Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      Врать оказалось легче, чем он думал.       Ложь прирастала, как вторая кожа.       Лиска, конечно, приставала с расспросами. Раск отвечал, повторяя за мамой: "да", "нет", "конечно". Да, ещё в больнице. Нет, тебе пока нельзя. Конечно, не опасно, но такие правила. Взрослым можно, детям нет.       Да, очень скучает. Передаёт привет.       Нет, и мне нельзя.       Конечно, не умрёт.       — Ма-а-ам! Мама приехала!..       — Ну, как тут мои одуванчики? Тиша, моя ты сладкая, я так соскучилась!       Мама и Альва каждый день уезжали. "На промысел", как выразилась однажды Альва. Зима близилась, нужно было запастись всем: продуктами, топливом, лекарствами, техникой, расходниками, инструментами. Мама каждый снегопад тревожилась, что дороги завалит, и они не успеют, каждый день дополняла и без того длинные списки необходимого. Альва беспечно успокаивала её: главное, говорила она, что мы все есть друг у друга, есть руки-ноги, есть запасы еды и крыша над головой — всё остальное приложится. Мама кивала, соглашалась — а через час снова бралась за списки.       Пока им везло. Снег падал и таял, и падал и таял снова, мир белел, чтобы потемнеть обратно, день за днём, и ничего не менялось. Будто застыло во времени.       — Смотри, сначала нужно проверить масло…       В то утро было ветрено, и снег летел редкий и мелкий; двор, накануне растаявший до черноты, заледенел. Раск горбился, пряча покрасневшие от холода руки в карманы: утром он таскал воду из колодца, пролил ведро, перчатки вымокли насквозь и всё ещё сушились у печки.       Мама дёрнула стартер, генератор взревел и с грохотом ожил — забился, застучал, залязгал. Звуки отражались в морозной тишине, как в зеркале.       — Теперь надо подождать, - сказала мама.       — Долго?       — Пару минут.       — Зачем?       Она не ответила, только внимательно взглянула на него, щурясь на колючем ветру. Раск отвёл глаза.       Скрипнула, затем хлопнула за спиной дверь, оба обернулись. По обмёрзшему крыльцу медленно, боязливо, вцепившись в перила и друг в друга, спускались Лиска, Луна и Тиша.       — Поехали завтра со мной, — сказала мама вполголоса. — Альва посидит с девочками.       Снова склонившись к генератору, она что-то переключила. Стук и дребезг смягчились, звук стал выравниваться.       — Это что? — буркнул Раск.       — Заслонка. Когда двигатель прогреется, её надо открыть. Потом давать нагрузку.       Лиска помахала им рукой. Мама улыбнулась и помахала в ответ, Раск хмуро кивнул. Тиша, присев на корточки, уже деловито колупала палочкой лёд, Лиска и Луна, стоя над ней, защебетали о чём-то своём.       — Поехали, — повторила мама. — Поищем тебе одежду потеплее.       — Мне и эта нормально.       — Что-нибудь ещё. Подумай, чего хочешь.       Прежнюю жизнь. Он хотел было сказать это вслух — бросить ей в лицо, как пригоршню ледяного снега — но вдруг вспомнил её слёзы над раскрытой могилой. И, больно закусив губу, промолчал.       Кивнул ещё раз.       Прежняя жизнь казалась сном. То, что происходило сейчас — сном наяву. Реальность стала тонкой, точно мыльная плёнка; сны дневные, сны ночные — он уже не всегда был уверен, что правильно их различает.       Во снах, которые он видел ночью, все были дома — Раску казалось, что дома, хотя их квартира то обретала новые комнаты, то обращалась во что-то совсем другое: в бетонный недострой с торчащей из стен арматурой, заброшенную школу, где нельзя было идти в подвал, неуютный особняк. Неважно. Вроде как они были дома, и папа вдруг возвращался, и все радовались, но Раск всё время помнил, что папа мёртв. Лежит в могиле, холодный, засыпанный землёй. И что мама помнит тоже.       Всё время хотелось крикнуть Лиске, которая прыгала вокруг странно молчаливого отца, чтобы она отошла, но он не мог ничего сказать. Папа оборачивался и улыбался Раску, и почти становился собой, и Раск чувствовал нежность, радость, страх, тошноту, тоску. Боль.       А потом всё снова распадалось, растекалось, как гниль. Липкая и холодная кожа. Окоченевшее тело в покрывале. Тяжесть в руках, обожжённых репшнуром.       Он не вернётся.       Однажды Раск проснулся в полной темноте, связанный, стиснутый по рукам и ногам. Он дёрнулся, но не смог ни шевельнуться, ни вдохнуть; грудную клетку сдавило. Толща земли над ним — влажной, тяжёлой земли, припорошенной снегом — навалилась сильнее. Миг удушья, удушливого страха. Всё лопнуло.       Раск снова проснулся — в жарко натопленной гостиной чужого дома. Слабо светились окна, в стену скреблась ночная позёмка, гудела печь; значит, далеко до рассвета. К утру всё погаснет, остынет, и мама или Альва спустятся, чтобы разжечь огонь снова. Но ещё далеко. Ещё несколько часов.       Никто не увидит.       Накрывшись одеялом с головой, Раск свернулся и долго беззвучно плакал. А потом, когда с больной головой и воспалёнными глазами он всё-таки забылся снова, ему хоть раз не снилось ничего.       В дневных снах он шатался по дому, плохо понимая, что делает и зачем. Присматривал за Лиской, проверял ее уроки — Альва и мама настояли, чтобы малышня хоть немного училась; грел мелким обеды, таскал из колодца и грел воду, мыл посуду, следил за печкой, убирал со стола. С чем-то неохотно помогала Илька — ей было двенадцать, мелюзга ещё, но на Раска она смотрела свысока и говорила через губу, словно её принуждали. Это царапало, даже сквозь всю пелену и муть внутри, и, если бы не Лиска, он тоже держался бы в стороне. Да только Лиска льнула к младшим сёстрам Ильки — а он отвечал за Лиску.       Не отстранишься.       — Хочешь, заедем домой?       Ещё один дневной сон. Мама за рулём, алая "Зарянка" неспешно ползёт с холма, дорога чуть виляет. В просвете между голых ветвей раскрывается город — сонная окраина, пёстрая сутолока крыш. Старый частный сектор у узкой извилистой речки, слипшийся с гаражами, полулегальными автомастерскими, стоянками, стройками. Раск смутно узнавал место: кажется, он таскался сюда вместе с Солнышом, когда был помладше. Кто-то здесь жил, друзья Солныша или его братьев, а может, какая-то дальняя родня — уже и не вспомнить. Лето, заросли крапивы, крыжовник и кислющие, твёрдые яблоки в заброшенных садах, полуразваленная железная дорога, ржавые остовы каких-то конструкций в мутной воде — надо было огибать их, когда ныряешь… Солныш…       — Заедем? — повторила мама.       Раск пожал плечами. Всё равно.       Машина прогремела по низкому мосту.       Улицы были тихими и пустыми. Ни дыма, ни играющих детей, ни лая собак. Тонкий слой нетронутого, чистого снега.       — Тут большой магазин по дороге, — сказала мама. — Заскочим.       — Магазины разве работают? — удивился Раск.       Она бросила на него короткий взгляд и снова уставилась на дорогу — спокойно, отстранённо.       — Нет.       Магазин — огромный придорожный супермаркет — оказался вскрыт со служебного входа. Мама с минуту сосредоточенно и неумело парковала машину — багажником как можно ближе к неприметной двери рядом с зоной рагрузки. Потом заглушила двигатель.       — Пока перетащи всё с этих двух тележек. Так, чтобы осталось место. Я ненадолго.       Консервы. Газовые баллоны. Присадки для бензина, масло. Сахар, соль, сахар, соль, соль, уксус, соль. Мама исчезла в темноте — Раск успел заметить краем глаза, как огонёк её фонарика заворачивает за угол в глубине зала, а затем стихли и шаги.       Блоки спичек, сухое горючее, зажигалки, свечи. Уголь.       Снаружи было бледно и снежно; ветер, задувая в дверной проём, шуршал целлофаном и пустыми упаковками. Ни души. Ни одного голоса, ни звука вдалеке. Никаких следов, кроме их собственных.       Мама вернулась, гремя ещё одной тележкой.       — Праздничное, — сказала она, — надо пока припрятать от девчонок. Может, сложить в отдельную коробку? Я где-то видела…       Бенгальские огни. Хлопушки. Воздушные шарики. Фигурки и медальки из шоколада. Наклейки, книжки-раскраски, фломастеры. Игрушечные крылышки, как у бабочки, и волшебные палочки на батарейках — три набора разного цвета.       — Это не так уж нужно. — Мама кусала губы, наблюдая, как Раск молча вытряхивает мелкий мусор из коробки, найдённой в углу. — Но… я подумала…       Ветер снаружи закручивал маленькие снежные смерчи.       Ближе к центру их вдруг накрыло густой белой пеленой метели. Не видно было ни края дороги, ни что впереди — совсем ничего. Мама даже не стала парковаться: сначала замедлилась, а потом просто остановилась посреди дороги.       — Вряд ли это надолго. — Она вздохнула. — Подождём.       Снег шуршал по крыше. Дворники с протяжным звуком скользили по стеклу, но стекло заносило снова.       — Хочешь чаю? Там сзади стоит термос.       Раск мотнул головой.       Мама снова вздохнула. Включив автомагнитолу, стала переключать радиостанции. Но радио молчало.       — В бардачке были какие-то кассеты. Послушаем?       На первой кассете были детские песенки, на второй тоже — что-то из этого любили напевать Луна и Тиша, а от них уже подхватила Лиска; Раска тошнило от этих весёленьких куплетов. С третьей хрипло взвыл какой-то бард, мама удивлённо сказала: "Надо же!" — и оставила.       — Я уже и забыла. — Она всё-таки вытащила термос, налила чай, задумчиво, не глядя, протянула маленькую походную кружку Раску. — Так давно…       — Что? — хмуро переспросил Раск.       — Мы пели это у костра. Лет двадцать… — Она помолчала. — Тогда казалось, всё всегда будет хорошо. Только лучше.       Раск смотрел, как липнет к стеклу, намерзает и тает снег. Шумела печка, но окна всё равно немного запотевали изнутри.       — Раск?..       — Чего?       Мама не ответила сразу, и он нехотя посмотрел на неё. Она сидела, упрямо глядя на приборку, и пальцы на руле то сжимались до белых костяшек, то разжимались.       — Пообещай мне одну вещь. — Пауза. — Не одну.       — Какую?       Она ещё помолчала. У него противно, тревожно свербело внутри — как всегда в предчувствии серьёзного разговора. Вот зачем поехал с ней, знал же, ещё когда позвала вчера… Стиснув челюсти, Раск уставился в свою кружку. Пусть бы мать просто ругалась, устроила ему головомойку, да неважно… Только не лезла бы в душу. Нечего там делать. Никому.       Снаружи всё ещё кружило, крутилось, белое и слепое. И не сбежишь из машины — куда идти…       — Если, — начала мама, — что-то случится со мной… Что угодно, я не вернусь… или тоже умру.       Раск сильнее сжал плечи. Ниже опустил голову.       — Если останетесь ты и Лиска… Пожалуйста, позаботься о ней. Не бросай. Хорошо?       Помолчали.       — Об этом, — выдавил Раск сквозь зубы, — можно и не просить. И так… ясно.       Мама еле слышно выдохнула.       — Я знаю. Я только… — Тишина. Шум ветра и снега. — Спасибо.       Шелестела замолчавшая магнитола. Раск ткнул наугад по кнопке, кассету выплюнуло; он перевернул её и включил снова.       Его опять начинала колотить дурацкая дрожь, словно на сильном холоде, хотя в машине было жарко, так жарко, что спина взмокла, хотелось стянуть куртку. И хотелось сказать маме что-нибудь — такое, чтобы она осеклась, чтобы сама поняла, что несёт глупости, и перестала, потому что всё будет нормально, всё будет хорошо. С ней ничего не случится. Она же сама говорила, что всё наладится, сама постоянно планировала, писала эти списки, составляла планы, распланировала всё до самой весны, до рассады и ремонта теплицы, когда сойдёт снег — так какого чёрта? Что за похоронный настрой?       Он привык, что хотя бы она верит в какое-то будущее. Теперь чувствовал себя обманутым — и глухо, болезненно злился, сам не понимая толком, на кого, за что. Дурак, такой дурак, наивный олух. Выходит, всё-таки цеплялся за неё, как глупенький детёныш. Ничем не лучше малявок. Не умнее, не взрослее.       Снова захрипел бард. Метель, кажется, стихала: уже просматривался рекламный щит какой-то гостиницы над перекрёстком. Мама молчала, сжав губы в тонкую полоску.       — Ну? — грубовато спросил Раск. — Всё?       Она покачала головой. Медленно перевела на него взгляд, и Раску захотелось зашипеть, забиться в угол. Вместо этого он застыл, скрючившись в неудобной позе.       Проклятый ветер. Проклятый снег. Проклятая поездка, машина, теснота.       — Если… — мама перевела дыхание. Облизнула потрескавшиеся губы. — Если ты не… Если что-то случится с Лиской.       — Не слу…       — Ты не знаешь, — спокойно перебила она. — Ты не можешь знать. Я не могу. Никто.       Он смолк, скрипнув зубами.       — Я не справилась, — сказала мама с горечью. — Не уберегла папу, не защитила… вас с Лиской. Тебя.       Раск, сутулясь, смотрел угрюмым невидящим взглядом перед собой.       — Особенно тебя. То, что тебе пришлось пережить… неправильно. Страшно, больно, нечестно. Нельзя выйти из такого прежним, уж точно не в четырнадцать. И ещё хуже, что я попросила тебя молчать. Ты замыкаешься в боли, как в коконе, потому что не можешь даже рассказать о ней.       У него внезапно заложило нос. К глазам против воли подступили слёзы — стоило большого труда их сдержать.       — Хватит, — сказал он раздражённо.       Мама не обратила внимания.       — Иногда вещи идут не по плану. Иногда ты не можешь справиться, как бы ни старался. И потом… уже ничего не исправить. — Она сглотнула. — Что бы ни случилось… Раск? Слышишь?       Он метнул на неё колючий взгляд исподлобья. Мама смотрела на него, как мертвец из колодца — бледная-бледная, не мигая, не дыша.       — Живи, — сказала она. — Я очень тебя прошу, живи дальше. Не терзай себя виной, если… нет, ты всё равно будешь. Просто живи. Пожалуйста. Пообещай, что хоть попытаешься.       Он не ответил.       — Хотя бы в память о нас, если иначе не сможешь. А потом… потом станет легче. Обещаю. — Она снова смотрела на приборную панель. — Это… хотя бы это я могу обещать.       Раск отмер. Смог наконец дышать.       — Можешь? — с тихой яростью спросил он. — Что? Опять "всё будет хорошо", да? Всё наладится?       — Нет.       Присмиревший ветер кружил в воздухе рваным белым пакетом. Дворники метались по чистому стеклу, и где-то уже проглядывало голубое небо.       — Просто живи, день за днём. Час за часом. — Мамин голос звучал совсем тихо, так бесцветно. — Потом… может, и не наладится. Но ты привыкнешь. Так непереносимо… так будет не всегда.       Раск помолчал.       — Зачем?.. — спросил он. — Если не наладится. Тогда зачем?..       Завывания барда всё-таки сменились детской песенкой; мама прибрала звук.       — Если есть боль, — сказала она, — значит, был свет. Когда боль станет тише, ты его вспомнишь. Доживи… хотя бы до этого. Потом решай, зачем.       Раск не придумал, что ответить. Хотелось бы — но ещё больше хотелось, чтобы этот разговор просто закончился. И никогда не начинался снова.       Минутой позже он вернул маме кружку; мама, закрутив термос, поставила его назад, сняла машину с ручника, осторожно тронулась. Шины заскрипели по свежему снегу — мягкому, рыхлому.       — Пристегнись, — негромко сказала она. И через несколько секунд: — Хоть бы ещё не намело.       Старая ведьма давно ему не снилась, но той ночью она вдруг пришла. Стоило сомкнуть глаза, как он оказался в доме — провалился из реальности, словно в болотную трясину, с головой — а она стояла у лестницы и смотрела, пронзительно и прямо. Не как раньше, раньше её взгляд всегда скользил мимо, насквозь, точно Раск был призраком. Теперь она видела. Узнавала.       Он хотел заговорить. Но голос пропал, как это часто бывало в снах.       — Из-за тебя, — хрипло прошептала старуха. — Всё ты. Лучше бы тебя не было. Стены давили; казалось, дом сжимался, стягивался вокруг, как обгорающая от жара кожа. Раск с трудом мог сделать вдох.       — Это из-за тебя отец ушёл. Ему даже смотреть на тебя было противно, неблагодарная ты тварь, дрянь… Только я терпела, и терпела…       Раск с трудом опустил глаза. Длинные неловкие ступни в толстых носках, грязный, рассохшийся пол. И руки — он вдруг увидел свои руки. Худые запястья, костистые пальцы, унизанные тонкими серебристыми кольцами, и нетронутая загаром кожа.       Я же сплю, вяло сообразил он. А потом: это даже не мой сон.       — Какая дрянь, — продолжала старуха. — Ты ему в подмётки не годишься. Никогда не годилась. И ведь ничего же для тебя не жалели, у тебя всё было, всё, ты ничего не заслужила сама. Только пользовалась…       О чём она говорит?.. Раск взглянул на старуху — мутно, тяжело, внутри всё ещё плыл этот болотный туман, разъедающий сердце — и попытался собраться. Сосредоточиться, чтобы понять хоть что-то.       Он столько раз видел во снах, как она умирает, и горевал по ней, как по настоящему человеку; во снах она и казалась настоящей. Только самый-самый краешек сознания всегда помнил: её нет, и неясно даже, откуда взялся этот образ. Правда, откуда? Из сказок для Лиски? Из какого-то фильма? Из разговоров? Почему она так зацепилась за его память, почему приходит вновь и вновь?       — Опять рыдать будешь? Вы посмотрите на эту актриску. Крокодиловы твои слёзы. Дешёвка. Тебя пальчиком помани, и пошла, тебе кто угодно дороже, чем мать… А всех от тебя тошнит, от тебя же воняет так, что глаза слезятся…       Пальцы сами сжались в кулаки — Раск ощутил, как кольцами защемило кожу. Сознание странно двоилось, троилось, плавилось. Часть его вздрагивала от каждого слова, произнесённого этим хриплым шепчущим голосом, каждое обвинение вливалось ядом под кожу; было отчаянно, до дурноты стыдно, настолько, что хотелось умереть. Сейчас же, на этом месте.       И в то же время изнутри жаркой волной поднималось возмущение. Неправильно. То, что она говорит, неправильно. Несправедливо, лживо, жестоко. Он не…       — Я-то тебя любила. Думаешь, кто-то еще будет тебя любить? Думаешь, будешь угодливой, похлопаешь глазками, и тебя полюбят? Нет, милая, это удобство, а не любовь. Тобой будут пользоваться, как половой тряпкой.       Да что ты несёшь. Что за чушь. Раска мутило так, что зеленело в глазах, комната медленно шла кругом, и саднило горло — так сильно хотелось закричать, возразить, защититься; но он продолжал молчать, лишённый даже дыхания, не то что голоса. Уродливая, злобная чушь, враньё, всё не так…       — Ты даже не представляешь, что это такое — любить, ты сама никого не любила. Ты не умеешь. Для этого надо что-то иметь внутри, а тебе нечем, понятно? Слышишь? Не всем дано.       Он столько раз искал её. Столько раз видел, как она умирает в его снах, и ходил потом с дырой в сердце — ещё до того, как потерял кого-то сам. Да как ты можешь? Как ты смеешь такое говорить? После всего…       — Пустышка, — старуха зашипела, как змея, придвигаясь ближе. — Пустышка, ты пустышка, ты никто…       Из-за её спины на него тупо и угрюмо глянуло чужое лицо. Девчонка — долговязая, сутулая, неуловимо похожая на старуху — жалась, втягивала голову в плечи, окостеневшая, как запертая в углу птица. Раск не сразу понял, что это зеркало. Он моргнул; а после увидел в зеркале себя, бледного от ярости, и вдруг вспомнил, как дышать.       Последнее, что мелькнуло перед ним — испуг в чёрных глазах ведьмы. Утробно охнуло вокруг, пол дрогнул — и, жутко затрещав, дом начал падать.       Стенами внутрь.       — Эй! Эй! Да ты чего?       Раск резко сел на софе, сбрасывая чьи-то пальцы с плеча; отмахнулся от фонарика, светившего прямо в лицо. Сердце колотилось где-то под горлом, и он никак не мог отдышаться, словно после хорошего забега.       Пухлые розовые щёки, светлые косички, пижама из голубой фланели, губы сжаты в нитку — Илька.       — Ты чего воешь? — она явно сердилась. — Маленьких перебудишь.       Стоя прямо над ним, она снова направила фонарик ему в глаза.       — А ты чего? — беспомощно огрызнулся Раск, заслонившись ладонью.       — В смысле чего, — возмутилась Илька. — Я попить пришла.       Как же гадко было ощущать себя таким слабым, так расклеиться — и перед кем. Перед вот этой мелкой соплёй, которая вечно кривилась и задирала нос.       — Попила? Вот и дуй наверх.       — А ты не командуй, — сказала она. — Это вообще наш дом. А не твой.       Отвернувшись и прицепив фонарик к ручке кухонного шкафа, Илька нарочито медленно начала возиться у стола. Раск украдкой коснулся лица, и внутри всё заныло от унижения — щека была мокрой. Опять плакал во сне, как писающийся в пелёнки младенец. А она видела. Наверняка видела.       — А чего тебе снилось? — спросила Илька, не оборачиваясь.       — Тебе-то что?       Она, всё так же сжимая губы, посмотрела на него, но без враждебности или привычного высокомерия — скорее, с любопытством.       — Ну… — протянула Илька нерешительно. — Ты же знаешь, что сны снятся не просто так? Да?       Он ответил недоверчивым, мрачным взглядом.       — В смысле? — спросил.       С кружкой в руках, она подошла ближе, села на краешек софы; Раск невольно подтянул ноги.       — Ну… Они все что-то значат. А вдруг твой сон, ну… — Илька смущённо уставилась на свои тапочки — огромные, войлочные, в них и мама спускалась по утрам, когда надо было растопить печь, и Альва. — Вдруг он и про нас что-то значит? Я так думаю. А?       Раск молчал.       — Если не хочешь, ты не рассказывай, — прошептала она быстро. — Ну я понимаю, правда, когда прям страшное… Когда что-то плохое. Мне когда снилось, что мама… Ну, я тоже никому не говорила. Маленькие не поймут, чего их пугать. А маме страшно. Это же про неё.       Раск продолжал молчать. Не хотелось делиться с Илькой ничем — ни хорошим, ни плохим. Это же всё равно, что делиться чем-то личным с голубем или мартышкой.       Девчонка неловко поёрзала.       — У мамы там есть сонник, — призналась она наконец. — Давай, принесу? Там всякие значения снов. Может, твой не такой уж плохой? А если там какие-то предупреждения, ну, ты выпишешь…       — Выпишу? — не удержался он.       — Ну карандашиком. А мы потом сожжём. — Она посмотрела на него, закусив губу. — Есть такой ритуал. Пишешь и сжигаешь, только надо ещё заклинание знать.       — Заклинание?       — Чтобы точно не сбылось. Я знаю.       Он чуть не рассмеялся ей в лицо — так нелепо это звучало.       — Ну правда! — заверила его Илька. — Мы знаешь, сколько снов сожгли? И Лискины тоже. Ничего не сбылось.       — Да уж, — буркнул Раск.       — А один раз не стали, и Луна так на льду шандарахнулась! Мама даже боялась, что сотрясение.       Он криво усмехнулся.       — Так принести? — спросила Илька нетерпеливо. — Не бойся, я маленьким не дам твоё читать.       Если бы можно было просто сжечь всё это. Все кошмары, все ошибки, всё, что он натворил… Вернуть… Его вновь окатило тошнотой, комната поплыла, по ней заплясали пятна и точки; вдохнув сквозь зубы, он спрятал лицо в ладони.       — Не надо.       Илька зацокала языком. Точь-в-точь Альва, когда у той что-то не получалось.       — Это же не только про тебя! А если сбудется? — упрекнула она. — Вот ты всё время только о себе думаешь!       Он поднял на неё тяжёлый взгляд. Илька упрямо хмурила светлые брови; даже в полутьме было видно, что вся она пошла красными пятнами, то ли от смущения, то ли от обиды. Но глаза не отводила.       Первым порывом было хлестнуть её словами. Побольнее, чтобы добить, чтобы вылетела из гостиной, как пуля, и больше никогда не лезла со своими глупостями; Раск даже начал подбирать, что бы такое ядовитое и злое сказать, но вдруг вспомнил старуху. И мысленно содрогнулся.       Ну уж нет. Нет.       Стать как она? Нет.       — Давай утром, — сдался он. — До утра ждёт?       Илька вскочила и показала ему большой палец.       — Ждёт! Только не забудь! Надо до вечера.       Она уже шлёпала к лестнице в своих тапках, и свет фонарика уходил с её длинной тенью, когда Раск окликнул её ещё раз.       — А? — удивилась она. — Чего?       — Что Лиске снилось?       — А? — Растерянное молчание. — Да не помню. Ну как всем, наверно. Призраки, птицы дохлые, летающая тарелка…       — Ясно.       — Я в следующий раз почитаю, скажу. Хочешь?       Он подумал пару секунд.       — Нет.       — Как хочешь.       Скрипнула лестница; фонарик попрыгал, дёрнулся и погас. Раск снова остался один в темноте, уткнувшись подбородком в колени, и только печка слабо потрескивала рядом, как живая.       Всякую охоту спать отбило. После такого-то.       Нелепо злиться на сны. Что девчонка, что старуха — они ведь даже не существуют. Но Раск никак не мог перестать — и злился он на старуху. "Актриска", "дрянь"… "Пользоваться, как половой тряпкой"… "Кто угодно дороже, чем мать" — кому мать, девчонке в зеркале? Да что за мать скажет такое дочери? Как ты можешь?       "Дешёвка"… "Всех от тебя тошнит"… Он тряхнул головой.       И он её ещё искал! Переживал за неё. Все прежние сны были наполнены совсем другими чувствами — тоской, страхом потерять, беспомощной нежностью, удушливой виной. И тогда-то было странно, неуместно, словно его набили чужими эмоциями, как колючей и пыльной соломой — совсем не то же, как когда ему снились нормальные сны. Но как сейчас — ещё хуже, ещё страннее. Стыд, прожигающий до костей, точно он, Раск, упал в чан с кислотой — и оглушительный гнев, потому что как ты смеешь, как ты можешь, это же враньё, только чтобы унизить, так нельзя. Никто так не говорил с ним, никогда. Никто, никогда, ни с кем не должен так говорить.       Лучше бы ему снова приснился отец — сколько бы горечи ни было в этих снах. Что угодно. Только не это… эта…       "Я-то тебя любила. Думаешь, кто-то еще будет тебя любить?"       "Я люблю тебя", — сказала сегодня мама — там, в квартире. Он даже не оглянулся, а когда она обняла его со спины, напряжённо застыл с сердитым лицом, будто ему противно и он едва терпит. Хотя противно, конечно, не было: только тепло. Но он боялся размякнуть. И злился за это на неё.       "Лучшее, что было в моей жизни — ты, и Лиска, и папа. Я так люблю вас".       Всё, что он делал в последнее время — злился. Злился, злился. За то, что ничего не исправить, за то, что всё безнадёжно, за то, что никто не может помочь. За своё бессилие, за страх, за то, что не может перестать чувствовать. За то, что не может не злиться — даже за это.       Злился.       И вот сейчас, в тёмной, пыльной гостиной, пахнущей дымом и подгоревшим хлебом, в нём вдруг что-то щёлкнуло. Переломилось. В голове стало так ясно, так чисто и холодно: так нельзя. Так дальше продолжаться не может. Я больше не могу так.       — Не хочу, — сказал он себе. Совсем тихо. — Это не я.       Не старуха из проклятых снов. Не тот, кто унижает и травит других. Не тот, кто расплёскивает гнев вокруг, просто чтобы сделать хоть кому-то больно. Если дело в нём, если всё это его вина, если… Он не может перестать злиться? Ладно. Тогда он закроет злость внутри, как в консервной банке. Замкнёт на себя. Пусть она сколько угодно бушует внутри — это никогда больше не коснётся его близких. Ни словом, ни делом, ни взглядом — с этого дня, с этой минуты он никому не навредит, потому что возведёт в себе такие стены, что ни капли этой гнили не просочится наружу.       Он изменится. Он вообще станет другим человеком.       Он сможет.       Больше никто из-за него не пострадает. Ни мама, ни Лиска, ни Илька с её мелкими сёстрами. Ни раздражающая, но всё-таки добрая Альва. Никто; он защитит их всех. А потом придумает, как всё исправить. Если в нём заключена такая ужасная сила, чтобы сотворить весь этот кошмар, то у неё должна быть другая сторона. Надо только перевернуть её, как монету. Подчинить.       Он вскипел от решимости, словно чайник; вскочил, стал было мерить гостиную шагами, но пол заскрипел, и Раск замер, испугавшись, что услышат наверху.       Просто останьтесь. Пожалуйста.       Останьтесь, останьтесь, останьтесь со мной.       Ему так отчаянно захотелось сделать что-то хорошее для них — для всех — что он выскреб и натёр кухонные столы до блеска, а потом полез в шкафчики наводить порядок. В одном из кухонных шкафов неожиданно нашёлся молотый кофе, а чуть глубже притаилась и джезва — вся в пятнах, с пожжённой ручкой и прилипшим ко дну песком. Раск долго полоскал ее в холодной воде, а потом попытался выудить из тусклой, неподатливой памяти папин утренний ритуал с ложечками и пеной. Как же это было?..       Рассвет едва брезжил за окном, когда, кутаясь в шаль, сонно моргая и пошатываясь, спустилась из спальни мама. Но всё уже было сделано: в печи уже пыхтел огонь, кухня сияла чистотой, и пахло кофе — пусть и не таким хорошим, наверное, как варил отец. Даже завтрак уже подходил.       — Что это ты? — удивилась мама.       Раск только неопределённо пожал плечами, поставив перед ней чашку.       Он даже написал сны для Ильки. Ненастоящие — выдумал что-то на ходу; но она засияла и раскраснелась от гордости, когда он отдал ей сложенную вчетверо бумажку.       — Не читай, — напомнил он.       — Не буду.       Соврала, конечно. Но это было неважно. Так неважно.       Илька и пропала первой. Всего-то через три дня.       — Если сюда сдвинуть?       — Неудобно трубы тянуть…       — А иначе только ломать стену.       Матери, обе уже вымотанные к вечеру, склонились над чертежами. Что-то обсуждали, спорили, перерисовывали. От их волос и одежды едко пахло дымом.       — Погоди, а если снизу подобраться?       Раск накрывал на стол, краем глаза посматривая, как мама быстро что-то набрасывает карандашом на полях тетради.       Сегодня они ходили к озеру — девчонки давно выпрашивали прогулку. Было пасмурно, но тепло, выпавший в последние дни снег оседал на глазах: Раск шёл первым, протаптывая тропу, мелочь семенила следом, как выводок неуклюжих утят, а Илька подгоняла их и подсказывала дорогу. Иногда Илька путалась, и они сворачивали не туда: узкие улочки старого пригородного посёлка выглядели одинаковыми. Высокие заборы, запустелые палисадники, притихшие дома. К счастью, вернуться по своим следам было легче лёгкого.       И снова всё казалось вымершим. Ни кота, трусящего через дорогу, ни мелкой птичьей возни под пламенеющей от ягод рябиной, ни хлопнувшей вдалеке двери. Пару раз Раск замечал краем глаза движение, слышал звуки — но это сходил с крыши снег, сверкала под вдруг выглянувшим солнцем случайная стекляшка, вздувалась на ветру простыня, так и не снятая с верёвки. Никого живого.       Будто во всём мире остались только они одни.       Девчонки не обращали на это никакого внимания. Раск не знал, что его угнетает больше: эта странная, неестественная тишина — или их слепая беззаботность. Лиска, к которой он привык, непременно спросила бы: где все? Но сейчас она только обменивалась с Луной глупыми шутками, понятными только им двоим, и жаловалась, что идти тяжело, долго и скучно.       Озеро они нашли только после полудня. Оно пряталось под тонким льдом, совсем ненадёжным; ноздреватый снег лежал на берегу островками поверх грязной пожухлой травы, заунывно гудел ветер в лесу, над головой волочились тяжёлые разодранные облака. Обещанные качели оказались просто канатом, привязанным к толстой ветке, с ржавой железкой вместо сиденья, с огромной заледенелой лужей внизу. Только Луна и осмелилась покачаться.       — Подсадить тебя? — предложил Раск Лиске. Но та только мотнула головой, поджав губы и глядя себе под ноги. А потом потянула Тишку рассматривать прогалины и ледяную кромку озера, и Раск потащился следом — следить, чтобы никто не вышел на лёд.       Единственным, что казалось живым посреди этой тоски, было небо.       Девчонки, естественно, быстро заскучали, на озере оказалось нечего делать — ни красоты, которую они себе навоображали за пару недель сидения дома, ни приключений, только холод, да снег, да грязь. Разве что мелкие набрали полные карманы шишек, камешков и каких-то убогих веточек, а потом ныли всю дорогу, как устали. "А скоро придём? А ещё далеко?". Но уже в паре улиц от дома Илька углядела в чужом дворе целую детскую площадку: настоящие качели, блестящие и красивые, и яркую пластиковую горку, и "лодочку", на которой можно качаться вдвоём, и какие-то лазалки. Раск — что угодно, лишь бы не слушать этот скулёж! — перебрался через забор и открыл задвижку изнутри. Всё равно хозяев нет. Никого нет.       Качели всё искупили. Мелкие так перебесились, что до дома доползли уже ближе к закату, едва живые от усталости, вымокшие, пропотевшие и растрёпанные. Тишку Раск и вовсе принёс на руках. Конечно, после такого их сразу погнали наверх — переодеваться и спать. Илька прошлёпала за ними, а Раск занялся ужином.       Почему-то он ожидал нагоняя, не от матери, так от Альвы. Но никто не сказал ни слова. Кажется, они и рады были побыть дома одни, хоть несколько часов. Да и сейчас обе так азартно проектировали будущий ремонт санузла, что не замечали ни аромата еды, ни паутины в своих волосах. Даже когда Раск постучал поварёшкой в стену, чтобы вызвать мелких вниз из спальни, едва дрогнули, но тут же снова склонили головы над тетрадью.       Сначала послышались возня, неуверенные шаги. Первой, потирая глаза, спустилась Лиска; Раск заставил ее умыться и помыть руки, прежде чем пустил за стол. Потом Луна привела зевающую Тишку. А Ильки всё не было, и сверху теперь не доносилось ни звука.       Раск сдерживал раздражение. Уснула она там, что ли? Еда в тарелке остывала, тушёнка схватывалась жирной плёнкой — придётся снова греть. Так старался, чтобы всё было поскорее готово, чтобы получилось вкусно, и ведь он тоже, между прочим, устал… И тут же укорил себя за это: такая ерунда, нашёл, из-за чего злиться, да и никто не просил его брать ужин на себя.       Раск снова постучал по стене, погромче. Лиска чуть не выронила вилку, Тишка зажала ладонями уши, все взгляды метнулись к нему.       — Что?.. — спросила мама.       Раск пожал плечами.       — Да ничего. — Он взглянул на Луну. — Позовёшь её?       — Кого? — та округлила глаза.       — Сестру, — спокойно, почти мягко пояснил Раск, хотя внутри всё уже привычно вскипало. — Пусть спустится.       Луна переглянулась с Лиской. Потом легонько толкнула Тишу локтём.       — Так она тут, — сказала. — Вот.       — Он просто за мамой не увидел, — пояснила Лиска. — Она же маленькая.       — Я не маленькая!       — Это я с мамой сравнила.       — Да он её сразу видел, — возразила Луна. — Мы же руки мыли.       Раск слушал их, ощущая, как где-то под солнечным сплетением снова открывается дыра. Голодная и бездонная, как люк из шлюзовой камеры прямиком в космос — и через неё бесшумно уходит воздух, оставляя в груди вакуум.       — Я не… — начал он и замолчал.       — И тарелку лишнюю поставил, — заметила Альва. — Может, убрать пока в сковородку?       — Брось, — ответила мама. — Девочки сегодня всё съедят. Вон, голодные, глаза сверкают.       — Это папе, — упрямо сказала Лиска.       — Папа в больнице, маленький. Его там тоже вкусно кормят.       — А Раск положил папе. По привычке.       — Да, — мама вздохнула. — Наверное.       Раск молча сел за стол. Есть себя он заставил, но вкуса еды не ощущал.       В спальню он поднялся через час — кто-то должен был посидеть с мелкими, пока мамы готовят баню. Торопливо тикал будильник на тумбочке; Лиска и Луна вытянулись на кровати, листая журнал для девочек, шептались и хихикали, Тишка уткнулась в раскраску. Сам он сел на полу у двери, делал вид, что читает книгу, но буквы, мелкие и колючие, просто роились злыми осами перед глазами, и оттого укачивало, и ломило затылок.       Он сам видел, как Илька поднималась по лестнице. Её свитер в красных ромбах всё ещё висел на спинке кровати, её ботинки остались стоять в тесной холодной прихожей. Но вот фото на стене — Альва со своим умершим отцом — и дочками, обеими дочками. Без Ильки. И это всё так же не укладывалось в голове, как впервые: рана, края которой никак не свести, трещина, которую не срастить. Как они могли забыть?.. Она только что была здесь.       Если его память изменит ему?..       А если они — они все — забудут о нём?..       Раск поднял глаза на сестру. Вцепившись взглядом в журнал, Лиска увлечённо грызла кончик косички.       Вот что его особенно мучило: даже когда, казалось, отключались все чувства, тело реагировало по-прежнему. Тошнотой, головной болью, густой тревогой, застрявшей в лёгких и облепившей изнутри горло. Это невозможно было выключить, только пережить. Он так устал, так вымотался. Временами уже хотелось забыть обо всём тоже, потерять эту проклятую раздвоенную память — просто чтобы стало чуть легче.       Но если и он забудет — кто останется?       И что останется у него?       "Жизнь — череда дождей, память — горный туман в долинах… Один лишь ветра вздох…"       Ещё раз съездив с мамой в квартиру, Раск забрал с собой и книгу восточного поэта, и папину джезву. Вещи вдруг стали важными: что-то, что можно потрогать, что-то, что не исчезнет просто так, даже если исчезли люди. То, за что можно уцепиться, когда кажется, будто всё вокруг поплыло зыбким маревом — как за камни на стене скалодрома.       И он цеплялся.       Свитер с ромбами ещё какое-то время болтался на спинке кровати, пока не исчез в шкафу при очередной уборке; Раск подавил в себе желание повесить свитер обратно. Ильки больше нет — пусть, пусть так. Пока он не может сделать с этим ничего.       Остался дом. Мама, голоса девчонок, Лиска. Запах дыма, мороза, бензина, жареного лука, скрип половиц. Гул ветра и сухой шелест снега по стенам. Раскалённые бока печки, ломота в руках от ледяной воды. Всё это — камни; схватись, подтянись, обопрись. Отыщи следующий.       Так доберёшься до верха. До вечера. До другого утра.       "Наверное, это страшно одиноко. Быть единственным, кто помнит…"       Браслет Каны на запястье. Приготовленные завтраки — один за другим. Шкворчание масла на сковороде. Кофейная пенка ползёт вверх, миллиметр за миллиметром. Минута за минутой, день за днём.       "Живи".       Живите.       Второй ушла Тишка. Это случилось солнечным морозным днём: она только что прыгала с Луной и Лиской по двору, и присматривала за ними больше Альва, а Раск вполглаза, потому что следил за коптильней. Он и не заметил, как девчонок осталось двое, и ещё какое-то время думал, что она просто зашла в дом.       Три ночи после этого ему снова снились кошмары — свои, собственные: как они хоронят отца живым, как Лиска и Тишка проваливаются под лёд. Как Илька ходит по дому среди них, но они не видят её и не слышат.       Через пять дней мать уехала с Альвой, но вернулась одна. И Луна не спросила, где её мама.       И Раск не стал спрашивать.       Вчетвером они прожили ещё пару недель. Случилась затяжная метель, потом ударили морозы; запасов еды и топлива было уже достаточно — тем более на четверых — и мама просто оставалась с ними. Полусонная утренняя скука переходила в дневные посиделки: то рукодельничали, то играли в шарады, то просто читали книги вслух, по ролям; все мужские голоса доставались Раску, и он даже начал делать это с некоторым артистизмом. А вечерами девчонки танцевали, или ставили спектакль, или устраивали модный показ из старой одежды, найденной в шкафах и в коробках на чердаке. И ещё пели: чуть раньше мама привезла её из квартиры свою гитару.       В особо удачные дни Раск и сам ощущал себя счастливым ребёнком. Невольно вспоминались такие же беззаботные праздники дома или в походах: родители всегда умели устроить праздник из ничего. Только не всегда им хватало времени.       Теперь времени было сколько угодно. И при этом — так мало, всё меньше и меньше. Время осыпалось, точно песок, и порой Раск, засыпая, слышал, как тикают невидимые часы в стенах.       Останьтесь со мной.       Ближе к Новому году все засели резать снежинки, клеить картонные звёзды и шары, нанизывать гирлянды. Украшений, правда, и без того было так много, что хватило бы на два-три дома побольше, но девочек увлекли мечты о том, как всё засияет в праздник.       Именно в один из таких вечеров Раск внезапно понял, что Лиска уже давным-давно не спрашивала о папе.       Когда-то, в самом начале, она по тридцать раз на день теребила то маму, то Раска: "Когда мы к нему поедем? Когда?" — и всегда старалась передать с мамой подарочек: конфетку, апельсин, бумажную куколку, рисунок. Раск не знал, что делает с этим мама, и не хотел узнавать. Может, боялся услышать, что она просто выкидывает всё где-то в городе.       Мысль, что Лиска могла забыть отца — как Кана забыла его самого — ошеломила его своей ужасной простотой. Девочки красили звёзды золотой краской и, кривляясь, подпевали разудалой песенке из кинофильма, мама склонилась над швейной машинкой, осторожно подкручивая колесо; Раск смотрел на них из своего угла, куда забился с книгой, и всё пытался вспомнить, когда папу упоминали в последний раз. Но голова горела, и мысли плавились, как воск в огне.       А если мама тоже не помнит? Как узнать?       Он так и не смог заговорить об этом.       Морозы ушли в последних числах декабря. Они встретили Новый год так же вчетвером, наготовив вкусностей на семерых; мама впервые позволила Раску пригубить шампанское — как самому взрослому — а младшие чокались бокалами с детской шипучкой. После полуночи мама повела их на поляну рядом с обрывом холма: она и Раск ещё днём втайне протоптали тропинку и накидали на ветки дождика да блестящих гирлянд, чтобы в свете налобных фонариков всё засверкало. Уже были подготовлены фейерверки — так много! — и около получаса небо над поляной взрывалось и вспыхивало, расцвечиваясь яркими огнями, и ветер тащил густые серые облака дыма вниз, в город. Мелкие прыгали и кричали от страха и восторга, а Раск обнимал их за плечи, а мама обнимала их всех.       Город под ними молчал, чёрный, как ночная пустыня. Ни единого огонька.       По пути домой Раск ненадолго остановился и, выключив фонарик, задрал голову. Небо, огромное и глубокое, было припорошено хрупким снегом из звёзд, и всё сияло, и смеялись Лиска и Луна, уходя всё дальше по тропе вперёд; казалось совсем невозможным, что после такой ночи может случиться что-то дурное. Разве так должно быть? Разве для этого они остались здесь, они одни? Они ведь так старались. И, если случаются злые чудеса, то почему не случиться однажды добрым?       К обеду первого января они проснулись в мире, где никогда не было Луны.       Ещё через три дня мама впервые за несколько недель уехала в город, одна. Обещала вернуться через три-четыре часа. Нужно было пополнить запасы бензина: они и так экономили его, как могли, чтобы не выезжать подольше.       Она не вернулась.       К вечеру ещё можно было обманывать себя, что она просто задержалась. Раск так и сказал Лиске: наверное, мама заночевала в квартире. Может быть, машина застряла в снегу.       — Но всё будет хорошо? — тревожно спросила сестра. — Да?       — Да.       Она кусала костяшки пальцев. Но всё-таки, подняв на Раска глаза, кивнула.       Он сделал всё так, как делал всегда. Разжёг огонь в печи, согрел остатки пирога и приготовил чай, помыл посуду после ужина, вытер столы. Заставил хнычущую, ворчливую сестру умыться и почистить зубы. Разве что подниматься в спальню одна Лиска наотрез отказалась: страшно. Тогда он постелил им обоим на полу в гостиной, у печки, устроив целое гнездо из одеял, подушек и спальников.       Как в ту первую ночь после похорон папы. Только тогда их было здесь больше.       Лиска полночи ворочалась, лягалась и бормотала во сне. Лишь перед рассветом затихла, да так, что Раск, дремавший вполглаза, до смерти перепугался, что остался один — но, проснувшись, углядел в неуютной, синеющей утренней мгле лицо мирно спящей сестры.       Осторожно придвинувшись ближе, он смог уснуть.       Он проспал то время, когда пора было снова протопить печь, и проснулся от тревоги и тишины. Дом остывал; крупно дрожа, Раск выбрался из-под спальника и сразу укрыл им Лиску. Она, впрочем, всё равно встрепенулась: он ещё выгребал золу, когда спальник закряхтел, зашевелился, а потом сел, показав наружу лохматую каштановую голову.       — Мама пришла?..       — Пока нет.       Он и сам напряжённо прислушивался: вдруг?.. Но со двора не доносилось ни звука.       Столбик уличного термометра опустился до минус пятнадцати. Днём, когда выглянуло косое низкое солнце, немного поднялся. Лиска всё ждала, как собака: тоскливо торчала у окна, бросалась, чуть что, к дверям, и, как бы Раск ни пытался её отвлечь, сидела как на иголках, навострив уши. Он даже завёл генератор и включил ей мультики, но это и на пять минут не помогло.       К вечеру она разрыдалась.       — Почему?.. Почему она не приходит?..       — Скоро придёт.       "Если что-то случится со мной…"       — Ты вчера… — Лиска всхлипывала, глотая слова. — Ты говорил…       — Мама придёт.       "Если я не вернусь…"       — Ты всё врё… — трудно было разобрать. — Всё вре…       — Лиска…       Она тоненько завыла, уткнувшись в подушку. Он обернулся, попытался погладить её по плечу, но плечо дёрнулось из-под руки; Лиска свернулась рывком, как ёжик, в ворохе спальников и одеял.       — Лис…       — Отвянь!       Раск отвернулся к печке. За подкопчённым окошком пританцовывало соломенно-жёлтое пламя.       Пахло застарелым дымом, мятной пастой и пригоревшим беконом.       Лискино отчаяние странно, горько утешало его: значит, она не забыла. Значит, мама ещё не исчезла. Не перестала быть, как Альва и девчонки, и память о ней не стёрта.       Но это же значило и другое: мама в беде.       Почему она не вернулась? Что могло случиться? Раск хотел бы отмахнуться от страшного, но рациональная часть его уже всё понимала. Может, мамы уже нет в живых. Может, хуже: она погибает прямо сейчас, совсем одна, а они здесь и не знают, как отыскать её. Что произошло — машина подвела? На мосту всегда так скользко. Вдруг мама замерзает где-то недалеко, в лесу, чуть-чуть не добравшись до дома? От этой мысли его охватывала такая боль, что темнело в глазах. Были ли у неё с собой тёплые вещи? Еда? Чем развести огонь?       Конечно, были. Мама выросла в горах, она знает, как выжить в зимнем лесу.       Если она сломала ногу? Руку? Спину? Как они смогут ей помочь?       Если она без сознания?       Он сжимал и разжимал кулаки, с трудом удерживаясь, чтобы не начать грызть ногти.       Как им вообще найти её вдвоём, в большом-большом городе, опустевшем, занесённом снегом?       — Лис… Ну, пожалуйста. Перестань. — Он сглотнул. — Не плачь.       Легче было бы попросить реку не течь. Или снег — не падать.       Когда она была ещё младше и плакала из-за ушибленной коленки, можно было подуть. Но с большим горем — по-детски большим — всегда справлялись родители. И для Лиски, и для него самого. Как они это делали?       — Мы её найдём. — Он погладил её по плечу. — Лис? Слышишь? Пойдём по следам.       Она замерла. Недоверчиво засопела, потёрла ладонью глаза и нос.       — Следам?..       — По следам шин, — пояснил Раск. — Видно же, где она ехала.       А может, нет. Ветер был слабый, но, может, суток ему хватило, чтобы замести дорогу. Лиске хватило и такой надежды.       — Пойдём! — она почти подпрыгнула, рванулась куда-то, но Раск удержал её за плечи.       — Утром, — сказал он. Лиска заскулила, мокрые глаза лихорадочно блестели в полутьме. — Утром!       — Т-т-так долго!.. — сестра уставилась на него с такой мольбой, что он чуть не дрогнул.       — А если…       — Ночью мы сами заблудимся. Понимаешь? — Помедлив, она кивнула. — Нужно собрать вещи. Где твой рюкзак?       У них ушёл час на сборы, не больше. Палатка, коврики, спальники, горелка и газ, тушёнка и сублиматы, тёплая одежда. Раск позволил Лиске взять одну игрушку: она серьёзно кивала, соглашаясь, как важно не брать с собой лишнего, но всё равно чуть не расплакалась, когда пришлось выбирать.       — Мы ещё вернёмся, — пообещал он. — Возьми щенка.       Она взяла щенка, а остальных разложила по кровати и укрыла одеяльцем, чтобы они не мёрзли.       Уже затягивая стропы на своём рюкзаке, Раск вспомнил ещё кое-что; он резко выпрямился, вскинув подбородок. Свисток! Мама всегда учила его: три "с", спички, спасодеяло и свисток — то, что всегда должно быть в кармане, даже если ты отлучился на минутку в кустики по нужде. Заблудишься — стой на месте и свисти, тебя найдут. Лискин свисток уже висел у неё на шее. Свой старый он нашёл в кармане летней ветровки. А мамин? Она взяла его с собой?       — Лис, посиди пять минут, ладно? Я недалеко.       — Что? — она испугалась. — Я с тобой!       Он всё-таки уговорил её подождать дома, включив весь-весь свет, даже гирлянды на батарейках. Когда вышел во двор — дом сиял, как новогодняя игрушка, а Лиска, бледная, точно призрак, жалась носом к стеклу. Видно, что напугана, но всё-таки, когда Раск помахал, она ему улыбнулась.       Он обошёл дом и двор, разглядывая следы на снегу, после чего двинулся в темноту, по тропе, ведущей к обрыву. В свете фонарика то там, то здесь вспыхивали цветные блёстки конфетти и обрывки сорванного ветром дождика. Грохот генератора довольно быстро стал стихать, превратившись в далёкий ровный шум, а потом в один миг смолк совсем, будто лес проглотил его, и Раску вдруг стало страшно.       Он напомнил себе, что не боится темноты. Вернулся немного назад, прислушался, услышал далёкое гудение. Успокоился. Двинулся дальше.       На вытоптанной поляне всё ещё лежала гарь; ему чудился запах пороха. К самому краю опасно было идти, и Раск встал метрах в пяти от обрыва, вглядываясь во тьму. Город внизу едва угадывался — что-то огромное, чёрное, молчаливое и чужое. Провал. Пустота. Где-то там их дом, трамвайчики на главном проспекте, книжная лавка, где брали тетради к началу учебного года, и ларёк, где они с Солнышом покупали сигареты и жвачку, школа и парк, и опустевшие двери клуба… Улицы, которые он учился переходить, держась за папину руку…       Могила, в которой лежит отец.       И мама.       Дрожащими руками Раск вытянул из-под воротника свисток и свистнул. Один раз, второй. Громче.       Замер.       Он не знал, сколько простоял там, пять минут или двадцать, напряжённо вслушиваясь, всё надеясь уловить вдали тихий, тихий звук свистка. Это значило бы, что она там, внизу, живая. Зовёт их.       Но ответа не было. Только шумел лес на ветру, и мёрзло скрипели деревья. И Лиска ждала, совсем одна в пустом доме. Ей страшно, с каждой минутой всё страшнее. Надо возвращаться.       Он посвистел ещё раз.       Возможно, их спасло именно то, что они решили уйти на рассвете.       Раск много раз потом думал об этом.       То, что они легли спать одетыми.       То, что собранные рюкзаки уже стояли у крыльца: без вещей и еды они не протянули бы суток.       То, что у него никак не получалось в ту ночь уснуть. Лиска, вымотанная истерикой, тайком подпоенная ромашковым чаем, спала с самоотверженностью двухмесячного котёнка; сам же Раск едва мог сомкнуть глаза. Раз за разом он проваливался в чуткую, нервную дремоту, где они шли, и шли, и шли сквозь ночную метель, по глубокому снегу, и пару раз во снах он терял руку сестры — и просыпался от паники, чтобы нащупать её руку рядом; и пару раз они встречали мать — то лежащую без сил, почти мёртвую, и он просыпался от горя, чтобы вспомнить, что ещё есть шанс, то живую и здоровую, и он просыпался от радости, чтобы тут же расстроиться, что это лишь сон; но больше всего он просто лежал, глядя сухими невидящими глазами в темноту над собой, и просчитывал, просчитывал, просчитывал варианты. Что им делать, если всё пойдёт наперекосяк. Всё уже шло наперекосяк. Но пока они были в тепле, под защитой знакомых стен, а дальше всё могло стать хуже. Намного хуже.       Так или иначе, он не спал, когда услышал треск. Или, может, сначала был запах гари — чуть сильнее, чем привычно, чуть ярче. Он не знал. Запомнилась только вспышка жути: жгучий до белизны страх, от которого враз встали дыбом волосы. Бежать!       Он дёрнул Лиску за руку раньше, чем понял, что происходит.       — Быстро!       Наверное, когда они выпрыгивали из дома, первый этаж ещё не горел. Наверное, вой и скрежет, и жар, и искры — всё это было после, когда они шнуровали обувь во дворе. Сначала казалось, что огня немного, только где-то под крышей, а через секунду дом занялся сразу весь, как щепка, и кирпичный первый этаж заклокотал, будто жерло вулкана, и лопнуло окно.       В памяти Раска всё скрутилось. Сжалось в один миг: вот рука Лиски в его руке, распахивается дверь, холодный ночной воздух бьёт по щекам, а чудище позади. Оно воет и жрёт, кричит и жжётся, и слепяще-рыжие щупальца его полощет ветер, но оно уже не достанет.       Они от него ускользнули.       — Ух!.. — Лиска смотрела на огонь, округлив глаза и губы.       Даже на таком расстоянии жар опалял щёки. В воздухе крутилась чёрная пыль. Всё ещё приобняв сестру, Раск обернулся, взглянул на небо. Ещё сумерки, до рассвета около часа. И ночь холодна. Хватит ли им запасов? Всё ли он взял?       Поздно переживать об этом.       — Раск?       Лиска, запрокинув голову, смотрела на него, серьёзно и грустно. Ждала. Он вздохнул.       — Пойдём, — сказал он. — Поищем маму.       Она кивнула, доверчиво протянув ему ладонь.       И они пошли — вниз по холму, в город.