Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      Раск молчал, как воды набрал в рот. Я только спросила — еще там, в общежитии, на лестнице — надо ли мне снова лезть через окно, и он буркнул, что можно мимо вахты, никто не заметит. И правда, вахтерша смотрела телевизор и не обратила на меня никакого внимания.       И все. Ни слова.       Вот тебе и "надо поговорить".       Тени уже начали удлиняться, но солнце еще яркое и горячее, и его рыжеватый свет искрит в листве, играющей на ветру; гудят и гомонят перегретые улицы, пахнет женскими духами, выхлопными газами, вареной кукурузой. Прошли по разгоряченному проспекту, полному суеты, спешащих прохожих и гула машин, мимо супермаркета, веселым женским голосом напевающего о скидках, мимо кафе, из распахнутых дверей которого лился аромат кофе и шоколада. Перешли дорогу, прошли сквозь парк: там что-то праздновали, ряженые аниматоры водили хоровод с ряжеными детьми, другие дети носились вокруг, и сквозь громкую музыку пробивался чей-то то ли плач, то ли визг. Сахарная вата, карусель, малышня на самокатах, подростки на скейтбордах…       Я болезненно щурилась, чувствуя себя оглохшей. После целого дня в пыльной тишине общежития — слишком много всего.       Наискосок сквозь грохочущий парк, в тенистую боковую аллею, мимо лавочника с остывшей кукурузой и лимонадом, мимо крохотной закусочной, мимо киоска с мороженым. Мимо фонтанов и голубей, через дорогу, через трамвайные пути, мимо кинотеатра, у дверей которого возбужденно чирикают стайки школьников — наверное, ждут начала сеанса…       Раск шел быстро, и я все время отставала, догоняла его трусцой, отставала снова. Со стороны, должно быть, точь-в-точь мелкая дворняжка, которая, свесив язык, пытается догнать длиннолапую борзую… Минут через десять в таком темпе я совсем запыхалась. Еще через пару минут — от бессилия начала злиться. Куда он так бежит? Зачем?       И я ему зачем?       — Ты хотел поговорить, — выдохнула я, когда мы остановились перед очередным светофором. В боку кололо, перед глазами плясали цветные пятна. Раск хмуро глянул на меня — смерил взглядом с ног до головы, и я словно увидела себя его глазами: мелкая, нескладная, с красным лицом, задыхающаяся…       Мне захотелось провалиться под землю. Какое жалкое зрелище.       — Потом, — бросил он.       И снова устремился вперед, едва светофор мигнул красным, даже желтого ждать не стал. Я чуть не взвыла от обиды — ну сколько можно! — и помчалась догонять.       Впрочем, через несколько кварталов я вдруг поняла, что снова могу дышать, не хватая ртом воздух, и перебежки трусцой уже не нужны. То ли второе дыхание открылось, то ли мы все-таки пошли медленнее.       Тогда я предприняла вторую попытку.       — Куда мы идем?       Раск не ответил. Не уверена даже, что слышал.       Прошли мимо маленького молодежного театра — все хотела в нем побывать, да так и не собралась за год. Мимо пиццерии — туда мы как-то заходили с Юнкой, было вкусно, но ужасно дорого. Мимо крохотного зеленого сквера, похожего на нарядный зеленый кармашек, по ошибке пришитый к серой ткани улицы. Там было несколько уютных на вид скамеек, и, пробегая мимо после подготовительных курсов, я столько раз воображала, как сижу там: взрослая, серьезная, деловая, со стаканчиком кофе в руке, пишу что-то очень важное в ежедневнике…       Я прикусила губу. Дурацкие детские мечты об успешности…       — Еще долго идти? — спросила, пытаясь отвлечься.       Снова тишина.       Его молчание царапало сильнее, чем неприятные ответы. Как будто он меня игнорирует. Как будто я что-то сделала не так. Я попыталась сообразить, что могла сделать не так, и тут же ощутила, как внутри горсткой разбуженных пчел шевельнулась тревога. Болезненно, нервно.       Я ничего не сделала "так". С чего бы ему относиться ко мне хорошо?       Солнце, опускаясь все ниже, поджигало витрины, окна, стекла машин. Они горели расплавленным золотом — вся правая сторона улицы.       Я покосилась на Раска украдкой. Хмурый, отстраненный, руки в карманах. Ни разу еще не видела его другим. Но, наверное, он бывает другим? С другими людьми, не со мной, конечно… У него же есть друзья? Должны быть? Близкие?       Трудно представить, что у него есть друзья.       Странный человек. Не странный даже, а… неясный. Нечитаемый, как смазанные пальцем чернила. Днем я осторожно попыталась расспросить о нем Чаруша, но тот замялся, отшутился и сменил тему. Только и сказал, что "неплохой, но не компанейский, это точно". И все.       Но это я как-то и сама уже поняла, без Чаруша.       Раск снова перешел дорогу, свернув с оживленной улицы в петли зеленых малоэтажных переулков, не очень хорошо мне знакомых. Дорога чуть заметно пошла вниз, и я теперь любовалась не витринами и окнами, а небом: закат расцветал, растекался среди облаков, как яркая акварель по мокрой бумаге.       Наверное, вдруг подумала я, мне стоило бы бояться. Раньше я точно боялась бы, до чертиков, до дрожи в коленках. Едва знакомый человек, угрюмый и замкнутый, едва знакомые улицы, и скоро сумерки. Я и не бывала-то здесь, потому что весь год трусила, как маленькая, в новом большом городе, опасалась заблудиться, выбирала улицы, где больше людей, фонарей, света, ходила по одним и тем же маршрутам. Или ездила на автобусе.       А здесь, оказывается, столько зелени. И куда тише, чем в парке.       — Закат чудесный, — сказала я. — Правда?       — Что?..       Я повторила:       — Закат. — И кивнула вверх. — Облака.       Он едва мазнул по небу взглядом — точно оно его раздражало. Промолчал. В моем животе снова шевельнулись пчелы.       Ясно. Не любитель красот.       Лучше бы и дальше помалкивала.       Я все еще не могла отвести глаз от облаков, когда мы свернули в очередной переулок. И еще. И еще. Почти не смотрела по сторонам.       А потом вдруг увидела знакомый перекресток и знакомый таксофон. Сразу дернуло воспоминанием: дождь, стекающий по грязному, но прохладному стеклу, ноющие руки… Гудки.       "Я не знаю никакого Ацлава".       — Куда мы идем? — спросила я резче, чем хотела.       Он не ответил сразу, и я резко остановилась, глядя ему в спину. От дурного предчувствия замутило.       Вниз по лестнице, через двор наискосок, чувствуя ее взгляд на затылке… Она совсем рядом. Придуманная. Настоящая. Придуманная мной.       Раск обернулся.       — К твоему дому, — сказал он. Так же равнодушно, как сегодня утром предлагал кофе. — Пойдем. Почти пришли.       — Что? Зачем? — мой голос, наоборот, резко осип, почти до шепота. — Погоди… Откуда ты знаешь, где я живу? Жила?..       Помолчал. Только чуть склонил голову набок, глядя на меня — все тем же тяжелым, ничего не выражающим взглядом, под которым я чувствовала себя насекомым. В этот раз, пожалуй, мухой: крылышки уже оторвали, вот-вот примутся за лапки…       — Прочел в твоем паспорте, — наконец ответил он. Спокойно, но я задохнулась, точно от удара.       — Что?..       Он наблюдал, как я машинально, в слепом приступе паники ощупываю карманы, и его взгляд болезненно вытравливал воздух из моих легких. Вот тебе и доверие, вот тебе и…       Руки мелко дрожали.       — В рюкзаке, — подсказал Раск. — Там же, где лежал.       Я стряхнула с плеча рюкзак. Паспорт нашелся почти сразу – в кармане основного отделения, аккуратно упакованный в непромокаемый пакет.       Как и было. Чуть аккуратнее, чем было – но я ни за что не заметила бы.       Я подняла глаза.       — Я не был уверен, — сказал Раск, глядя на меня чуть прищурившись, словно оценивая. – Люди не всегда живут по адресу регистрации. Но ты жила.       Он даже не спрашивал, просто утверждал. Наверное, и так понял — по моей реакции. Прочел, как открытую книгу. Как паспорт, копаясь в моих пожитках ночью, будто воришка… До чего унизительно…       Мне казалось, что у меня онемело лицо. Стало непослушным, неудобным, словно чужим.       Там ведь, в рюкзаке, еще были блокноты с рисунками… И в тетрадях, спрятавшись между конспектами, какие-то потоки личного, непричесанного, написанного в перерывах… Нелепая, глупенькая влюбленность в препода с подготовительного курса, тоска по дому, который мы с мамой бросили второпях прошлым летом, попытки писать стихи — какие-то детские переживания из прошлой, нет, позапрошлой жизни… Несколько сырых, тяжелых сгустков боли — уже из прошлой. Ничего из этого не было предназначено для чужих глаз.       Я сглотнула, чувствуя, как тошнотворно, медленным винтом кружится голова.       Он и это все прочел? Или нет? Прочел?..       — И как, — спросила я медленно, — понравилось… шарить в чужих вещах? Конспекты… полистал, просветился? Могу еще карманы вывернуть… хотя, наверное, ты и их проверил?       Он не ответил, молчал, глядя на меня. Я некоторое время упрямо, через силу смотрела ему в глаза, пытаясь отыскать… что-нибудь. Смущение. Вызов. Насмешку. Хотя бы раздражение или гнев. Хоть что-то эмоциональное, что-то живое.       Но ничего там не было. Только я сама с каждой секундой ощущала себя все более жалкой и беспомощной, словно мышь, прижатая к земле ботинком. Все равно что у робота человеческие эмоции искать…       В конце концов я отвернулась. Уткнулась взглядом в будку таксофона — там, на перекрестке…       Дождевая вода змейками бежит по стеклу, вода смывает пыль, стучит, шелестит, поет… Запах пластика, дождя, чьих-то полувыветрившихся духов — пыльный, тяжелый, чуть сладковатый, как аромат вянущих цветов… Меня затошнило даже не от запаха — воспоминания о запахе.       — И не надо было вести меня домой, — пробормотала я. — Можно было сказать, сама ушла бы, у меня ноги есть… Я навязываться не собиралась…       "У вас можно переночевать?" — тут же напомнил гаденький голосок изнутри, и у меня словно жаркая волна прокатилась под кожей. Не собиралась навязываться, как же…       Еще через секунду я разозлилась. Зато, смотрите-ка, домой повел, точно потерявшуюся деточку, ответственный какой! Еще, поди, маме выговор хочет сделать: следите за дочкой лучше, шляется по ночам! Беззащитным студентам лапшу по ушам развешивает, объедает, нервы треплет, примите меры, пожалуйста… Я вдруг представила лицо мамы, когда незнакомый длинный, мрачный хмырь толкнет ей навстречу меня со словами "дочь свою заберите" — и чуть не прыснула со смеху. Да это истерика уже, что ж такое…       Раск стоял рядом, все такой же молчаливый и неприятный. А потом я услышала его голос.       — Знаешь, я и правда помню твоего брата. Его… сложно было не заметить.