24. Раск
5 января 2026 г., 15:23
Я начинаю ощущать себя мамкой-гусыней.
Гусёнок всего один, но, честно говоря, и одного многовато. Вранка, зараза, только усмехается: мол, кто ж тебе виноват? Теперь тебе с этим жить, говорит. Привыкай.
Пытаюсь.
Стайка приходит каждый вечер, её больше не смущает непогода. Иногда забегает утром, когда я варю кофе, и терпеливо ждёт свою чашку. Каждый раз притаскивает что-нибудь: то гостинцы с кухни, то полюбившуюся книгу, то старые фотографии из архива, чтобы я подсказал, кто или что на них, а то другим якобы недосуг. Иногда мне кажется, что это просто предлог, чтобы не уходить подольше, но возразить нечего. Время-то у меня есть.
Иногда она просто таскается следом, когда я работаю. Пытается помогать. Не то чтобы мне мешает вторая пара рук, тем более что девчонка она и правда толковая. И очень старается.
Иногда в этом и проблема. Старается. Некоторые дни темнее других, и тогда меня раздражают и её улыбчивость, и дружелюбие, и жизнерадостность — словно из меня крючками пытаются вытащить что-то, чего во мне нет. Мне не хочется её ранить, но она всё равно чувствует, у неё какой-то встроенный радар на такие вещи, работает безошибочно. В итоге оба сидим и воняем, как два тухлых яйца: она всё понимает и расстраивается, гаснет, но великодушно не подаёт виду — старается; а меня ещё больше тошнит от себя.
Иногда всё нормально. Иногда я не знаю, кто за кем наблюдает с большим любопытством — она за мной или я за ней. Оба мы друг для друга диковинные зверьки.
Иногда я ловлю себя на том, что думаю: вот это ей понравится. Или: вот бы она сейчас видела. Когда солнце красиво просвечивает лес ближе к вечеру, или большие стрекозы скользят над водой, или просто красиво падает свет на стол — она любит все эти мелочи, постоянно обращает внимание. Вспоминаю зачем-то книги, которые читал, забавные истории из прошлого. Даже представляю, как расскажу ей.
Ничего не рассказываю.
Довольно глупо выходит. Она-то мне рассказывает столько, что у меня пухнет голова.
Вот день средней паршивости. Болит башка с самого рассвета, и, кажется, ночью снилась всякая погань. Я редко вспоминаю сны, но, бывает, что-то остаётся: ощущение, тонкий, как пыльца, отпечаток чувств. И в этот раз чувства дурные.
Стайка приходит ранним утром; я замечаю её в окне и выхожу встретить. Закуриваю, пока она, улыбаясь до ушей, бредёт по тропинке к домику. Прохладно и сыро, солнце ещё блестит в росе, где-то совсем рядом беспокойно звенит синица.
— Тебе, — говорит мелкая, протягивая мне термокружку. — Привет.
Термокружка до половины заполнена малиной.
— Привет. — Я киваю — мол, давай к крыльцу. — Кофе?
Кофе уже подостыл. Делю на двоих одну джезву, Стайке — три кубика сахара. Только ради неё и держу теперь чёртов сахар, обороняя от лезущих в дом муравьёв. Но она любит.
Она то и дело поглядывает на меня — искоса, одновременно весело и смущённо. Словно ждёт чего-то. Гадать мне не хочется, так что делаю вид, что не заметил.
— Даже не спросишь? — в конце концов огорчается она. То ли искренне, то ли в шутку — а может, то и другое сразу. С ней не всегда поймёшь. — Совсем неинтересно?
— Что?
— Где я нашла малину.
Я бросаю взгляд на термокружку. Стайкин дар ещё не тронут, я был занят сигаретой и кофе.
— В саду? — пожимаю плечами.
Этой малины до сих пор полно в горах чуть выше. Хотя для дикой ягоды крупноваты.
— В саду уже нет.
И улыбается так таинственно. Ждёт новых версий.
У меня всё ещё болит голова. Слишком влажный ветер, слишком зябко, слишком резкий контраст между тенью на крыльце и солнцем. Кофе на вкус как пыль, перемолотая с просроченными таблетками — так я и не научился варить его хорошо. Мелкая, наверное, потому и пьёт с сахаром, что без сахара пить невозможно.
Что ж всё-таки снилось? Помню только стыд, какую-то тоскливую обречённость — будто сделал что-то непоправимое, и оно вот-вот всплывёт, все узнают. До сих пор давит. Лучше бы я сюжет помнил, чем это.
— Где тогда? — вздыхаю я.
Стайка бросает на меня осторожный взгляд, чуть улыбается. Опять всё чует своим радаром.
Отвечает:
— На ручье.
Пауза.
— А. — Не знаю, что сказать ещё.
— Там не видно ни с тропинки, ни с мостика. Вообще ниоткуда не видно, пока не зайдёшь в воду, и надо ещё вверх немного пройти, где берег повыше, тогда…
Пытаюсь вспомнить, о каком мостике и ручье может быть речь.
— За синим сараем, что ль? — нет, странно, откуда там взяться малине: всё плоско и вытоптано.
— А? — Мелкая словно удивляется моему вопросу. — Нет, дальше. За водопадом. Ты же знаешь?
Я хмурюсь. Далеко от базы, и место довольно глухое: заросшее, сумрачное, легко потерять тропу. Ещё и на полпути к урочищу, где года три назад кого-то убили по пьяни. Туристы не ходят дальше водопада.
Это вот туда она уже успела сбегать? В такую рань?
— Ты хоть не одна ходила? — уточняю.
— Одна. А что?
Смотрим друг на друга. Она — озадаченно, я — со смятением. В самом деле, не запрещать же ей? За ногу к дому не привяжешь. И где она ещё бывает?
Хоть Вранке докладывай.
— Просто не ходи далеко одна. — Я топлю окурок в пепельнице. — Ладно?
Стоит избавиться от сигареты, мелкая ловит мою руку и разворачивает ладонью вверх. Спокойно так, уверенно, будто уже проделывала это тысячу раз. Наблюдаю с неловкой, кривой усмешкой. Надо же, как осмелела.
— Думаешь, потеряюсь? — Всё еще придерживая меня за запястье, тянется за термокружкой. Не вижу её глаз, только вздрагивающие ресницы. — Или коршун унесёт?
— Мало ли.
— Я осторожна. Правда. — На ладонь одна за другой падают ягоды. Они прохладные и очень, очень мягкие. — Ешь, пока не испортилось.
Раскомандовалась.
— Пей кофе, — отвечаю. — Пока не покрылся льдом.
— Я люблю и со льдом.
И смотрит снизу вверх. Улыбается так, что я беспомощно смолкаю.
Иногда темны дни и у неё. Какой-то раз — вечером, в ранних сумерках — она приходит непривычно рассеянной и тихой. И всё как всегда: мы сидим на крыльце, пьём чай, мелкая принесла печенья, а я днём купил конфет — только без её болтовни всё разваливается, теряет смысл. Я пытаюсь придумать, как растормошить её, но всё глубже ощущаю себя калекой. Одноногий на кроссе. Безголовый на олимпиаде. Дурень.
Неприятное открытие: быстро же я привык опираться на её лёгкость.
В конце концов я просто иду напрямик. К чёрту, срежем углы.
— Что у тебя стряслось?
Почти испуганный взгляд в ответ.
— Что?
— Ты сама не своя. — Я изучаю её лицо. Она моргает, начинает краснеть. — Приболела? Кто-то обидел?
Отворачивается, прижав руки к щекам.
— А… нет. Просто… — Нервная улыбка — вспыхивает и сразу гаснет. — Дом снился.
Молчу. Жду продолжения.
Спустя минуту — Стайка ещё пару раз неуверенно оглядывается на меня, я киваю, пытаясь подбодрить — она медленно, будто неохотно начинает рассказывать. Про сны, про семью. Про Выжгу, про год в Кровнице. Даже немного про подруг из той, старой, всеми теперь забытой жизни.
Про то, что она даже не может узнать теперь, всё ли хорошо у мамы. Ни написать, ни позвонить, ничего. Вдруг мама заболеет? А вдруг что-то случится, а Рыська и брат останутся одни? А вдруг что-то случится с ними? Она им всем чужая.
Про то, что ничего не осталось о брате. Даже фотографии. Выходит, и вся его жизнь ушла? Его музыка, его песни? Всё хорошее, что он делал, всё, чем он был для других? Как будто жил зря. Как будто не жил вообще. Да, не жил — это она себе не простит.
Про то, как скучает по подружке детства, оставшейся в Выжге. Они переписывались весь год, по письму в неделю, а в мае Стайка резко перестала отвечать. Подруга так и не узнала, что случилось. Она писала нервные письма, переживала, спрашивала, пыталась звонить. Но это всё казалось таким мелким, пустым. Теперь жаль — так и не поговорили. Надо было ответить.
В этот раз она не плачет, только голос шершавый, тихий. Я слушаю молча, только киваю, когда она, оборачиваясь, заглядывает мне в глаза.
Целая вереница людей — она говорит о своих, у меня проносятся перед глазами другие, давно уже выцветшие, с полустёртыми лицами. У меня тоже не осталось ни одного фото, я тоже горевал об этом. Ничего не осталось.
"Твои хотя бы живы", хочется сказать мне. "Ты никого не убила". Да только это так себе утешение.
Постепенно темнеет. Холодно. Я выношу газовую плитку наружу, чтобы вскипятить воды, набрасываю мелкой на плечи спальник, пока она, уже притихшая, наблюдает за мной. Со стороны турбазы не доносится ни звука, так что отчётливо слышно, как звенит мошкара вокруг лампы.
— Спасибо, что выслушал, — тихо говорит Стайка.
— Это несложно, — отвечаю я.
— Как знать. — Её глаза отражают свет. — Не для всех.
В другой раз она приходит решительная, как боец. Я снаружи, домыл посуду и как раз вытираю руки, когда мелкая выглядывает из-за угла. Марширует ко мне, встаёт, вытянувшись по струнке. Щёки пунцовые, глаза сверкают, на лице — смесь отчаяния и отваги.
— Что? — недоумеваю я. Сам уже взволнован.
Стайка молчит несколько секунд. Потом, покопавшись в рюкзаке, достаёт знакомый дорожный атлас и протягивает мне.
— Это твоё, — говорит. — Я… давно должна была вернуть.
Её рука дрожит.
Я машинально забираю, не сводя с мелкой взгляда. Чего она так трясётся?
— Ну спасибо, — говорю. — Чай?
Стайка теребит лямку рюкзака.
— Там открытка, — выдавливает она. — Если ты искал…
Я не искал. Просто давно не видел, думал, что потерялась, как постепенно терялось всё. Атлас я давно не открывал — сколько, год, два? Он долго болтался, почти забытый, во внутреннем кармане рюкзака, пока не перешёл к Стайке: чтобы, если случайно разделимся в пути, у неё была хоть какая-то карта.
Конечно, я сразу вспоминаю, что за открытка.
Пожав плечами, оставляю атлас на крыльце, у самой двери — надо не забыть потом кинуть в дом. Выуживаю из кармана сигарету и зажигалку, закуриваю. Смотрю на Стайку.
Она выглядит ошарашенной.
Видела, значит?
— Чай-то будешь? — спрашиваю.
Кивает.
И снова — всё как обычно. Она, осторожно поглядывая на меня, начинает что-то рассказывать, я разливаю чай по свежеотмытым чашкам, вечер чудесный: мягкий, тёплый, словно бы и не август, а солнечная середина июля. Только жёлтые листья тихо падают на крыльцо, и в воздухе едва уловимая острота, будто добавили горьких специй. Здесь рано наступает осень.
Но я не в порядке. Ощущаю себя раком без панциря. Нелепый, раздетый догола, открытый всем ветрам и глазам. Она, значит, видела. Это как в тех детских снах, когда уже в школе обнаруживаешь, что забыл надеть штаны — ох, чёрт. И давно?
— И давно? — всё-таки уточняю я, когда в её чашке чая уже на дне. — Нашла открытку.
Даже звучит жалко. Считай, прямым текстом признался, что только о том весь вечер и думал.
Стайка водит пальцем по ободку чашки. Нервно убирает волосы за ухо, но тут же встряхивает головой.
— Ещё в автобусе, — признаётся она. — Когда мы уезжали из Кровницы.
Давно.
— Ясно, — отвечаю я.
— Я должна была вернуть раньше. — Оглядывается на меня. — Это важное. И личное. Прости.
— Да забудь.
Разговор больше не клеится. Сидим, молчим, каждый всё глубже втягивается в свою раковину. Мелкая никак не хочет уходить — тянет остывший чай, делает вид, что любуется невзрачным закатом, едва подкрасившим небо. Но сумерки падают быстро, а с ними приходят туман и ночной холод, и она, конечно, начинает стучать зубами.
Я выпроваживаю её, заставив надеть флиску.
— Завтра вернёшь.
— Ты правда не сердишься?
— На что?
Только когда она уходит, я, не глядя, подбираю атлас с крыльца и заношу в дом. Внутри полутьма. Открытка жжётся сквозь страницы и карты, мне и хочется на неё снова взглянуть, и больно до одури, так, что невозможно вздохнуть, непереносимо. Какое-то мгновение я даже размышляю, не растопить ли атласом печку — почти всерьёз. Но, конечно, нет.
Просто хороню его в той же коробке, где лежит браслет Каны. Если кто и наткнётся — мало ли здесь, в старом сарае, случайных вещей. Одной больше, одной меньше.
На следующий день всё становится нормально.
А потом, конечно, я снова допускаю просчёт.
В тот раз у меня отличное настроение. Днём я даже занялся уборкой — подмёл пол, вытёр пыль на полках, начал перебирать залежи скопившегося там барахла. Ветер переменился, он пахнет снегом, этой ночью обещают заморозки. Но очень ясно, очень солнечно, и, когда вечером Стайка беззаботно идёт по тропе сквозь слепящий свет, я почти любуюсь на неё в окно.
Вблизи, правда, оказывается, что шлёпает она босиком, а кеды — хлюпающие от воды — болтаются в руке.
— Там же крапива, — говорю я. Но мелкая только отмахивается.
— Знаю. — Бухнувшись на ступеньку, яростно чешет лодыжку. — Уже вляпалась.
И одежда на ней мокрая — насквозь, выше пояса. С рубашки капает, по ступеньке расплывается тёмное пятно.
— Ты где была?
Хитрый взгляд.
— Гуляла.
Я смотрю на неё с укором. Стайка дурашливо фыркает.
— Раск, ты иногда как строгая бабушка. — И когда она научилась так улыбаться? А сама дрожит на пронизывающем ветру. — Что?
— Дуй в дом, — говорю я. — Сейчас растоплю печку.
Она что-то весело ворчит, кажется, даже передразнивает меня, но слушается.
Первым делом я нахожу ей одежду; она быстро переодевается в углу у кровати, за моей спиной, пока я вожусь с растопкой. Мои вещи, конечно, ей велики, как и в прошлый раз, но всё лучше, чем мокрое.
Глядя, как она устраивается на полу перед печкой, я вдруг вспоминаю тот прошлый раз. Тогда она напоминала утопленницу с серой кожей, заморыш заморышем. А теперь — надо же, щёки округлились, глаза горят, полна жизни, как изящная ласка.
А ведь она похожа на своего брата куда больше, чем говорила.
— Что так смотришь? — Стайка вдруг краснеет — а может, это от тепла, у печки жарко. Но улыбается. — Раск?
— Согрелась?
Кивает.
— Это я у водопада, — признаётся всё-таки. — Забыла, какие камни скользкие.
— А могла и шею сломать, — замечаю я.
— Не сломала же.
— Повезло.
Она показывает мне язык. Я хмыкаю и беру со стола чайник.
Может, привязать её за ногу к дому — не такая уж дурная идея, думаю я, набирая воду из бака под крыльцом. Эта мысль меня почему-то смешит.
Когда я возвращаюсь, Стайка уже подтащила к себе одну из коробок, оставшихся после уборки на полу.
— Вот уж не ожидала, — говорит она, — найти здесь игрушки.
Она сосредоточенно крутит в руках детский кубик-головоломку.
— Это же сарай, — напоминаю я. — Здесь полно ерунды.
— Тебе эта штука нужна?
— Хочешь — бери. — Криво улыбаюсь. — Это даже не моё.
— Хочу хоть раз собрать.
Я ставлю чайник на печку, достаю чашки, заварку, печенье. Включив радио, начинаю перебирать радиостанции. Стайка шуршит у меня за спиной, бормочет что-то под нос, тихонько напевает, за окном медленно гаснет вечерний свет, и в этом всём есть что-то успокаивающее. Странно тёплое.
Стоило бы насторожиться, когда она затихла.
Когда я всё-таки оборачиваюсь, Стайка уже нашла коробку с книгами. Четыре лежат на полу, пятую она листает, жадно пробегая глазами страницу за страницей. У меня, кажется, от этого зрелища даже кончики пальцев вдруг холодеют, будто это не книги, а припрятанные кости.
Молчу, словно проглотил язык. В голове лихорадочно мелькает: "не трогай", "брось", "это личное" — но я понимаю, что поздно. Притвориться, что не моё? Ну да, это же сарай, здесь полно…
Стайка поднимает на меня круглые, как блюдца, глаза. По-детски восторженные. Поздно.
— Откуда?.. — спрашивает она.
Ни слова не могу выдавить.
— Я всю библиотеку в доме перерыла. Ничего не нашла.
Естественно. Я перерыл гораздо раньше.
— Это же сокровище.
Ну как сказать.
Толку от них.
— Как клад найти.
Всё-таки нахожу в себе силы хотя бы пожать плечами.
— Бери, — говорю хрипло.
— Можно? — радуется она.
— Не все сразу.
Она благоговейно таращится на коробку, словно ещё не может поверить в такое везение.
— Они все про сновидцев? — спрашивает. — Или только эти?
Я с трудом делаю вдох. Да какого чёрта. Она же… всё равно рано или поздно поймёт. Ей тоже нужно, пусть… Имеет право. Пытаться разобраться, осмыслить… Стадия, когда ещё думаешь: вдруг…
Какого чёрта, Раск. Ей нужно.
— Все, — признаюсь я.
Она издаёт какой-то негромкий звук — что-то между ликованием, недоверием и мурлыканьем. Смотрит на меня туманными от счастья глазами, благодарно улыбается. Утыкается обратно в книгу. Начинает посвистывать чайник на печи, радио тихо вещает о погоде на завтра, гудит и хлопает ветер. Сушится одежда на верёвке под потолком.
Ну вот и всё, думаю я отрешённо, снова отворачиваясь к столу. Если даже она не догадалась прямо сейчас — осталось недолго.
