Песни из трещин. Часть 1: Плетения

      Женский туалет на первом этаже оказался точной копией мужского, только без писсуаров. Я дернула за ручку, и рассохшееся деревянное окно распахнулось с таким скрежетом, что у меня перехватило дыхание от волнения; несколько долгих секунд я стояла, замерев, прислушиваясь, не идет ли кто. Нет. Только слабый ветер доносит шум с проспекта.       Вскарабкалась на подоконник. Сглотнула, глянув вниз: вроде и не высоко, но… Путаясь в лямках, стянула со спины рюкзак, и он шлепнулся на вытоптанную траву под окном, как перезрелый фрукт. Я медленно поползла следом, бочком, вцепившись в оконную раму дрожащими от напряжения пальцами.       — Ну я же тебе рассказывала… — вдруг ясно проговорил женский голос в коридоре. Совсем близко, прямо за дверью.       Сорвавшись, я едва не вывихнула лодыжку.       Сдалась мне эта конспирация. Надо было просто попробовать пробежать мимо вахты. Но одно дело идти туда, прячась за Раском, другое… И, если подумать, что случилось бы, пойди я одна? Торопливо хромая в сторону автобусной остановки, я вдруг живо представила, как пожилая вахтерша скручивает меня в прыжке, связывает руки и толкает в подсобку — точно в фильме про полицейских. И кляп в рот не забыть, так еще реалистичнее…       Когда пришел автобус, в моей голове уже разворачивалось остросюжетное кино, в котором я сбегала из здания суда с помощью булавки, карманного зеркальца и — гулять так гулять, все равно воображение разыгралось — пары прирученных в ожидании суда голубей. Опомнилась, когда надо мной нависла кондукторша, худая и с таким усталым, измученным лицом, что мне стало неловко за свою улыбку до ушей.       — Помельче нет? — недовольно спросила она, когда я протянула мятую двадцатку. Я виновато мотнула головой, невольно вжимаясь в спинку сиденья. — Лааадно, жди тогда…       Купюра исчезла в поясной сумке; не пояснив, чего ждать, кондукторша пошла дальше. Я молча уставилась в окно. Интересно, она собирается отдавать мне сдачу?       Вот будет смешно, если нет.       Деньги я вчера стянула у Раска из кармана куртки, пока он был в душе. Тогда мне это показалось неплохой идеей: вроде как расквиталась за то, что он копался в моих вещах. Чувствовала себя эдакой героиней-мстительницей, восстанавливающей справедливость. Зато утром, когда Раск начал собираться на работу, меня вдруг прошибло холодным потом: что, если он обнаружит пропажу сейчас? Что мне тогда делать — врать ему в глаза? Единственному, кто мне помог… И те полчаса, пока он не ушел, я дрожала от страха и горячего стыда, накрывшись одеялом с головой.       Рыська вчера обозвала меня воровкой, и я почему-то так разозлилась, что чуть в драку не полезла. А потом, через пару часов, подумала: вот покажу вам всем воровку! И начала с двадцатки. Отомстила так отомстила — особенно Рыське.       Впрочем, для нее я готовила преступление покрупнее.       Автобус остановился, пропуская людей сквозь открытые двери: болтающие о теплицах и огурцах старушки в соломенных шляпах, обе с охапками пышных розовых цветов; хмурая девочка с сумкой на колесиках, усталая женщина с хнычущим мальчишкой лет трех, прихрамывающий мужчина с тростью. Мимо протиснулась кондукторша, даже не взглянув в мою сторону. Сквозь пыльное стекло неприятно припекало солнце, и я уже ощущала себя потной и перегревшейся, хотя день для меня едва начался.       Закрыв глаза, я сунула руку в карман джинсов. Нащупала связку ключей. Прикосновение гладкого металла почему-то успокаивало.       Вчера перед сном, ломая голову, как осуществить свой план, я вдруг сообразила, что Рыська для меня чуть больше, чем незнакомка. Тогда, в прачечной, я видела что-то — и никак не могу отделаться от ощущения, что это принадлежало ей. Чья-то жизнь, увиденная за пятнадцать минут, словно сон, те лепестки отцветающей яблони, закрученные вихрем… Это может быть просто игрой воображения, моей собственной выдумкой или обычным сном — но что, если нет? Что, если…       "Я не считаю тебя ни сумасшедшей, ни лгуньей", сказал вчера Раск. Мне бы его уверенность.       — Эй, — грубовато позвала меня кондукторша. — Сдачу забери. Повезло тебе, разменяли.       "А если бы не повезло?" — хотела спросить я, но вместо этого выдавила едва слышное "спасибо", когда она ссыпала мне в ладони целую горсть монеток. И по карманам столько не разложишь — буду бренчать на бегу, как корова колокольчиками.       Бегать, скорее всего, сегодня придется, даже если все пойдет… по плану. Зыбкому, ненадежному, но единственному.       Сложив мелочь в косметичку на самое дно рюкзака, я придавила ее свернутой курткой, чтобы не звенело. Чихнул, замедляясь, автобус; выходить через остановку. Совсем немного.       Я снова зажмурилась.       Рыська выходит гулять с собакой в семь — тут я все равно не успела бы, Раск был еще в общежитии. Не позднее восьми она возвращается, обычно раньше. Спит еще пару часов, потом долго, обстоятельно завтракает, пьет чай, читает книжку. Ей хорошо, она наслаждается покоем и одиночеством: мама на работе, а младшего брата на летних каникулах и не загонишь домой, он убегает, едва позавтракав, и возвращается на закате, счастливый, потный и чумазый… После полудня Рыська уходит снова — обычно на несколько часов, вместе с кем-нибудь из подружек, и они скорее выгуливают самих себя, чем Нюхлю: та под конец прогулки едва ковыляет на своих коротких лапках, свесив розовый язык почти до асфальта.       Вот это время мне как раз подойдет. Мне и нескольких часов не нужно — достаточно получаса.       Проблема только в одном: все это только догадки. Ощущения, которые я по крупинкам выудила из того странного яркого сна. Ничего надежного, ничего прочного. Но что у меня вообще осталось, кроме догадок и ощущений?       Автобус качнулся, медленно поворачивая на перекрестке.       Судорожно вздохнув, я вытащила из кармана ключи и сжала их в потных дрожащих пальцах. Не потерять бы их…       Два — от входной двери: вряд ли мама уже сменила замок. Они впустят меня в квартиру, когда все уйдут.       Третий, маленький — от двери-решетки, ведущей на чердак и на крышу. Он поможет мне сделать все незаметно.       Там, в прошлой жизни, этот ключик как-то добыл Ацлав в конце лета, едва мы с мамой переехали в новую квартиру, и однажды, когда мама работала в ночь, позвал меня гулять. Тогда стояла ужасная жара, липкая и душная, город днем напоминал огромную раскаленную духовку, но с темнотой приходила блаженная прохлада, так что я не удивилась прогулке — зато удивилась, когда брат, выйдя из квартиры, пошел не вниз, а вверх.       Потом, перед возвращением в общагу на семестр, он отдал ключ мне. Сказал: ходи, когда захочешь, это теперь твой дом, твоя крыша, твой город. А я нацепила ключ на связку и больше ни разу им не воспользовалась. Боялась, что попадусь кому-нибудь на глаза, и… не знаю, что случится. Отберут ключ? Доложат Ацлаву? Маме? Мне будет стыдно? Сейчас все эти страхи кажутся такой нелепицей. Просто трусила хоть в чем-то выйти за рамки привычного, нарушить какие-нибудь неписанные правила, сделать шаг в сторону — как всегда.       Всегда отличалась этим от Ацлава.       Скрипнули, закрываясь, двери автобуса. Я вскочила и рванула к ним, на бегу заталкивая ключи в распахнутый рот рюкзака. Моя остановка! Чуть не пропустила!       — Подождите, пожалуйста!       Неодобрительно забормотали старушки, качая цветами и шляпками.       — Сначала спит, потом орет, — сказала кондукторша. Но кнопку связи с водителем все-таки нажала. — Беги, тетеря.       Отступив в тень, под козырек остановки, я проводила автобус взглядом. Меня уже охватывала нервная дрожь: то ли страх, то ли предвкушение. Точно пузырьки шампанского в крови.       Впереди самое сложное.       Быстро оглядевшись, я нырнула за остановку, в пыльные кусты, и выудила из рюкзака толстовку Ацлава — она яркая, но это единственная вещь, в которой Рыська меня не видела. Может, добавит мне шансов остаться незамеченной. Неузнанной при случайном взгляде.       Хотя лучше бы совсем не попадаться на глаза.       Ключи — в карман джинсов, чтобы были под рукой. Капюшон — на голову. Широкой дугой в обход двора, а потом по отмостке вдоль дома — так, чтобы меня нельзя было увидеть в окно…       Немного постояла на месте, собираясь с духом. Ветер был сухой и теплый, горячий даже, чахлые кусты у остановки совсем не защищали от жары, и мои волосы и спина взмокли под толстовкой. Облизнув пересохшие губы, я вдруг подумала почти с отчаянием: а ведь еще не поздно отказаться. Отступить. Если бы можно было сбежать куда-то, где безопасно, спокойно…       Нет такого места. И двадцатка уже превратилась в горсть монет. В общагу больше нельзя, Раск мне не поможет, нет пути назад… Только вперед.       До дверей подъезда я добралась без проблем. То и дело срывалась на бег, замедлялась, чтобы не привлекать внимания, снова ускорялась, кожей ощущая, как на меня смотрят, и вот-вот кто-то закричит в спину: это она, лови воровку! Конечно, никто не закричал. Все спешили по своим делам, на детской площадке возилась мелкотня в песочнице, мальчишки бегали с мячом, а до меня вообще никому не было дела.       Едва я потянулась, чтобы открыть дверь, как она распахнулась сама. На меня с тявканьем выскочила мелкая собачка — и девчонка за ней.       Не Рыська. Это я поняла секундой позже, но тело уже налилось свинцом, а сердце будто остановилось вовсе. Я просто оцепенела, не в силах вздохнуть: горло свело спазмом.       — Извините! — крикнула девочка мне в спину; я слышала, как она сбегает по ступенькам крыльца, но не могла ни обернуться, ни даже шевельнуть пальцами — руки повисли, как плети.       Это не она. Ничего плохого не случилось, нужно просто идти дальше. Чем дольше я стою… Я облизнула пересохшие губы. Чем дольше стою, тем больше вероятность наткнуться…       Сосредоточься. Здесь и сейчас.       Я взлетела на пятый этаж так, словно за спиной у меня были крылья. Никого. Трясущимися пальцами, чуть не выронив связку и с третьей попытки попав нужным ключом в замочную скважину, открыла решетку, скользнула на закрытую лестницу. Осторожно просунув руку между прутьями решетки, защелкнула замок обратно. Сердце стучало, как барабан, но я уже почти не задыхалась.       Теперь только вверх.       Чердак оказался таким же, каким я помнила: плохо освещенным, пахнущим пылью, с низким потолком, и что-то хрустело под ногами. Битое стекло, керамзит, высохший птичий помет… Стараясь не глядеть вниз и ступать тише, я подошла к последней лестнице — самой крутой и короткой.       Железо, покрытое хрупкой чешуей отслоившейся краски, было прохладным на ощупь.       Оказавшись на крыше, я пригнулась и едва ли не на четвереньках подобралась к бетонному парапету. Осторожно выглянула вниз, по-черепашьи вытянув шею. Отлично: все как на ладони, не считая разве что пространства под козырьком подъезда. И вряд ли кто догадается посмотреть наверх.       Полдела сделано.       Я села, скрестив ноги и прислонившись к парапету спиной, достала бутылку с водой из рюкзака и приготовилась ждать.       Крыша успела превратиться в раскаленный противень, а воды, несмотря на отчаянную экономию, осталось чуть больше, чем на донышке, когда мое ожидание наконец дало плоды. Рыська вышла. Я равнодушно потянулась к парапету, когда в очередной раз хлопнула дверь внизу, и вмиг узнала ее голос:       — Нюхля, стой! Фу! А ну отдай!       Меня встряхнуло, будто рядом взорвалась петарда, и я вжалась плечом в теплый бетон, пытаясь унять нервную дрожь. По горячей черной поверхности крыши запрыгали цветные пятна; я заморгала, потом спрятала лицо в ладонях, медленно вдохнула, выдохнула. Горячий пот защипал глаза, а руки, когда я отняла их, оказались грязными, как у трубочиста — но цветные пятна вроде исчезли.       Немного выпрямив спину, готовая в любую секунду нырнуть обратно за парапет, я проследила, как Рыська пересекает двор. Она уходила медленно, озираясь, постоянно оглядываясь; я кожей ощущала, что она высматривает меня, именно меня.       В конце концов две фигурки — девочка и коротконогая собачка — исчезли за перекрестком. Взглянуть вверх Рыська так и не догадалась.       Путь свободен.       Я спустилась тем же путем, мысленно молясь, чтобы никто на пятом этаже не услышал, как я с хрустом иду по чердаку — от одной только мысли, что все эти часы ожидания на раскаленной крыше окажутся напрасными, у меня начинало крутить живот. Снова чуть не выронила ключи, открывая замок на ощупь, просунутыми сквозь решетку руками. Осторожно, на цыпочках прошла вниз, слыша чьи-то шаркающие шаги в подъезде и обмирая от страха — но вскоре громыхнула дверь, и все стихло.       На всякий случай я дважды позвонила в звонок и попятилась к лестнице. Подождала. Почти бесшумно, задержав дыхание, открыла дверь ключом, вошла, продолжая чутко прислушиваться. Шаг за шагом обошла всю квартиру, даже в большой шкаф в прихожей заглянула.       В квартире была только кошка — спала на мягком синем покрывале в маминой кровати. Подняла на меня глаза, сонно щурясь, зевнула. Даже ухом не повела, когда я протянула к ней руку.       — Помнишь меня? — спросила я, почесав ее чуть ниже затылка. Кошка только жмурилась, вяло подергивая кончиком хвоста. — Никто не помнит…       Немного расслабившись, я умылась и наполнила свою бутылку свежей водой. Квартиру закрыла изнутри на замок и задвижку: это давало хоть какое-то чувство защищенности. Даже если Рыська вернется, пока я здесь, она не сможет просто открыть дверь и застать меня врасплох.       С ее комнаты я начала. Кажется, она должна делить ее с младшим братом… Едва подумав об этом, я наткнулась взглядом на фото в рамке, стоящее на комоде — какие-то карусели на заднем плане, Рыська, мама, а рядом с ними мальчик. Невысокий, взъерошенный, как бродячий пес, с шальными глазами и веселой кривой улыбкой.       У меня ведь не осталось даже фотографии…       Встряхнув головой и сморгнув выступившие непонятно отчего слезы, я резко открыла комод.       — Нет, — сказала я вслух, словно возражая кому-то. — Даже не похож.       Похож. Просто это не ты.       Я разворошила ящик комода в поисках подходящей одежды. Рыська, пусть и младше, выше меня и чуть крупнее, ее футболки мне подойдут, а вот джинсы… Разве что если найти ремень… Обувь — можно даже не пытаться. А еще нужны носки, что-нибудь теплое, дезодорант, полотенце, и хорошо бы взять немного лекарств из аптечки — ума не приложу, что может понадобиться, но хоть пластырь и что-нибудь от простуды… Я быстро поняла, что моего маленького рюкзака, и без того наполовину забитого курткой, не хватит, и достала с верхней полки шкафа в прихожей большую сумку, с которой мы раньше ходили на пляж. В рюкзак тяжелое, а сюда…       Вместе с сумкой с полки соскользнула старая почтовая открытка — выцветшая, с кривым заломом в середине. Я подняла ее, ощутив легкий озноб, словно от внезапного порыва ветра. Горы в синей дымке, дорога, изгибами уходящая вдаль и вверх. Откуда эта открытка здесь, в новой квартире? Она осталась далеко в прошлом, в прежнем доме, приколотая над моим рабочим столом… Должна была остаться.       Глядя на горы, я вдруг вспомнила, как мечтала когда-то собраться вот так — вихрем, не думая, не загадывая — и умчаться вперед, в неизвестность, как перелетная птица… Ацлав так мог, он и сюда, поступать в универ, уехал одним днем, сказав нам с мамой только накануне. Я же всегда боялась отклониться на двадцать метров от привычного маршрута, сесть на незнакомый автобус, подняться на крышу, от которой у меня есть ключ… Только мечтала, как однажды наберусь смелости и изменю свою жизнь.       Ну что ж, изменила. Отлично получилось.       Горько улыбнувшись, я порвала открытку пополам и выкинула в мусорное ведро.       В кухне я отыскала пару банок тушенки, сухарики, шоколадку, пакет с пряниками. Наверное, хватит, чтобы протянуть несколько дней, а там… Не хочу думать, что будет дальше. Я пока не придумала даже, где ночевать этой ночью, что говорить о…       На улице кто-то взвизгнул, я шарахнулась к стене, больно приложившись плечом об стену. Взяв себя в руки, подошла к окну, к самому его краю, и осторожно выглянула из-за зеленой занавески.       Внизу, во дворе, бегали с водяными пистолетами дети.       Я прерывисто выдохнула.       Надо уходить. До сих пор мне везло, но я не могу отделаться от ощущения, что моя удача шелестит, как падающий песок в песочных часах, и с каждой секундой ее становится все меньше. В любую минуту кто-нибудь может вернуться. Рюкзак набит, сумка тоже обрела округлые бока, не стоит нагружать ее больше — вдруг придется убегать… Я отмахнулась от этой мысли: если дело дойдет до погони, меня легко поймают и без сумки. Лучше не попадаться. Но и брать больше ничего не надо.       Оставалось только одно дело. Последнее, но самое важное. Я старательно отодвигала это на задворки сознания с того самого момента, как зашла в квартиру, но больше откладывать нельзя. Надо решать. Решаться.       Я вернулась в мамину спальню, встала на колени у кровати, снова почесала кошку за ухом — та сонно приоткрыла один глаз, блеснув медовой радужкой. Выдвинув нижний ящик тумбочки и переложив на пол огромный фотоальбом сверху, я положила его на пол. Все верно, память не подвела, вот оно: шкатулка с украшениями, их я знаю наперечет, и конверт с деньгами.       Граница, которую мне так не хочется переходить.       Украсть немного одежды и еды — это все-таки ерунда. Да, они заметят, напугаются, что кто-то опять проник к ним домой, точно подумают на меня, но, все равно, это больше похоже на… хулиганство. Неприятное, недоброе, но довольно безобидное. Взять деньги, мамины сбережения, выкроенные с таким трудом — мне ли не знать, сколько она работает, как устает, как ее никогда нет рядом… Взять деньги — настоящее преступление. Грабеж с проникновением, и меня, наверное, в тюрьму посадят, если поймают.       Но мне нужны деньги, если я хочу выжить. Хочу ведь?.. Мама сама дала бы мне деньги, если бы… ох, как все запутанно!       Я подняла конверт — собственные руки казались тяжелыми и неуклюжими, будто набитые соломой. Купюры веером выскользнули, с шорохом рассыпавшись по дну ящика и полу. Я до боли прикусила губу. Каждая из этих бумажек — еда, вода, безопасный ночлег, билет в другой город… В конце концов, Рыська все равно уже считает меня воровкой. Если я не заберу деньги, она просто решит, что я их не нашла, ей и голову не придет, что я такая благородная разбойница… Какая разница? И потом, какое мне вообще дело, что она обо мне думает?       Я быстро собрала примерно половину того, что выпало из конверта, и рассовала по карманам. Остаток пихнула в конверт и вернула на место. Немного несправедливо забрать целую половину одной себе, но, наверное, лучше так, чем все или ничего.       Пора уходить.       Я поднялась с колен, продела руку во вторую лямку рюкзака, подобрала сумку, бесформенной тушей обмякшую в коридоре. Огляделась еще раз. Квартира выглядела так знакомо, так привычно — и в то же время было что-то не то. Погрызенная собачья игрушка, детские тапочки, ярко-желтый дождевик Рыськи… Можно было бы представить, что это все еще мой дом, в который нагрянули и задержались гости. Если не присматриваться, если выкинуть из головы позавчерашний день, разбитую кружку, автобус, ползущий с кладбища…       Прикрыв глаза, я прислушалась к ощущениям. Нет. То ли что-то необратимо изменилось во мне, то ли здесь… Это не мой дом, и мне здесь не место.       Я уйду сейчас и никогда больше сюда не вернусь.       Не удержавшись, я все-таки прошла в комнату Рыськи, снова взглянула на то фото в рамке. Такие счастливые — все трое. И комната эта так не похожа на мою — зашла бы сюда позавчера, сразу поняла бы, что что-то не так. Ворох учебников и тетрадей, пестрота постеров, фотографий и вырезанных из журналов картинок на стенах, мягкие игрушки и подушки на кровати, платье на спинке стула… Стеллаж с книгами — а наши почти все остались в том городе, хотя мне так жаль было бросать их…       Подождите-ка.       Подцепив пальцем знакомый корешок, я вытянула с полки потрепанную книжку. Дешевый, зачитанный сборник сказок толщиной с ладонь, тонкие страницы цвета топленого молока, черно-белые карандашные иллюстрации — ничего особенного; но в груди у меня вдруг тоскливо и тревожно заныло от одного ее вида.       Я не раз перечитывала ее, когда была маленькой. Сказки были довольно грустные, но этим и околдовывали — оставляли после себя смятение, едва уловимую горечь и прохладный, нежный отсвет ускользающего волшебства. Как пробуждение от полета, когда только-только поверила, что умеешь летать и это навсегда, или мимолетное прикосновение к чему-то намного большему, чем я сама. Потому я и возвращалась к книге снова и снова — и все еще смутно помнила, о чем она.       "О сновидцах и их снах" — выплясывали витые бронзовые буквы на обложке.       Я открыла страницу наугад. Бумага, почти прозрачная, как сухие листья, казалась такой же хрупкой, шелестела под пальцами.       "Нет, — сказал он, и в волосах его зажглись искры. — На самом деле все не так.       Искры взлетели и рассыпались, точно человек был костром.       — Я знаю, как было.       И все вспыхнуло.       Впрочем, те, кто был рядом тогда, ничего не видели: только ощутили, как жар расходится от него кругами, все дальше и дальше, как от брошенного в воду камня. Да и длилось это лишь миг, потому что еще через миг прежний мир исчез. Они забыли все, как страшный сон: войну, и смерть, и горе…"       Мне почудилось, что я не ощущаю своего тела — кроме пальцев, которые держат книгу, ее веса в моих руках. Те дни, недели, когда мне казалось, что я живу во сне и не могу проснуться. Тот яркий до боли сон, яблоневые лепестки по ветру… И чувство, будто я умираю, а может, наоборот, впервые по-настоящему жива — оно тогда накатило волной и ушло, как уходит волна, а я осталась со странным и страшным ощущением, что по-прежнему уже не будет.       И по-прежнему уже не было, хотя я об этом еще не знала.       Как кто-то другой мог описать это так точно? Если только…       Почти не дыша, едва касаясь бумаги, я перевернула страницу.       "…и стало так. Никогда не было той ужасной войны. Была другая жизнь: мирная и безмятежная, как рябь на мелководье, всегда, везде, для всех — кроме него. Потому что его память не изменилась.       Не вернулись его дети: даже Сновидец не может возродить тех, чья смерть впечатана в его душу; где были их могилы — теперь качались луговые цветы на ветру, золотились под солнцем тонкие колоски мятлика…"       Вечереющее кладбище, залитое дождем. Липкая, скользкая земля, проглатывающая мои кроссовки, чужие черно-белые лица, провожающие взглядом с надгробий, чужие имена на табличках. "Я не знаю никакого Ацлава".       Мама смотрит на меня чужим взглядом.       Рыська смотрит на меня — мамиными серыми глазами.       "Не вернулась его жена — их сблизила война, которой не случилось; если даже стала она снова живой, то была счастлива где-то далеко…"       Что, если все это… Если… Мне показалось, будто чьи-то невидимые холодные руки невесомо и страшно перебирают мне волосы, холодя затылок. Мои пальцы стали липкими, и я отняла их от нежной бумаги, чтобы не оставить следов. Это всего лишь сказки, кем-то выдуманные истории, но почему тогда… Мысли кружились в голове, как стая взволнованных воробьев, и я, лихорадочно размышляя, никак не могла поймать, додумать до конца хоть одну.       Что, если тот, кто написал это, знал…       Одного воробушка я все-таки поймала — и от потрясения забыла, как дышать.       — Я такая не одна, — прошептала я, чувствуя, как кожа покрывается колкими морозными мурашками. — Есть кто-то еще!       В этот момент заскрежетал ключ в дверном замке, и я, встрепенувшись, захлопнула книгу.       Поздно.       Кто-то вернулся домой.