Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      — Вот зачем такое вообще снимать?       Когда поползли титры — на чёрном фоне, под медленно стихающий треск огня — все сначала молчали. Только Айка что-то неслышно шептала на ухо заплаканной Пташке, обнимая её и покачивая. Сова заговорила первой.       — Ну… — Омела неопределённо повела плечами. — Согласись, затягивает?       — Ужасно, — мрачно сказала Вилья. — Мерзость.       — Скукота, — ответил Вяжик. — Ни кровищи, ни мозгов по стенкам. Где там ужасы?       Айка запустила в него мармеладкой; он, ухмыляясь, поймал на лету и бросил мармеладку в рот.       — Не надо воспринимать всё так остро, — не слишком решительно возразила Омела. — Это же высказывание. Не документалка, а…       — Ещё бы документалка!..       — Это как музыка! Если воспринимать потоком…       Я наконец набралась смелости обернуться, но Раска в гостиной уже не было. Может, он ушёл ещё до титров, а я не услышала. Ближе к концовке фильм, до этого тихий, вдруг взорвался какофонией звуков: воем, грохотом и прорастающими сквозь всё, как неровное биение сердца, барабанами. Я, кажется, даже зажала уши тогда.       — А за что этой муре приз дали?       — Вроде за операторскую работу…       — За эту трясучку?       Кто-то зажёг в гостиной верхний свет, Вранка снова уткнулась в бумаги. Ёж дрых, распахнув рот во сне; Мрак забрал у него пачку с чипсами и теперь задумчиво хрустел, слушая, как спорят остальные.       Наверное, Раск торопился — ему же надо было разобраться с электричеством. Он ведь только за ключами и пришёл, просто задержался…       — Я чего не понял, а пацан, выходит, умер? Просто сгорел?       — Походу…       — Прям с сеструхой?       Оставив книгу на нижней полке столика, я выскользнула из гостиной.       — Такую малышку на такую роль…       …Почему он задержался?       Пальцы машинально подхватили дождевик с крючка в прихожей; вспомнилась та наивная надежда, что Раск остался в гостиной из-за меня, и я больно прикусила губу. Какой стыд. Как же… Просто мне всё время, как маленькой, хочется от него побольше внимания — вот и готова выдумать, что угодно… Мама всегда говорила: "Стайка у нас та ещё воображуля". Верно, мам, воображуля, да к тому же прилипчивая.       Беззвучно ругая саму себя под нос, я выскользнула в мокрую ночь с веранды. Но всё-таки, почему у него было такое лицо? Что-то задело его в фильме? Я смутно припоминала, как он говорил, что вообще не любит кино. Что же заставило этот фильм досмотреть до конца?       В первом секторе домиков вроде электричество было — над парой крылечек горел дежурный свет. Я замялась, растерянно встав на перекрестье тропинок. Как понять, где сейчас Раск? Территория большая, он может быть где угодно. Где там что выбило? Легко понять, когда много постояльцев, но сейчас почти никого. И дождь. Сложно и скользко бегать по всей турбазе в непогоду.       Подумав, я глубже надвинула капюшон и побрела в сторону кемпинга. Оттуда и до домика Раска не так уж далеко.       Неясная тревога внутри так и не утихала — наоборот, всё сильнее изводила меня своими мелкими, но колючими зубками. Что же было не так?.. Почему я вообще беспокоюсь? Вот если сейчас найду его — он ведь просто вздохнёт: "Говорил же, сиди," — и потащится провожать меня до дома, сдавать на руки Вранке, будто непослушного ребёнка, а я буду и внутренне ликовать, и стыдиться, что так настырна и бестолкова. Стайка, ты просто хвостик. И вся эта тревога — ты уверена, что это не очередной повод просто побежать за ним следом?       Но у него было такое лицо. Будто он вообще был где-то по ту сторону — стоял в комнате, полной мертвецов. Страшное, восковое лицо.       "Оставь".       Я поёжилась, нервно сунула руки в карманы.       Правда так хотел досмотреть? Никогда не подумала бы, что ему нравятся такие фильмы.       На границе кемпинга уютным закатным золотом светилась летняя кухня. Кто-то болтал, звякала ложка о стеклянную посуду, журчала вода. Туристы. Раска среди них не было. Он вообще редко разговаривал с гостями — в основном по делу. С кем угодно разговаривал редко, что уж говорить.       Наверное, и со мной не разговаривал бы, если… Нет. Сердито дёрнув плечами, я зашагала дальше по тропе. А если бы не хотел совсем — так бы и сказал. Хватит. Можно сколько угодно ругать себя за назойливость, но если бы Раска действительно раздражало общение со мной — он нашёл бы способ его избежать.       С ним точно было что-то не так этим вечером.       Его домик оказался тёмен и молчалив: свет не горел ни на крыльце, ни в окне, из трубы не шёл дым. Взбежав по крыльцу, я всё-таки постучала — тихо. Только капли медленно бьют по крыше, по старому рукомойнику, по перилам. И пепельница тут же, на ступеньке, полна окурков и воды. Обычно он её вытряхивает и убирает, прежде чем зайти домой.       Я растерянно обернулась; непроглядной чернотой сверкнула лесная опушка. Ночью она меня всегда пугала, точно в бездну смотришь. И куда теперь? Домой? Или подождать здесь?       Снова постучалась. И вот тут мне бы просто уйти — вниз по ступенькам, вернуться на тропинку — но плечо само толкнуло дверь, привычным движением, за миг до того, как я вспомнила, как часто Раск не запирался, когда был дома. Наверное, если бы я вспомнила, то и не стала бы ломиться, потому что, конечно, всё выглядело так, словно дома его нет. И дверь поддаться не должна была.       Но она открылась. Луч моего фонарика скользнул внутрь.       — Раск? — шёпотом позвала я. — Раск, ты здесь?..       Здесь. Правда, в первый миг, когда фонарик только выхватил из темноты его лицо, кожа у меня покрылась изморозью от страха. То ли оттого, что Раск сидел так неподвижно — прямо на полу, у холодной печки, — то ли оттого, что он мне даже не ответил. То ли оттого, каким пустым, ничего не выражающим было его лицо.       Еще через секунду он раздражённо дёрнулся, отводя глаза от яркого света. Ойкнув, я стащила налобник с головы. Зажала в кулаке, направляя в пол.       — Ты… — Раск поднял на меня взгляд. — Что здесь делаешь?       — Я… — Да что с ним такое? — Я просто…       Я испугалась за тебя. Можно, я побуду рядом, пока не успокоюсь?       Он смотрел на меня так, словно узнавал с трудом. Словно он вообще не здесь — всё ещё в своей комнате с мертвецами, такой же отчуждённый, выцветший, как и полчаса назад.       Я же не ошиблась, мелькнуло у меня в голове. Я была права, что пошла его искать, и не зря тревожилась: Раск не в порядке. Только… а дальше что?       — Я хотела… — пальцы сделались липкими, несмотря на холод. — Слушай, может…       — Уйди.       Я застыла, глядя ему в глаза. Он отвёл их.       — Уйти?..       Раск поморщился. Какое-то выражение на его лице всё же проступило — смесь отвращения, брезгливости и досады.       — Да, — сказал он сухо. — Будь добра.       Молчание.       Я теребила резинку фонарика, ощущая, как всё леденеет в груди. Он хочет побыть один. Он просто попросил — он же имеет право?.. Зачем я вообще навязываюсь? Зачем я вломилась в его дом, когда меня не звали?       Я ему не нужна. И видеть меня он сейчас не хочет. Надо уйти.       С ним что-то не так.       — Нет.       Казалось, он даже не поверил. Нахмурился, повернувшись ко мне.       — Что?       — Нет. — Я мотнула головой. — Я не уйду.       Он угрюмо молчал, пока я стягивала ботинки и вешала на крючок мокрый, капающий дождевик; тяжёлый взгляд давил в спину. Выжимал из меня воздух. Месяц назад я сбежала бы. Да я и сейчас хотела сбежать.       Потом я обернулась и снова встретилась с Раском глазами. Незаметно перевела дыхание, сжала и разжала кулаки, пытаясь унять дурацкую, неудобную дрожь.       — Прости, — сказала одними губами.       И села на пол, поджав ноги, напротив него.       Он отвернулся.       Тишина тянулась какое-то время. Качалась между нами, гипнотизируя, будто маятник. Размеренно, сонно капал дождь.       — Что-то… — начала я и замолкла. Облизнула сухие губы, заставила себя чуть расправить спину и приподнять подбородок — сама не заметила, как всё это время вжимала голову в плечи. — Что… случилось?       Раск тихо выдохнул сквозь зубы, по-прежнему глядя в сторону.       — Стая, — сказал он почти устало. — Какого… чёрта. Просто уйди.       — Прости. Нет.       — Свали отсюда. Это мой дом.       Мне стало совсем трудно дышать. Такое слышать всё-таки было больно.       — Я… не… — Язык еле шевелился. — Там, с ребятами… Я тебя… чем-то обидела? Разозлила?       Он скользнул по мне ничего не выражающим взглядом.       — Сама же говорила, — сказал едко. — Ты — не центр мира.       Я медленно кивнула, чувствуя что-то вроде облегчения. Ледяная тяжесть в груди чуть подтаивала.       Ты злишься не на меня.       Он коротко прикрыл глаза ладонью, будто у него болела голова. Потом уставился вбок, на печку.       Я лихорадочно соображала. Выходит, дело в фильме? Что там… что именно могло так задеть? Покрываясь нервными мурашками, я заставила себя вспоминать сюжет. Противное, мрачное, злое кино — будто снятое по чьему-то кошмару под температурой. И сюжет-то — такая сумятица, набор сценок, образов… Только начало приятное, а потом…       Вряд ли Раска просто напугал ужастик.       "Она забыла или притворяется?" — "Она забыла".       Как призрак…       — Раск?.. — осторожно позвала я. — Это… тот фильм, да? Ужасный фильм.       Он покосился на меня. Без всякого выражения. Ничего не ответил.       — Наверное, — продолжила я, — это не моё дело…       — Не твоё, — бесстрастно согласился Раск.       Я сильнее сжала пальцами собственные рукава. Дыши, Стайка, дыши. Это не на тебя. Не про тебя.       Закрыв глаза, я вспомнила, как он курил, сидя на крыльце, пару дней назад. Улыбался моей болтовне — рассеянно, устало, иронично, но так тепло. Какой чудесный вечер был. Это всё тот же Раск. И этот, и тот — оба настоящие.       Мысль об этом придала мне сил.       Была ни была.       — Там, в фильме… — Я кусала губы. — Там всё было построено… ну, что пропадали люди. И о них… забывали. Как во сне… только ты понимаешь, что это не сон, и не можешь проснуться.       Тишина.       — Я ещё подумала… это похоже. На то, что было… — Я вздохнула. Нет, не так. — На то, что сделала я.       Раск молчал. Я гладила большим пальцем прохладный дощатый пол — рисовала круги, восьмёрки, чтобы руки не так трясло.       — Я… знаю, что ты сновидец. — Я подняла взгляд. — Точнее… я думаю. Правда?       Он хмуро, недобро усмехнулся. Не возразил.       Не сказал "нет".       Правда.       Я ощутила холодок по спине, точно от сквозняка, и ещё сильнее распахнула глаза. Одно дело — предположения, другое… Выходит, правда: эта сила живёт и в Раске. Эта страшная, неуправляемая штука, которая может стирать прошлое, которая просто случается с тобой, расходится от тебя, словно беззвучная взрывная волна, а ты можешь только стоять в центре, растерянный и беспомощный. Он знает, как это.       Он с самого начала, самого-самого начала знал, что это. Знал, что именно случилось со мной.       Молчал. Пока я металась, пока боялась, что сошла с ума, пока пыталась придумать, как жить дальше.       Какое-то время мы смотрели друг на друга. Взгляд его сделался горьким, у губ и бровей пролегли складки.       Помогал мне, когда я осталась совсем одна. Утешал меня, когда я плакала. Взял меня с собой и дал убежище, понимая, что так его тайна однажды будет раскрыта.       Он позволил мне взять те книги.       — Поэтому?.. — спросила я, почему-то почти шёпотом. — То, что в фильме… Это напомнило тебе, да? Кто-то из твоих близких… тоже… исчез? Вот так. Или… тебя забыли? Конечно, кто-то забыл его. Мама? Сестра? Я всё смотрела ему в глаза, ожидая ответа — хоть какого-нибудь — и беспокойство росло, ширилось, щекоча мне горло. Наверное, я сама уже знала ответ, просто признать это было страшно.       Он появился на пороге турбазы в четырнадцать, и за месяцы после этого не нашлось ни соседа, ни учителя, ни дальнего приятеля, который узнал бы его лицо.       — Ты… стёр себя? — голос у меня всё-таки сел от волнения. — Как… как я? Да?       Только ты был совсем один. И прошёл сквозь это — один. А я не была одна.       Раск снова усмехнулся, криво, как-то безжизненно.       — Ты ведь, — хрипло произнёс он, — не отстанешь, верно?       Я покачала головой.       — Нет, — выдавила. Пальцы судорожно сжимали, теребили, растягивали подол футболки.       — Прости. Не отстану.       Раск помолчал, отвернувшись снова. Я скользила взглядом по его профилю: подбородок, крепко сжатые губы, горбатый нос. Глаза — сейчас не видно, но мне нравится их цвет, особенно когда они подсвечены солнцем. Брови, от которых на лбу вечно хмурая складка. Он всё ещё напоминал мне птицу — большую, сильную, хищную птицу. Но повреждённую. В нём с самого начала это было: что-то сломанное, что будто не так срослось, как надо.       — Мне было четырнадцать, — спокойно сказал он, и я вмиг затаила дыхание. — А. Хотя ты знаешь. Вранка говорила.       — Знаю, — подтвердила я тихо. В тот момент я боялась даже кивнуть, чтобы не спугнуть его.       Пахло сыростью и влажным деревом.       — Девушка… на пляже. Её звали Кана. — Раск переплёл и тут же, словно спохватившись, разомкнул, расслабил пальцы. Голос звучал почти равнодушно. — Тоже четырнадцать. Мы… дружили. Ходили в один альпклуб.       Я не сводила с него широко раскрытых глаз.       — Ветка… и Вила. Одноклассницы. Они были первыми. Не могу сказать, что горевал. Я… не очень-то понял тогда, что случилось. — Он помолчал. — Не помню фамилий.       Интересно, что он почувствовал, когда встретил меня там, в парке, в ту дождливую ночь? А потом? В какой момент вообще понял, что мы… похожи?       — Тот друг… Перебирали мы не мотоцикл. Так и… — Осёкся. Прикрыл веки. — Солныш. Его звали Солныш.       …Когда я, наткнувшись на книжку со сказками, пыталась рассказать ему, мямля и запинаясь? Раньше?..       — Сестра… — сказал Раск, всё так же глядя в сторону. Голос по-прежнему ничего не выражал, лицо по-прежнему казалось спокойным, но в груди у меня мутно, беспокойно ныло.       — Про неё… я рассказывал.       — Лиска, — шепнула я.       — Да, — он коротко взглянул на меня, и я вдруг вспомнила, что имя её он мне не говорил. — Ты знаешь.       — Открытка. — Я нервно и виновато улыбнулась. — Прости, мне не стоило…       Он качнул головой, и я не стала продолжать.       — Я… вывел её из пожара. — Ещё одна кривая усмешка. — Там… хватает мелких упущений. Вот я, видишь, жив. Такое…       — Пожара? — я ошалело моргнула. Мне не послышалось? — Погоди…       — Фильм, — просто сказал Раск.       Я сглотнула ком в горле. Сердце трепыхалось, во рту мгновенно пересохло.       — Что — фильм?..       — Мальчик из фильма. — Он наконец посмотрел прямо на меня — внимательно, спокойно, но глаза были совсем тёмными из-за расширенных зрачков. — Я. Хотела знать историю? Ты знаешь.       Я замолчала. Только смотрела ему в глаза, не отрываясь. Фильм? Тот фильм? Как он может быть про кого-то? Кого-то настоящего. Нет, погоди, это же… это просто…       Девушка смеётся, подбирая палку с песка. "Перебирали мы не мотоцикл"… У того мальчика из фильма — у него тоже была маленькая сестра, и… Метель, пустеющий город, снег, снег, огонь упирается в небо…       — Ты не шутишь, — сказала я заворожённо.       — Похоже, что шучу?       — Я думала, это… метафора. Образ.       — Если бы, — горько сказал он.       …Тело в бирюзовом покрывале. Женская рука методично, петля за петлёй, обматывает его шнуром.       Меня замутило.       — Когда ты… Когда говорил, что убил… — Слова вязли во рту. Разваливались. — Ты имел в виду…       — Это, — отозвался Раск. — Да.       — Разве… это убийство?       — А что ещё?       — Ты не хотел.       — Ты думаешь?       Мучительно было даже смотреть на него. Фильм вспоминался в тот момент клочками — какие-то обрывки, крохи, жуткие детали — и я, один за другим, прикладывала эти клочки к знакомому до чёрточек лицу. К живому, сложному, любимому человеку, который, кажется, искренне верил, что всё, что там случилось — его вина.       — Ты… стёрла только себя. И память о брате. — Он снова переплёл пальцы. Снова разжал. — Я… стёр всех. Целый город.       Город, вымаранный с карты. Исчезнувший со всех других карт — кроме той, единственной. Той, что, наверное, была при Раске.       Всё вставало на свои места.       — Я не хотела, — прошептала я.       — Что это меняет?       — Я просто хотела, чтобы было не так больно. Я не хотела, чтобы пострадал… кто-то ещё.       У него вдруг стали такие глаза — будто его ударили; только на секунду, но я вдруг поняла, что он сейчас услышал, и осеклась. Наверное, услышал. "Я не хотела, а ты хотел". Или: "от меня-то никто не пострадал, а ты — монстр". "Я не такая, как ты, между нами ничего общего".       Да нет же, я говорила о другом. Я тоже не хотела. Сквозь нас обоих прошла молния, и расстояние меж нами — два шага в полутьме сарая, и я не вижу разницы. Ты не винишь меня, но себя казнишь за то же? Что за двойные стандарты, Раск? Разница в последствиях? Но ты не хотел. И не знал, и не мог предотвратить. Я же помню, как это: всё равно что пытаться остановить прилив.       Слова такие маленькие. Такие пустые. Так легко развернуть их, как фантики, не той стороной.       Что бы я ни сказала, он истолкует это не в свою пользу.       Я неуклюже — мышцы на ногах затекли — поднялась, чтоб подвесить светящийся фонарик на стеллаж; неровно качнулся и замер свет, и изменились тени. Избегая взгляда Раска, я подошла к нему и села рядом, так же, спиной к стене. Плечом к его плечу.       Обняла его за руку. Прислонилась щекой, закрыв глаза. Он еле заметно дрогнул, но не отпрянул.       Хоть так. Обнять его по-настоящему я всё равно бы не решилась.       — Я не буду считать тебя убийцей, — сказала я тихо. — Повтори это… ещё хоть двести раз.       Он помолчал.       — Ладно, — глухо выдавил наконец.       И мы помолчали оба.       Его плечо было горячим и крепким сквозь рубашку. И пах он… ну, Раском: тепло и чуть пряно, полынью и деревом, и шлейфом его едких сигарет, и немного костром. Ничего общего с тем жутким, неживым запахом, что напугал меня при первой встрече. Но, кажется, он говорил, что работал тогда на химскладе.       Мне отчего-то хотелось просто уткнуться в него носом, прижаться покрепче и так замереть. Самой от этой мысли было и жарко, и стыдно — о чём я только, дурочка, думаю?.. — и в то же время отстраниться не хватало сил.       Нельзя же вечно молчать.       — Расскажи… — я зажмурилась крепче, изнывая и от неловкости, и от этой невозможной, уютной до истомы близости. Надо было давно его обнять. — Что было… потом?       — Потом?       Голос его был где-то выше. И сам он — будто где-то далеко-далеко, хотя физически здесь.       — После… пожара. Когда вы ушли. — Хочу ли я на самом деле слышать?.. — Можешь… рассказать мне?       Но я должна. Даже если не хочу — должна.       Он вздохнул. Шевельнулся; я было решила, что ему неудобно, и с сожалением начала поднимать голову, но тут его пальцы накрыли мои. Сухая, тёплая, большая ладонь. И я застыла снова.       Погладив мои руки, мельком коснувшись щеки, ладонь ушла. Плавно легла на его колено.       — Могу, — ответил Раск. Рассеянно, растерянно. — Могу, конечно.