Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      Я так закоченела, что встала с трудом. Ноги казались деревянными.       — Сколько ты тут просидела? — без особого интереса спросил длинный, глядя, как меня колотит от холода. Я только пожала плечами, а вслух ничего не сказала — у меня зуб на зуб не попадал.       Я и сама не помнила толком. Из памяти всплывали и тут же тонули какие-то обрывки, точно мусор в грязной воде. Мерное вращение большой центрифуги в прачечной, смазанным пятном — бледное испуганное лицо мамы, синяя пижама и ярко-желтый дождевик, скользкая грязь под ногами, брызги воды с деревьев, алое пятно в сумерках исчезает, появляется, исчезает — мерно, как биение пульса… А потом этот, хмурый, заговорил со мной, и я будто откуда-то вернулась.       Как же холодно!       Я едва поспевала за его размашистым шагом, но согреться это не помогло.       — Стой, — буркнул он, когда я свернула было на знакомую тропинку. — Не туда.       Он повел меня другой тропкой, куда более узкой и извилистой, сквозь густые заросли высокого кустарника. Пробираясь в темноте между хлестких мокрых веток, я на один жутковатый миг ощутила себя запертой в подвале: так сильно пахнуло сыростью, гниением и прелой листвой. Страх был почти болезненным, как туго закрученная пружина в груди.       Но еще через пару мгновений мы вышли к заднему фасаду общежития — я сразу узнала его выцветшую, местами облупившуюся зеленую штукатурку — и пружина немного ослабла. Окна светились уютным желтоватым светом, и я вдруг вспомнила, как замерзла и вымоталась. Очень хотелось внутрь.       — Закрыто, — сказал длинный, встав под одним из окон первого этажа — оно было темным. — Подойди, я подсажу.       Он поднял меня вместе с моим рюкзаком, словно я ничего не весила, и помог взобраться на узкий оконный карниз. Неловко стукнувшись локтем о шершавую стену, я изо всех сил уперлась ладонями в холодный металл, пружинящий от каждого движения. Только бы не соскользнуть.       — Удержишься?       Я кивнула.       — Подожди, открою изнутри.       Он ушел.       Когда этот хмурый человек скрылся в рощице, шелестящей в полутора метрах от меня, она стала казаться еще более темной и неуютной. Влажные листья поблескивали, мерно колыхаясь; мне снова почудился исходящий оттуда подвальный, гнилостный запах, и я задышала ртом. Руки начало ломить от холода и напряжения.       Казалось, прошел час, прежде чем за спиной вспыхнул свет, отбросив мою тень в переплетение веток; окно распахнулось, оттуда пахнуло мылом и хлоркой, меня — не очень-то аккуратно — втянули внутрь и поставили на пол. Как чемодан без ручки, вяло подумала я. Свет с непривычки резал глаза; проморгавшись и чуть привыкнув, я увидела блестящий голубой кафель, ряд дверей по одну сторону, ряд писсуаров по другую.       — Все нормально? — хрипловато спросил длинный, с глухим стуком закрывая окно.       Я снова кивнула.       Приоткрытая дверь вдруг распахнулась настежь, кто-то большой и бородатый шагнул внутрь, увидел меня, сказал что-то вроде "тьфу ты" и вышел.       — Это ведь мужской туалет? — уточнила я, продолжая смотреть на дверь.       — В женском я не к месту, — равнодушно сказал длинный. — Пойдем.       В коридоре было темно и тихо. Я помнила это место светлым, шумным, полным музыки, смеха и болтовни — когда я была здесь последний раз, все праздновали то ли день города, то ли окончание семестра, то ли еще что… Кажется, это было вечность назад. В какой-то другой жизни.       Все те же крашеные и уже выцветшие стены, все те же потертые ступени, все тот же запах. Только свет выключили. И снаружи, и у меня внутри будто бы тоже.       В полутьме и молчании мы поднялись на третий этаж, по полутемному коридору прошли мимо полудесятка одинаковых дверей. Наконец длинный остановился.       — Чаруша ты знаешь, — сказал он, открывая дверь. — Остальные уехали на лето, из второй комнаты тоже. Так что нас двое на отсек.       — Ясно, — рассеянно отозвалась я. Одежда на мне чуть-чуть согрелась, и меня отпускала дрожь, но изнутри я ощущала себя лягушкой, закоченевшей в ледяной толще. И мысли текли вяло, как замерзающая вода.       Чаруш. Мы виделись дважды, и он легко узнал меня в прошлый раз. Узнает сейчас? Наверное, если этот вспомнил… А если узнает Чаруш…       Я на пару секунд закрыла глаза.       Может, этот причудливый, странный сон рассеется, и утром… утром все станет как прежде. И можно будет вернуться домой…       — Где это ты так?       Длинный смотрел вниз, на мои кроссовки, покрытые коркой подсохшей грязи, и перепачканные, заскорузлые до колен джинсы.       — Это… — начала я и запнулась.       Это с кладбища. Я была на кладбище. Искала могилу, которой нет, где похоронен мой брат, которого не было, а до этого… Воспоминания вспыхнули разом, точно пламя в сухой траве. Тяжелое сизое небо, склизкая, жирная глинистая почва — я несколько раз упала, поскользнувшись. Запотевшее окно автобуса, по котором стекают капли дождя, и от холода мои собственные слезы кажутся горячими. Приторно-сладкий кофе, обжигающий пальцы, губы, язык и нёбо. Дождь. Темнеющий парк.       Ацлав смеется, запрокинув растрепанную голову, живой и сильный. Ацлав выталкивает меня в темный подъезд, одновременно сдирая наши куртки с вешалки и оглядываясь, где отец, заслоняя меня от него. Ацлав лежит на бледном атласе, с закрытыми глазами, изменившийся, не похожий на себя, за спиной слышны шелест и шепотки, и тошнотворно, мертвенно сладко пахнет вянущими цветами.       Не хочу дышать, не могу вздохнуть, легкие болят от удушья, судорожно колотится сердце; но все еще чувствую этот запах.       — Эй, — доносится издалека, будто из-под толстого одеяла. А потом меня слегка встряхивают за плечи.       Я стою, где стояла, сжавшись, как от сильной боли; но спазм в горле понемногу слабеет, и я медленно начинаю дышать снова. Вдох. Выдох. Еще вдох.       Длинный все еще держит меня за плечи, внимательно рассматривая мое лицо.       — Вернулась? — спросил он. Голос его звучит тихо и ровно, но я неожиданно уловила оттенок сочувствия.       Я в первый раз увидела этого человека так отчетливо и близко. Худое лицо, высокие скулы, тонкий нос с горбинкой, через левую бровь — тонкая полоска старого шрама.       Глаза у него оказались зеленые. Как мох в прохладной тени. Или старый папоротник.       — Все будет нормально, — сказал он, глядя на меня в упор. — Не сразу, потом, но будет. Сейчас тебе надо согреться и поесть. Сосредоточься на этом. Здесь, сейчас. Сможешь?       Я машинально кивнула.       Почему-то стало чуть легче. Даже, наверное, не от его слов, а оттого, что… ну, кому-то не все равно. Не совсем все равно.       — Хорошо, — он отпустил мои плечи. — Тогда первое: у тебя есть во что переодеться?       Помотала головой, все еще не в силах сказать ни слова. Он вздохнул.       — Поищу что-нибудь… Обувь хоть сними.       Пока он копался в ящике грузного шкафа, я мялась на пороге, не решаясь пройти дальше и разглядывая комнату. Крашеный деревянный пол, скучные бежевые стены, две двухъярусные кровати по обе стороны окна — пыльного, с выцветшей полупрозрачной занавеской. Раковина, заваленная немытой посудой, хлипкий столик под пестрой клеенкой, маленький холодильник с грудой книг поверх, замызганная настольная плитка с двумя конфорками. Рядом стояли стулья, и я все-таки села на краешек одного из них. Потрогала чайник на плите — холодный.       И уже знакомый химический запах, как от свежей краски, только слабый совсем.       — Чаруш ушел, да? — ко мне наконец вернулся голос.       — Как видишь, — донеслось из-за дверцы шкафа.       — Но он вернется?       — Куда денется. Еще увидитесь.       В мутном боку чайника отражалось мое лицо — искаженное, глупо раздутое, как в кривом зеркале.       Зеленоглазый вынырнул наружу с охапкой вещей.       — Держи.       — Спасибо, — пробормотала я. — А где…       — Ванная за дверью. Общая на две комнаты.       В ванной была старая пожелтелая плитка на полу — вся в трещинах и сколах — и такая же на стенах. Пританцовывая от холода, обжигающего ноги, я задвинула щеколду и начала стаскивать с себя мокрую одежду. Она как будто слиплась с кожей, не отдерешь.       С джинсов ошметками посыпалась присохшая грязь.       Не вспоминай. Сосредоточься на том, что происходит сейчас.       Душевая кабинка наполнилась теплом и паром, стоило только включить воду; в первые мгновения мне казалось, что это моя холодная кожа шипит, испаряясь, от прикосновения горячих капель, и жар вливается сразу внутрь. Несколько минут я просто стояла неподвижно под душем, греясь, как ящерица на солнце.       От тепла обожженная кожа на руках снова заныла, но уже не так болезненно, терпимо.       Среди вещей нашлось полотенце. Одежда явно была поношенной, драной даже, очень мятой, но чистой, и, одеваясь, я испытывала почти мучительную благодарность. И все силилась вспомнить имя — как же обращался к нему Чаруш? — но усталая память подбрасывала мне вместо этого то собачьи клички, то какие-то случайные слова.       Надо спросить Чаруша, как тот вернется — только незаметно, чтобы зеленоглазый не услышал.