотреть внимательнее, было стыдно — вдруг кто заметит? Что уж говорить о том, чтобы тащить такое в мансарду, к зоркой Вранке — от неё ничего не укроешь.       Головой, конечно, я понимала, что книжки-то недаром зачитанные — не у меня одной они вызывали интерес. И Вранка, наверное, когда-нибудь их читала, и уж точно поймёт. Но преодолеть стеснение никак не выходило.       Сейчас ночь, рассудила я, подходя к библиотеке. Весь дом спит, в мансарде я буду одна, никто и не узнает. Если что — спрячу под подушку, суну под матрас. Да что же половицы такие скрипучие, как назло…       Даже две книги возьму. Три.       Кто-то и правда оставил лампу включенной. А еще — бросил чашку с недопитым кофе и надкушенный бутерброд на столе. Я недовольно поморщилась: ну что за люди, свинячить в библиотеке… Но убирать не стала, а сразу пошла на цыпочках к заветным полкам, сгорая от нетерпения.       Эта? Или эта? Здесь очень красивая рыжая женщина в старинном платье, но её обнимает за талию какой-то длинноволосый красавчик-блондин; мне вспомнился Ёжик, и я, дрогнув, сдвинула роман на другой конец полки. О, вот получше — герой высокий, темноволосый, с ястребиным профилем, лихой улыбкой и серьгой в ухе… что там в аннотации пишут?..       Я так закопалась в книжки, что потеряла счёт времени. А когда скрипнула дверь и шаги раздались совсем рядом, подпрыгнула, как ужаленная, и ударилась плечом о стеллаж. Охнула, ойкнула, зажала рот ладонью.       — Есть кто? — негромко спросил вошедший.       Голос казался знакомым, но мысли слишком спутались, чтобы сразу вспомнить, чей он.       Пристыженно жмурясь, я пихнула обратно в книжную толчею начатый роман — ох, жалко, сегодня не дочитаю! Стащила с другой полки и прижала к груди первый попавшийся томик, выглянула.       Мужчина стоял у стола, опираясь на него одной рукой, и удивлённо смотрел на меня. Длинные чёрные волосы с проседью, собранные в хвост, аккуратная борода, грустные, умные тёмные глаза, как у старого пса. Всё та же рубаха в клетку — мне сразу вспомнилось ворчание Вранки: "Я это рубище когда-нибудь стащу и сожгу, пока он спит!" — и те же выцветшие, потрёпанные штаны.       Конечно. Кто бы ещё, не стесняясь, пил кофе и ел бутерброды в библиотеке? Хозяин этой библиотеки.       — А, — сказал Отан, потирая затылок. — Здравствуй.       Выглядел он то ли рассеянно, то ли потерянно. Хотя, кажется, он выглядел так всегда.       — Ага, — отозвалась я. Потом опомнилась. — Здрасте.       — Стайка, да? — уточнил он.       — Ага.       Помолчали. Я от смущения словно склеилась: ноги прилипли к полу, язык к нёбу, пальцы не разогнуть. Только мелькнуло в голове — а что за книжку я схватила, вдруг она тоже какая-нибудь эдакая? — и от этой мысли внутри всё похолодело.       — Вранка говорила, ты любишь читать.       Я кивнула.       — А… да. Люблю.       Отан слабо улыбнулся.       — Правда, у нас тут, — сказал он, — специфичная выборка. Не скучно?       — Нет, — заверила я. — Что вы.       Это было искренне. Даже если убрать те книжки с пикантными обложками, неуместные, непонятно как здесь затесавшиеся — не иначе, такие же любопытные, как я, девчонки таскали контрабанду за пазухой, и любовные романы просто завелись на стеллажах, как блохи, — я всегда находила что-нибудь интересное. И стопка книг под кроватью только росла: не хватало времени прочитать всё.       Я даже ощутила угрызения совести, вспомнив о романах. Вот потянуло же, как на сладости вместо нормальной еды… Но тот, про пирата, случайно похитившего девицу, правда так увлекательно начинался…       Отан рассеянным взглядом заскользил по стеллажам. Я тем временем быстро проверила книгу в своих руках. Фух, отбой тревоги: "Хрусталь в облаках", на обложке альпинист, вонзающий ледоруб в снежный склон — ничего предосудительного.       Но надо же было встретить здесь именно Отана!.. Мы с ним почти и не пересекались. Вранка только однажды вскользь нас познакомила, он кивнул, едва глянув на меня, да и всё, странно, что имя моё запомнил. Даже оставаясь на базе, Отан будто жил какой-то своей, отдельной жизнью, в параллельном пространстве, где всё было про тропы — горные, горние — а не про кухню и бытовую суету, в которых мелкой придонной рыбкой обитала я.       Да я и сама его, честно говоря, дичилась. Сложно сказать, почему именно.       — А ты… — он заговорил снова. — Ты ведь пришла с Раском?       — А? — я подняла глаза. — Да. Да.       Отан помолчал, нервно постукивая по столу пальцами, не сводя с меня глаз; вид у него был такой тревожный и удручённый, что я встревожилась тоже. Чего это он?       — Раск… тебя не обижает?       — Что? — удивилась я. — Нет.       "С чего вы взяли", прыгнувшее на язык, я удержала за зубами.       — Правда? — недоверчиво переспросил Отан.       Я уставилась на него почти с возмущением. Это же ваш сын, хотелось сказать мне. Как вам не стыдно? Неудивительно, что Раск так несчастен и одинок, если даже от родного отца…       Конечно, на гневную отповедь меня не хватило. Я только сказала сухим тоном:       — Правда.       Мы оба помолчали, глядя друг на друга: Отан — беспокойно, я — исподлобья, гневно.       Может, дело в том, что Вранка рассказала мне слишком много. Она-то, конечно, любила Отана: ворчливо, иногда обиженно, с сердитой заботой, но крепко. И для всех вокруг он был прежде всего кем-то ещё — кем-то, кого ценили. Уважаемый человек, сын семьи Потрава, неутомимый гид, влюблённый в горы… За глаза о нём порой и вовсе говорили благоговейно, словно он не владелец турбазы, а шаман, зачаровывающий тропы. Отан то, Отан сё, Отан, Отан; Отан дал благословение на поход — можно идти, Отан отговаривает — наверное, что-то знает…       Но я после всех Вранкиных рассказов видела прежде всего слабого человека, предавшего обоих детей. И никак не получалось посмотреть дальше этих… ярлыков.       — Вообще-то, Раск очень хороший, — всё-таки не выдержала я. — И очень добрый.       Отан снова улыбнулся. Но в этот раз улыбка словно осветила его изнутри — такой она была открытой, и так потеплели его глаза.       — Я знаю, — сказал он. — Конечно.       Я совсем растерялась. Ну что за чудак. Зачем тогда спрашивал?       Помолчали ещё.       Потом заговорили одновременно:       — Ну, мне… вам… Я, наверно, пойду…       — Прости, пожалуйста, пристал тут с вопросами…       — Да я это… просто книжку…       — Выбрала?       — Да, можно? С собой?..       Я зачем-то выставила перед собой "Хрусталь в облаках", как щит. Мол, вы не подумайте, что я пришла за тем, за чем пришла. Вот — нормальное, приличное чтение, а не то, что притаилось в тёмном углу у меня за спиной.       Отан оживился. Даже будто обрадовался.       — О, восхождение на Арне-Хану?       Я моргнула.       — Арне… что?..       Он начал что-то объяснять, но я уже была носом в аннотации. Половину пропустила мимо ушей.       — Я… знаю, что это, — смущённо сказала я. — Раск говорил. Просто…       Осеклась.       Мама Раска связана с этой горой. Отан и мама Раска… Может, они так и познакомились — в горах? Или здесь, на турбазе, когда она приехала отдохнуть? И сам Раск — точно, он же говорил, она узнала о нём в базовом лагере Арне-Хану, перед тем несостоявшимся восхождением…       Подняв глаза, я встретилась взглядом с Отаном; стало так неловко, что воздух загустел, как кисель. Всё-таки он слишком походил на Раска — его тёмную, подсушенную временем и солнцем версию — и тем острее я чуяла, что он другой. Чужой, старый, непонятный. Все эти его ошибки, измены, романы за спиной — я совершенно не хотела узнавать о нём ещё что-то слишком личное. И не хотела бы знать, что он знает, что я знаю.       Отан отвернулся, посмотрел на стену, увешанную фотографиями — мягко, задумчиво.       — Арне-Хану, — произнёс он, — для нашей семьи… особенная гора.       Проблема только в том, что про Раска, наоборот, мне хотелось знать всё. И в тот момент, когда одна часть меня струхнула, напугавшись, что Отан сейчас начнёт делиться сокровенным, другая радостно встрепенулась: вдруг это касается его сына?       — Да-а?.. — проблеяла я, тоже обернувшись к стене. — Почему?       — Вот, — Отан показал на большую видовую фотографию — на ней была зелёная долина, а над ней вскипали, вздымались, массивной стеной подпирая небо, огромные белые горы. — Это папа снимал. Его третья попытка взойти, он тогда как раз купил камеру…       — Он тоже был там? — спросила я. Тут же прикусила язык. "Тоже", ну что за…       Отан, кажется, моей оговорки не заметил. Или не обратил внимания.       — Пытался, — отозвался он. — Гора опять не пустила. А потом папа решил, что хватит. Сказал, гора рассказала ему, что он хотел узнать. В следующий раз она просто оставит его себе.       — Рассказала? — Я покосилась на Отана с недоумением. — Оставит?..       Беглая, чуть смущённая улыбка.       — Дед всегда говорил о горе, как о живой. А мы у него подхватили. Папа тоже.       Я снова взглянула на фотографию. Жгучая синева неба, белая пена вершин. Величие и холод — красиво и жутко. Каково же там, наверху?..       — Значит, ваш дед… — Я помялась. Неловко было при нём называть его деда прозвищем — хоть Старого Лиса и звали так все, включая Вранку. — Он любил эту гору? Поэтому она особенная? Да?       Точно, Раск же говорил: дед альпинист, прадед, и все карабкались на одну вершину…       — Ненавидел, — ответил Отан. — Гора его крепко приложила. Забрала двух лучших друзей, три пальца на руках, чуть не убила. Он вообще завязал с большими горами после Арне-Хану, никогда не поднимался выше снеговой линии. Хотя прежде был знатным альпинистом.       Я смотрела на него уже открыто, округлив глаза.       — Почему же тогда?..       — Дед говорил… слушай, тебе правда интересно? — неуверенно спросил Отан, почёсывая затылок. Я закивала. — Сам он говорил, что умер на горе. Вверх пошёл один человек, спустился другой. С этого всё и пошло.       — Всё?       — Мы. Наша семья. — Отан грустно усмехнулся. — Не сразу, и ценой… Но… да. Поэтому гора особенная. Поэтому.       Я помолчала. От Вранки и Ромашки я уже знала какие-то обрывки старой семейной истории: например, что Старый Лис развёлся с женой, и был жуткий скандал, потому что тогда почти не разводились, а первая жена его так и не простила. Что то ли родители от него отреклись, то ли он от них, и только перед смертью отца как-то помирились. А на прабабушке Вранки Старый Лис женился ещё лет через пять, когда встал на ноги в новой жизни, и дом они строили уже вместе, и жили так счастливо, что даже Вранка, которая всегда и для всех могла найти едкую фразу, про них сказала только: "как два парных носка".       Вот, значит, с чего всё началось.       Я открыла книгу. На форзаце красовалась та же гора — уже знакомая — и по ней тянулись тонкие разноцветные линии, отмеченные где крохотными рисунками, где просто точками. Первый базовый лагерь, второй, пятый… Летящая пещера, Звёздный Абрис, Ступень Великана, Рёбра…       — Вот… — Отан заскользил пальцем по схеме. — Аште-Амо-Хану, пик облачных птиц, Арво-Ро, небесный мост, это седловина, и вот… Папа добрался до этой точки, а дед — здесь, на полке, переждал ту штормовую ночь… Роу-Хану, солнечный пик…       — Я думала, это всё — Арне-Хану…       — И да, и нет… Гора — по своей самой высокой вершине. Вот она… Арне-Хану. Пик мертвецов.       — Что? — содрогнулась я.       Отан вдруг рассмеялся — открыто и весело, как никогда при мне не смеялся Раск.       — Так переводится! Народ, который живёт у её подножия, верил, что туда уходят души умерших. Живут у самого неба, ближе к свету, и смотрят на нас с вышины. Всего-то.       Но я всё равно ощутила, как по спине пробежал холодок.       Мы проговорили, наверное, еще с полчаса. Отан, кажется, знал о горе всё: хоть и отрицал, что бывал там сам, но каждая точка, каждая линия на схеме что-то ему говорила, а он говорил мне. И как же меня подмывало спросить про первую женскую экспедицию! Уж он-то наверняка мог о ней рассказать. Только, конечно, он понял бы, почему я спрашиваю. А я не хотела, чтобы он понял.       Потом я всё-таки зевнула — не от скуки, просто с Вранкой привыкла ложиться рано. Но Отан враз стушевался, растеряв весь свой пыл рассказчика. Даже запинаться начал, прямо посреди объяснений, откуда взялась легенда о спящей под горой принцессе-колдунье. А когда я зевнула второй раз, смолк совсем.       — Вранки нет, а то отругала бы меня сейчас, — сказал виновато. — Как она говорила маленькая: совсем ты, пап, зафилософел, а на время не смотришь. Ну, как завшивел, только…       Я невольно разулыбалась, представив Вранку малышкой. Интересно, как она была тогда?       Возразила:       — Так я же сама спрашиваю.       — Да всё равно, ночь уже, — вздохнул он. — Нашёл время для баек. Пойду…       Мне захотелось сказать ему что-нибудь напоследок: что это было чудесно, и я послушала бы его ещё, что, кажется, он совсем не такой, как я думала, что вот бы ещё послушать как-нибудь о Вранке и Раске в их детстве, — но всё это только пронеслось в моей голове, а вслух я успела только брякнуть: "Добрых снов" — и то ему в спину.       — Добрых снов, — тихо улыбнулся он, обернувшись.       И я снова осталась одна.       Из библиотеки я вынырнула, нагруженная книгами: утащила и "Хрусталь в облаках", и сборник с горными легендами, и роскошный фотоальбом, посвящённый горе, и целых четыре романа, чтоб с запасом на два дня. И только тогда, пробираясь наощупь по тёмному коридору к лестнице, всё ещё очарованная, с головой, полной сияния белых вершин, льда и звёзд, я вдруг вспомнила кое-что.       Мысль так обожгла меня, что я встала столбом, чуть не уронив книги.       "Она мечтала подняться за них обоих". Мать Раска шла к вершине, до которой не добрались отец и дед. Её отец. Её дед.       Трижды не вышло у одного — и у отца Отана, три пальца потерял другой — и Старый Лис тоже. Это не может быть совпадением. Не может? Я схватила пересохшим ртом воздух. Нет, не может.       А если не совпадение — то что?       К трём часам ночи в дверь ко мне поскреблась кошка; я пустила её, а потом распахнула настежь окно. Ночь дохнула внутрь — запахом цветов, пряным холодом сырого луга — и я просто стояла с минуту, закрыв глаза.       Что же ты скрываешь, Раск? Почему?       С чтением не задалось. Даже роман про пирата, в который я так жадно вчитывалась в библиотеке, совсем теперь не цеплял. Мысли раз за разом сворачивали за угол — и за углом была темнота, а в ней тайна, и только на дальнем конце страшного чёрного переулка вспыхивал, но тут же гас свет. Как там, на окраине Выжги.       Что там? Что я никак не могу разглядеть?       "Он мне не отец, даже близко". Мама Раска, выходит, внучка Лиса, дочка Шинжи. Тонкая темноволосая женщина на открытке — была ли она похожа на Вранку? Жаль, по рисунку не поймёшь.       Но у Отана нет сестры. Он единственный сын.       "Магический сын", — шепнула мне Вранка из воспоминаний; её глаза блеснули, отражая уличный свет. "Магический сын из другого мира"…       Неужели Раск просто соврал мне про мать?       Да ну.       Я бездумно покружила по комнате. Кошка — круглая, пёстро-полосатая Пчёлка — потёрлась о мои ноги, и я подхватила её, и закружила уже с ней, почёсывая между ушами, пока та хрипло мурчала и тыкалась носом мне в шею.       — Опять репьев набрала, да? Дуралейка ты, что с тобой делать?       Вранка в шутку называла Пчелу моей сестрой. "Сбежал, а через сутки вернулся с этим, — рассказала она. — Тощим, лишайным. И пристыженный такой: можно? Можно, куда деваться. Если б не это чудище, искали б его неделю с полицией, а опека сдирала с нас три шкуры…".       Отчего он сбегал? Отчего ушёл из той, первой семьи?       Нет, не так. Я вздохнула, уткнувшись лицом в тёплую шёрстку; кошка перебирала колючими коготками. Не о том думаю.       Почему его никто не искал ещё раньше, до Отана и Вранки? Никто из прежней жизни? Никто ничего не знает — Вранка говорила. Его фото даже крутили несколько месяцев по телеку — пытались найти близких. Никто не откликнулся. Так странно, с самого начала странно: мальчишка-подросток, явно ходивший в школу, но не было ни родни, ни соседей, ни учителей — никого, кто знал бы его в прошлом. До четырнадцати. До того, как он оказался у ворот турбазы, до того, как позвал Вранку — по имени, зато сам он её знал…       Я села на пол, скрестив ноги, и гладила, гладила кошку, и осторожно выбирала колючки с мягкого живота. Гладкая, гладкая шерсть. Трудно поверить, что когда-то Пчёлка была тощей и лишайной. Из всей череды моих хвостатых "родственников", кажется, только эта, первая, кошка осталась — да чёрный кот-мышелов, который всех боялся, да безобидная до нелепости, тонконогая дворняга с бельмом: она делала вид, что охраняет зону кемпинга, а все притворялись, что она делает это хорошо. Остальных Вранка пристраивала, а кто-то уже умер. Но они были, были, прибывали каждый год. И ты ещё называешь себя убийцей, Раск? Ты не можешь пройти мимо чахнущей кошки.       Я недоверчиво усмехнулась, покачав головой.       "Жить, как призрак, никому не мешая, не обременяя, не оставляя следов…"       Даже кошка оставляет следы. Колючки в одеяле, шерсть на моей футболке, следы когтей на дверном косяке. Как может четырнадцатилетний мальчишка — целый человек! — прийти из полной пустоты?       Как призрак…       Пчёлка, недовольно мякнув, отбила мою руку задними лапами и отскочила — кажется, наконец осознала, что я выискиваю на её пузе. А может, я неудачно дёрнула за шерсть.       — Ай! Ну что? Тебе же помогаю!       Кошка умывалась спиной ко мне.       Она пришла ко мне снова через несколько минут — стоило только выключить свет и забраться под ещё прохладное одеяло. Потопталась, уютно привалилась к боку, затарахтела.       Я рассеянно чесала ей шейку, спину — и так же рассеянно думала, глядя в темноту.       Каково это — расти вот так, призраком в своей семье? Скрывать прошлое от всех, скрываться, молчать, молчать… Я попыталась представить — как же одиноко! — но сердце захлестнуло такой едкой тоской, что на глазах проступили слезы; смущённо обругав себя за сентиментальность, я перевернулась на бок. Зажмурилась.       Просто для меня самой это… слишком знакомо. Близко, больно. Я и сама была как призрак, вот, совсем недавно, и только Раск…       Я ошалело моргнула. По коже поползли мурашки, несмотря на тёплое одеяло.       Как призрак…       А может… Нет, конечно, нет. Но если просто подумать, если на секунду допустить… Если…       Полная пустота на месте прошлого. Упрямое молчание. Нестыковки.       Эта история про мать.       Город, которого нет на других картах. Зачёркнутый, вымаранный жирным маркером — я и внимания не обратила бы, не будь он зачёркнут…       "В первый вечер ещё что-то врал, выкручивался... Какая-то фантастическая история у него была…"       У меня закололо в затылке; я клубочком свернулась вокруг кошки, едва дыша. Чувство было, будто рядом со мной всё это время происходило что-то — огромное, страшное, необратимое — а я смотрела в другую сторону. И вот теперь оно всплывало, точно мёртвый кит.       Тот первый вечер в общаге, тоскливый, тихий вечер — он помнился тускло, сквозь густую пелену и шум дождя. Слишком горячий, кисловатый чай, растянутая одежда с чужого плеча, я мёрзну, поджимаю пятки. Память пересыпана песком, и я дышу песком, и всё саднит. Рассказывай, бросил мне Раск. А ты поверишь? Он только пожал плечами. "Узнаем".       Я так боялась. Совсем тогда его не знала.       Почему ты мне поверил, Раск? Почему не отмахнулся, не решил, что я вру?       "А как полицию вызвали, а те опеку — захлопнулся, как ракушка…". Если бы я была взрослой, которой когда-то не поверили, если бы мне пришлось замкнуться, чтобы выжить… Если бы со мной произошло что-то ужасное и невозможное, но я осталась с этим совсем одна, и, представим, как-то выжила… Если бы…       Забывшись, я схватила уголок одеяла зубами.       Если бы Раск не вспомнил меня…       А он вспомнил.       Осторожно, чтобы не спугнуть кошку, я выпуталась из одеяла, села. Медленно перевела дыхание. Пчёлка сонно и сладко потянулась, и, погладив её по животу, я ощутила, как она мурлычет. Оттого, что рядом кто-то живой и тёплый, моя собственная дрожь тихо таяла, сходила на нет.       Раск помнил меня. Наши разговоры на веранде, и как выдернул меня из-под велика, и что я врала Чарушу. Я выкинула это из головы, оставила дома, в общаге, в Кровнице — всё равно не знала, что с этим делать. Не хотела вспоминать, не хотела возвращаться в те несколько дней, потому что они всё равно слепились в месиво: неуютное, больное, жуткое, — и моя собственная память сминалась и крошилась. Сыпалась из-под ног, как земля на выгоревшей тропинке по склону.       Но это было единственной надёжной, настоящей вещью тогда. Раск помнил. Он был моим маяком в тумане.       Почему? Почему именно он? Он один.       Я прикусила ладонь.       Так просто, так ясно. Все нити сходятся в один узор, и кажется, всё с самого начала было на виду. Если бы только я меньше думала о себе, меньше лелеяла свои страхи, если бы раньше подняла глаза.       Ты тоже стоял в том костре. Ты знаешь.       На рассвете духоту прорвало грозой. Я едва задремала — и, разбуженная раскатом грома, не сразу поняла, куда проснулась: во сне я парила над золотым туманом, любуясь, как верхушки деревьев бросают на него длинные тени, а горы на горизонте тонут в лимонных, янтарных, розовых облаках; и здесь, в мансарде, всё заливал тот же оранжево-жёлтый свет — волшебный, тревожный.       Пчёлка спала в ногах, и какое-то время я старалась не шевелиться, чтобы не спугнуть её. А может, чтобы не спугнуть что-то внутри меня самой: зыбкое, холодное счастье полёта из сна, сплетённое с тягучим, как мёд, уютом утра, когда кажется, что весь мир ещё спит.       Да ещё это сияние — будто всполохи громадного костра.       Вновь затрещало небо. Шумно промчал ветер в саду; казалось, дом вздохнул с протяжным стоном. А потом опять — тихо.       Я всё-таки выбралась из-под одеяла, на цыпочках подошла к окну. Всё стало жёлтым, словно солнце спряталось за старый бумажный абажур; плато по ту сторону реки затянуло пеленой дождя — восковой, пронизанной нездешним светом. Где-то сверкнула молния.       Надо бы закрыть окно, пока не обрушился ливень. Вместо этого я застыла, босая и в одной футболке, с гусиной от холода кожей, и не могла перестать смотреть. Красиво и страшно.       Раск, ты тоже это видишь? Или спишь?       Раск.       Ещё один порыв ветра туго ударил мне в лицо — такой ледяной и чистый, что перехватило дыхание. Я прикрыла глаза на миг, а когда открыла, дождь был уже над рекой.       Дурацкая, беспричинная радость. Я не одна! Раск понимает — не просто верит, не просто сочувствует, не просто жалеет — понимает. И столько времени он был рядом, так близко, а я только сейчас нашла его. По-настоящему нашла!       Нет, головой-то я соображала: я всё ещё ничего не знаю. У меня есть только догадки, предположения — о, тысячи их! Но я не знаю. Даже спросить не могу. Ну, как должен звучать такой вопрос? Чью память ты стёр, Раск? Сознайся, ты ведь сновидец? Расскажи побольше, не стесняйся? Нет, нет, нельзя. Он молчал об этом так долго, что-то страшное произошло там, в его прошлой жизни, что-то опустело, и он огородил пустоту глухими стенами, оставив только себе. Нельзя вламываться. Я и так причинила ему… Я невольно напряглась, свела плечи, вспомнив об этом. Столько боли своими расспросами… Я не знала. Но ведь могла же подумать, присмотреться чуть раньше…       Золотая мгла перешла реку. Сделалась прозрачней, легче, но расплылась в полнеба. Ветер поднимался, и я уже видела, как качает деревья, как затрепетали палатки. С перил одного из домиков розовым лепестком сорвалась, но зацепилась за куст рубашка.       И ведь опять я думаю о себе. Радуюсь чужому несчастью — что оно совпало с моим… Но…Беззвучно полыхнула молния, огромная и змеистая; я слепо отпрянула, но тут же рассмеялась над собой. Ну нет! Нет, нет. Неправда. Раск сам наворчал бы на меня сейчас. Ни за что я не пожелаю ему горя, и сам он знает, что ни за что.       Пол дрогнул от грохота. Меня окатило брызгами, брызги дробно простучали по крыше. Жёлтый свет побледнел, смягчился, стал холоднее, и всё сильнее пахло дождём.       Просто горе уже случилось, ничего не исправить. Если бы можно было исправить, если… Да я бы первая, Раск, и для тебя тоже, веришь? Нельзя.       Но мне даже дышать легче, зная, что ты со мной. Что ты понимаешь меня.       Помнишь мой прежний мир.       Ливень обрушился враз, сплошной горящей стеной. Искры, туман и солнце — и шум такой, словно над головой несётся товарняк.       Всё-таки пришлось закрыть окно.       Вранка вернулась через пару часов; гроза давно прошла, оставив после себя сначала серебряную тишину, а потом смурной, серый дождик, который больше шелестел в листве, чем капал. Я лежала в кровати, листая "Хрусталь в облаках", когда заскрипели половицы в коридоре.       — Уф. — Сумка грузно шлёпнулась у порога. — Ну, ты видела?       Я уже набирала чайник в душевой. Двери были нараспашку — на мансарде всё равно жили только мы вдвоём.       — Что?       — Светопреставление.       — Ты про грозу?       Вранка в изнеможении откинулась на стену, вытянув ноги на середину комнаты. Лицо влажное, волосы завились сильнее обычного, под глазами — тёмные круги. Наблюдая, как я ставлю чайник и выуживаю блюдца с чашками, она устало улыбалась.       — Я была под перевалом. Остановила машину и просто смотрела. Такой свет!..       — Видела.       — А град тоже был?       Я неловко пожала плечами. Если и был, я проглядела.       Чайник уже начинал шипеть.       — Вы-то как? — спросила Вранка негромко. — Примирились?       Я потрогала щёки — они вспыхнули прямо под пальцами. Кивнула, не поднимая глаз.       — Ага.       Вранка смолчала. Только улыбнулась этой своей загадочной и озорной "так я и знала" улыбкой.