Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      Обычный спальный район, двор многоэтажки. Ярко раскрашенная детская площадка, чахлые, пыльные кустарники в палисадниках. В некоторых окнах уже горит свет, совсем тусклый в закатном свете.       — Здесь, — говорит девчонка. — Третий подъезд, четвертый этаж, вон те два окна слева…       Все еще косится на меня настороженно. Неудивительно. Должно быть, мерзко чувствовала себя, когда я сказал, что открывал ее рюкзак.       Я не должен заботиться о ее чувствах. Не обязан. Она чужая. Заботишься о ком-то — неизбежно привязываешься, точно невидимой нитью. А мелкая все равно уйдет завтра, самое позднее послезавтра утром, и моей проблемой быть перестанет.       Но она такая же, как я. Вот что останется проблемой.       Слишком мало времени, чтобы понять, что мне с того. Что мне нужно от нее узнать? В чем разобраться? Чем мне может помочь девчонка, которая сама-то от стресса ничего не соображает?       — Там кто-то есть, — тоскливо говорит Стайка, глядя на окна многоэтажки. — Свет в кухне…       Я смотрю на нее.       Она сказала, что тоже была там, в той пестрой поющей толпе, год назад. Сидела среди живых, в самом эпицентре жизни — рядом со своим братом. Он тогда собрал вокруг себя половину студенческого городка, просто был как чертово солнце, к которому тянулись все вокруг, чтобы погреться в его лучах. Не то чтобы он даже играл лучше всех или лучше всех пел — он просто был… заметнее. Ярче. Теплее.       Как солнце.       Я в тот вечер стоял на веранде до сумерек и курил сигарету за сигаретой, чувствуя себя еще более черным и гнилым изнутри, чем обычно. Видимо, на контрасте. Все в той толпе были слишком счастливые, слишком беззаботные, слишком… другие. Отделенные от меня невидимой стеной.       Так самозабвенно упивался саможалостью, что даже в голову не пришло, как легко жизнь идет под откос. Любая жизнь, в любой момент.       Ты не исключительный.       Стайка вдруг резко, шумно хватает ртом воздух. Едва касается моего запястья, чуть царапнув ногтями, и тут же отдергивает руку, словно коснувшись ужа.       — Она, — говорит до дрожи натянутым голосом. — Та, настоящая… Придуманная…       Боится. Даже как будто собирается отступить на шаг, но вместо этого, меденно выдохнув, выпрямляется и расправляет плечи.       С той стороны двора, пересекая детскую площадку с каруселями, спешит другая девчонка — явно в нашу сторону. Лимонно-желтая футболка, яркая, как вспышка света, серые мешковатые брюки. Следом, на коротком поводке, вяло упираясь, тащится приземистая собачка.       Стайка бросает на меня короткий взгляд.       — Может, уйдем?.. — произносит одними губами.       — Ты про нее говорила вчера вечером? Что она… — медлю, подбирая слова, — заняла твое место?       Кивает.       — Эй! — кричит девчонка, в очередной раз замешкавшись из-за упершейся собаки. — Ты!.. Стой!       Стайка все-таки пятится, но натыкается спиной на мою ладонь. Снова смотрит на меня снизу вверх, беспомощно, растерянно.       — Она тебе ничего не сделает, — говорю я. — Не бойся.       Глаза у мелкой от испуга черные и блестящие, как вода в торфяной топи. Кивает, и я убираю руку.       Лимонная футболка наконец добегает до нас, совсем запыхавшись, и первым делом опускает свою собаку на землю — последние метров двадцать она ее несла. Выпрямляется. Делает шаг к Стайке, встает, развернув плечи и выпятив подбородок — в точности как Стайка, когда храбрится.       Сверлят друг друга глазами, как два одиноких стрелка в старом вестерне. Угрозы в любой из них — что в котенке, который скачет на кого-нибудь бочком, надувшись и распушив хвост.       — В этот раз пришла с телохранителем? — спрашивает вторая. — Одна забоялась?       Она старается демонстративно смотреть только на мелкую, в упор, но ее опасливый взгляд то и дело прыгает в сторону, сталкивается с моим и отскакивает. Точно мячик от стены. Пинг-понг.       — А что? — огрызается Стайка. — Ты тоже с охраной.       Кивает на собачонку — та неуверенно машет хвостом, принюхиваясь к воздуху.       Вторая девчонка раздосадованно закусывает губу, некоторое время молчит, посапывая, как мопс.       — Ты вчера сильно маму напугала, — вторая попытка поговорить. — Как ты к нам вошла? Зачем?       Стайка молчит. Я не вижу ее лица. Лимонная футболка ждет.       — Шпилькой взломала, — наконец отвечает мелкая — отрывисто, едко. — Всегда ношу с собой. Сама-то как думаешь?       — Я не закрыла дверь?       Молчит.       — Зачем заходить в чужую квартиру? — длинная пауза. — Что искала? У нас нечего красть.       Стайка качает головой и тихо смеется. Нервно, горько.       Собачонка тянется, пытаясь обнюхать ее ноги; вторая резко дергает поводок. Я на миг ощущаю удушье, словно поводок на моей шее. Тебя бы так дернули.       — Собака-то причем? — говорю негромко.       — Что? — футболка наконец перестает играть в пинг-понг взглядами и смотрит на меня открыто. — А ты тут кто вообще? Дружок-медвежатник? Пришел защищать воровку?       — Да иди ты! — вдруг взвивается Стайка. — Я не воровка!       Вторая смотрит на нее, вытаращив глаза.       — Я "иди"? — спрашивает она ошарашенно. — Я?!       — И мать твоя тоже! И собака! — мелкая всхлипывает. — И братец твой!       Я беру ее за правое плечо; дергается, пытаясь скинуть мою руку. Я сжимаю пальцы крепче.       — Пойдем, — говорю. Но она не двигается с места, а мне не хочется тащить ее силой.       Лимонная футболка тем временем буравит нас взглядом, краснея, как раскаленная железка. Вот-вот то ли вспыхнет, то ли оплавится.       — Ты… Ты… Если ты еще раз… — начинает она и осекается, чтобы начать снова. — Если еще раз напугаешь маму…       — Что? — спрашивает мелкая горько. — Натравишь на меня свою собачку?       Вторая дергается, словно ее ударили, и вскидывает лицо.       — Мы тебя выследим! У меня дядька в полиции работает!       — Да нужны вы мне! — говорит Стайка, и я отчетливо слышу, как голос ее дрожит. — Я квартиру перепутала!       — Чегооо? — тянет футболка, и вопрос звучит как плевок. — Перепутала?! Ты что, совсем больная?       Я все-таки встряхиваю мелкую за плечо.       — Пойдем, — говорю настойчивее. — Хватит.       Она вдруг бьет меня по руке, и тут же, скрючив пальцы, с силой проводит ногтями, обдирая кожу. И смотрит с такой яростью, что, не будь она такой блохой, могла бы и напугать. Глаза — черные щели, лицо в еще светлых сумерках выглядит бледным до синевы.       У крысенка есть зубы, надо же.       — Ничего не сделает, да? — шипит. — Ничего?       Я, больше не церемонясь, хватаю ее за рюкзак и ворот, как за шкирку, и рывком разворачиваю. Но напоследок взбешенная мелочь все равно умудряется, извернувшись так, что трещит ткань, оскалиться на вторую:       — Дура!       Я тяну ее за собой, точно одуревшего, обиженного, рычащего щенка. Лимонная футболка кричит в спину:       — Сама дура! И других за дур не держи! Перепутала она! Попробуй только вернуться, дядька тебе…       Наверное, весь двор прилип к окнам и наблюдает. Бесплатный спектакль, отлично, даже от ужина далеко отходить не надо. Какая-то часть меня словно бы наблюдает тоже: шагает рядом и неодобрительно косится на то, как какая-то оглобля со злобной рожей почти волоком тащит мелкую, тощую девку.       Кажется, что все внутри оледенело.       Когда мы подходим к дороге, мелкая уже не рвется и не сопротивляется, только свирепо, отчаянно сопит. За перекрестком наконец подает голос:       — Отпусти, — просит почти примирительно. — Больно.       Разжимая пальцы, я запоздало понимаю, что, когда сгреб ее за шкирку, случайно ухватил прядь волос. Мелкая стоит, растирая плечо, встрепанная и помятая; смотрю на нее, и извинения застревают в горле. Пустые слова. Все пустое.       Над головой, пару раз мигнув с тихим стеклянным звоном, вспыхивает тусклый уличный фонарь. Мимо медленно проходит пара с коляской: мужчина что-то шепотом рассказывает женщине, в коляске в ворохе бело-розовых тряпок безмятежно спит ребенок. Я делаю шаг в сторону, ближе к Стайке, уступая им дорогу. Подумав, лезу в карман за сигаретой. Предпоследняя, надо купить еще…       Во рту вкус пережженного кофе и глинистой пыли. Но сигареты забивают даже это.       — Ну как, доволен? — спрашивает мелкая тихо, но ядовито. — Все увидел, что хотел?       — Пока не знаю, — отвечаю я.       — Она назвала меня воровкой! Меня! Как она…       — У тебя истерика.       Она было ощетинивается, щурит глаза, открывает рот — а потом резко выдыхает. Прижимает ладони к вискам, зажмурившись, сгорбившись, злая и жалкая одновременно. Дышит через раз.       — Да… — говорит, чуть успокоившись. — Пройдет.       Пройдет так пройдет.       Я курю, разглядывая синюю неоновую надпись "открыто" на витрине маленького супермаркета напротив. Жду. Посматриваю искоса на Стайку: та все еще сжимает виски, но дыхание уже выровнялось.       — Значит, — говорю я, — ты считаешь, что та, с собачкой — плод твоего воображения? Она мычит, пряча в ладонях уже лицо.       — Ох… я знаю, как это выглядит…       — Давай договоримся, — вздыхаю я. — Я не считаю тебя ни сумасшедшей, ни лгуньей.       Потому что ты — не настолько хорошая актриса, а я не настолько важное лицо, чтобы ты вторые сутки играла для меня такой причудливый спектакль. И если ты сумасшедшая, то я подавно.       Этого, конечно, я ей не говорю.       Стайка все равно таращится на меня с изумлением.       — Ладно, — лепечет, — договоримся.       — Вот и хорошо. Теперь расскажи мне еще раз, что случилось вчера. Сможешь? — Я смотрю на нее. — Без лишних подробностей и без слез?       Закрывает глаза, словно прислушиваясь к себе или собираясь с духом. Потом медленно кивает.       Она продолжает держать глаза закрытыми, пока рассказывает, и я спокойно разглядываю ее лицо из-под полуприкрытых век. Темные круги, впалые щеки, искусанные губы. Ее брат был похож на солнце, а она сама — только на тень, и то бледную, выморочную. Тень среди теней. Трудно представить, что внутри нее может жить какая-то магия.       Но я не чувствую никакой магии и в себе. Никогда не чувствовал.       Когда Стайка заканчивает, мы некоторое время молчим оба.       — А что ты думаешь? — вдруг спрашивает она. — Если я не сумасшедшая и не лгу… что это?       Я неопределенно пожимаю плечами.       — Не знаю, — говорю. — Сложно сказать.       Знаю. Сложно произнести вслух.       — Это все как сон, — жалуется она. — Как дурацкий кошмар, когда бежишь к знакомой двери, нажимаешь звонок и вдруг понимаешь, что это не твоя квартира… И бегаешь, ищешь, и не можешь ни найти, ни проснуться…       Я молчу, стараясь дышать ровно; по коже бегут ледяные мурашки.       Знаю.       — Все, что я помню, неправильно, — говорит Стайка. — Словно это я… не настоящая.       Знаю.       — И все же так странно, — добавляет она задумчиво, — что ты при этом… остался прежним. Как будто Чаруша затронуло, а тебя — нет. Почему?       Теперь мне хочется закрыть глаза. Вместо этого я лезу в карман за последней сигаретой, не сводя остекленевшего взгляда с синего неонового "открыто". Держусь за него, как за дружескую руку.       Наверное, было бы разумно рассказать ей. Хотя бы что-то, хотя бы часть… Вот он, человек, который мог бы понять, каково это — все, что ты помнишь, неправильно. Человек, который сам ждет кого-то, кто поймет. Только брось ей эту кость — девчонка сейчас поверит всему, что я расскажу.       Но именно в этот момент я понимаю, что не могу. Эта часть меня закрыта. Это принадлежит только мне. Моя память, моя ноша, моя вина. Мои потери. Я уже не уверен, что хочу рассказывать вообще: кому-нибудь, когда-нибудь. Кажется, приоткрыть эту дверь — все равно что вслепую нырнуть под лед, и я не думаю, что выплыву, если меня понесет течением.       Я не могу. Просто не могу.       И лгать о прошлом не могу тоже. Как будто это предаст их память. Исказит воспоминания.       Как будто это имеет значения для кого-то, кроме меня.       Нет.       Несколько раз моргает и наконец гаснет неоновая надпись. Перевожу взгляд на мелочь — она внимательно смотрит на меня, терпеливо ожидая ответа. Чахлая тень, несуществующая девчонка в блёклом свете фонаря, но на какое-то странное мгновение мне чудится, что она светится, будто луна.       — Скорее всего, — говорю я, — есть и другие. Кто-то еще, кто тебя вспомнит. Надо поискать.       Ложь, чтобы протянуть время. Но Стайка верит.