Да здравствует правосудие

_____________________________________ ᴋ ᴨᴩᴇдᴀннᴏᴄᴛи и ᴧюбʙи нᴇᴧьɜя ᴨᴩиʙыᴋнуᴛь, нᴏ уʙᴇᴩᴏʙᴀᴛь ʙ ɜнᴀчиʍᴏᴄᴛь ᴄʙᴏю, — ʍᴏжнᴏ ʙᴨᴏᴧнᴇ _____________________________________

      Это стало привычкой — отрываться от рутины для того, чтобы взять телефон в руку и быстро напечатать ответ. На работе, дома или с друзьями; Джисон просто закрывался от взаимодействия с окружающим миром, когда ему писал Минхо. И он знал, что все это ерунда и хен не обидится, если сразу не получит ответа, но Джисону это все было важно.       Ему правда было важно ответить ему в любое время дня и ночи, какую бы околесицу тот ни писал. А околесицу он писал часто.       Прошел месяц, и каждую неделю Ли Минхо стабильно приезжал в гости на несколько часов. Джисон даже кружку ему отдельную выделил — откопал из недр кухонного шкафчика наименее заюзанную, поджав губы отмывая ее от въевшихся коричневых полосок по ободку. И гостевые тапки, которые Минхо брал каждый раз — одни и те же, серые, из шерсти, — тоже вдруг стали какими-то именными.       Иногда Джисону казалось, что его квартира наполнялась Минхо даже в его отсутствие.       Потому что неубранная пачка от чизкейков стояла на кухне уже третий день, и выбрасывать ее категорически не хотелось. Чайник стоял повернутый ручкой не в ту сторону, как обычно ставил Джисон, потому что последний раз воду для чая кипятил Минхо, а он амбидекстр и часто пользуется левой рукой. И подушки на диване гостиной лежат по-другому — им вдвоем с ними тесновато размещаться, и каждый просмотр их откладывают в соседнее кресло.       О том, что в мессенджере чат с хеном стоял на первом месте закрепленных, и заикаться не стоило.       Даже на заседании суда, жопой чувствуя вибрацию телефона в заднем кармане, он едва заставлял себя сдержаться и не полезть к нему рукой, насильно удерживая концентрацию на работе.       Ну бред же, да?       Полнейший.       Джисон думал об этом, снова беря в руки телефон, лежа в кровати, потому что — естественно! — нужно написать рыжему кошаку в чате.       LEE_KNOW ✌       я в пятницу вечером заеду       ты будешь дома?

HAN буду часов с 8 вечера

      LEE_KNOW ✌       я к 9, ладно?       что хочешь покушать?       Джисон закусил губу, поплотнее завернувшись в одеяло.       От заботы захотелось скомкаться.

HAN мммм возьми на свой вкус у меня есть кимчи и рамен негусто но с голоду не умрем

      Какое-то время рыжий кот молчал, а Джисон сверлил экран взглядом.       Ответ пришел через минуту.       LEE_KNOW ✌       я съем все, что ты предложишь       И Джисон проматерился вслух. Зажмурившись и раздраженно перевернув телефон экраном вниз.       Нет, раздражал не хен. Раздражала собственная реакция.       Потому что Минхо писал о еде. О сраном кимчи. О ебучем рамене.       Но джисонов мозг все равно изломал эстетику, решив подкинуть Джисону на подумать, как Минхо смотрелся бы у него между ног, с губами в сперме и блеском в глазах.       Лохматый, красивый, взмокший.       Невероятный до ахуевания, до поджатых пальцев ног.       Джисон простонал болезненно.       Это спермотоксикоз? Или как это называется, когда заводишься буквально с пол-оборота от совсем невинных и совсем не по теме фраз?       Джисону плохо. Помогите кто-нибудь, пожалуйста.       Это уже невозможно.       И дело не только в возбуждении. Дело во всем.       Минхо — он прям какой-то ходячий прикол. Вообще весь, от макушки до пяток. Особенно когда сидит на диване у Джисона дома, в своих вайбовых футболках с принтами и с чашкой в руке. Или когда отправляет в рот что-то съестное со стола, облизывая крошки с губ. Или когда поворачивается немного, чтобы совсем чуть-чуть закатить глаза и застыть так в раздумьях, задавая странный вопрос о сериале.       Или когда кладет голову на плечо Джисону.       Первый раз такое случилось на третьем совместном просмотре. Хен долго ерзал на диване, и Джисон уже хотел спросить, что не так — может, устал и смотреть не хочет, или ему надо в туалет, или он голоден, — как Минхо просто моргнул пару раз и рухнул головой ему на плечо, не отрываясь от телека.       Джисон тогда, кажется, дышать перестал, когда его коленку огладили медленным ненавязчивым теплом.       Мозг не работал, зато работали руки — одна из них очень правильно и вовремя легла на спинку дивана, имитируя объятия за плечи. И в таком положении было очень комфортно и близко.       И Джисон не мог точно сказать, сколько серий они посмотрели и как далеко продвинулись по сюжету, потому что внимания не хватало на несколько задач сразу.       Ведь ему щекотало шею чужими волосами. На это уходила вся концентрация. Вернее, на то, чтобы не сделать какую-нибудь тупую хуйню.       Да, Джисон смирился с тем, что говорил ему Феликс.       Минхо точно и однозначно хочет от Джисона чего-то большего, чем просто перепихона.       И в Джисоне было очень и очень много благодарности за то, что хен никак не давил и не вынуждал говорить о чем-то подобном, позволяя плыть по течению всему, что происходило.       Потому что Джисон не смог бы об этом говорить.       До встречи с Минхо он даже и не представлял, что в нем самом так много комплексов и неуверенности. Что его голова — это какой-то сплошной колодец с сотнями писклявых и воющих голосочков, твердящих резонирующим хором о том, что в жизни Джисона не так, и почему он не может просто наслаждаться своим существованием.       Наслаждаться тем, что нашелся человек, который хочет быть ближе к нему, и это взаимно.       Это тупо, очень тупо, и Джисон даже задумался о том, нужно ли ему к психологу.       Но и на него духу не хватало. Или уверенности, черт знает.       В любом случае, хен что-то да понимал. Поэтому просто приезжал, привозил вкусности и сокращал между ними расстояние так медленно и постепенно, что Джисон и пугаться толком не успевал, только через полсерии находя себя мягко прижатым к груди, покусывая кончик большого пальца от накала сюжета, пока его вторая рука безвольно лежала на чужом животе.       В пятницу они так и сидели. Не сразу, конечно же. Начинали они как держащие субординацию два взрослых человека — Минхо по привычке вытянул ноги на столик, предварительно скинув тапки, и откинулся на спинку. Джисон рядом сел вполоборота, подогнув под себя одну ногу.       И вот — полсерии спустя — он прижимается щекой к теплой грудной клетке и чувствует себя достаточно комфортно. Даже счастливо как-то.       Бздынь — разнеслось с кухни.       — Чайник, — подтвердил Минхо, и Джисон со вздохом оторвался, чтобы пойти и долить им в чашки кипятка, пока серию предусмотрительно ставили на паузу.       Когда же Джисон вернулся с наполненными чашками и поставил их на стол, Минхо молча щелкнул пультом, отводя руку назад, к спинке.       Мол, давай. Ложись.       А Джисон не дурак. Лег. Лег и даже откуда-то набрался смелости перекинуть руку через чужой торс, создавая подобие объятий.       Надеясь, что хен не видит, как он прикрыл глаза на долгую минуту, смакуя тепло и мягкость.       И это тоже стало традицией — такой же, как и сообщения в мессенджере с утра и перед сном, — где-то раз на шестой-седьмой.       Они просто садились на диван, сразу же придвигаясь друг к другу, и устраивались так, как хотелось.       Например, закинув друг на друга ноги.       Или кто-то из них брал другого под руку, приваливаясь к плечу.       Или — Господи Боже — лежа, когда Джисон вытягивался на боку, устроив голову на вытянутой руке хена, лежавшего у того за спиной чуть выше по дивану, чтобы чужая голова не загораживала обзор.       Джисон вообще не думал о том, что, как и зачем, к чему это приведет и чего будет стоить, и просто брал руку Минхо в свою — ту, которая обвивала его торс, спускаясь на живот, — подтягивал к себе ближе и сжимал пальцами, кладя рядом со своим лицом. Прям так, чтобы его дыхание грело чужую кожу.       Они даже чайник игнорировали — лежали и все тут. Только лениво перещелкивали пультом, когда кончалась черт-знает-какая серия.       Джисон молился, чтобы сериал оказался бесконечным. Потому что не знал, найдет ли весомые поводы для того, чтобы приглашать к себе хена после его окончания.       — Хани? — позвал голос из-за спины, и Джисон дернулся. — Все хорошо? Ты сильно меня сжимаешь. Что-то не так?       — А, черт. Прости, — Джисон неловко разжал ладонь, опустив взгляд на пальцы Минхо. Он так стиснул его руку, что на фалангах кожа собралась складками, и отдернул, не зная, куда деться. — Больно?       — Нет, — у Минхо голос такой спокойный и ровный, и такой мягкий — Джисон в тысячный раз сравнил его с тем хриплым возбужденным тембром, не зная, какой ему больше нравится. — Я бы сказал, если бы было больно.       Рука, забытая Джисоном в подвисшем положении, нашла свое место в чужой ладони, и ее мягко уложили в объятиях пальцев обратно на диван.       — Если тебя что-то беспокоит, — Минхо очень аккуратно и нежно пробирался на чужую ментальную территорию, будто к испуганному животному подходил, — ты можешь сказать. Я выслушаю.       Джисон мотнул головой и улыбнулся, выворачивая шею, чтобы взглянуть в карие глаза Минхо. Тот смотрел неясным взглядом — не тяжелым и не легким, но Джисон почему-то чувствовал себя в такой заботе от этого.       — Не сейчас, — шепнул он с улыбкой и вернулся в обратное положение, ерзая на хеновской руке, подбирая правильное положение. Чувствуя, как ему совсем невесомо огладили пальцы.       Распадаясь на кусочки счастья от простого осознания:       его понимают.

_____________________________________ у ʍᴇня дᴏᴄᴛᴀᴛᴏчнᴏ хᴩᴀбᴩᴏᴄᴛи, чᴛᴏбы ᴨᴩᴏᴄᴛᴏ ᴄнᴏʙᴀ уʙидᴇᴛь ᴛᴇбя _____________________________________

      Теперь уже Джисон сам звал Минхо к себе на посиделки. И все чаще и чаще это происходило спонтанно, без каких-либо договоренностей. Просто он писал днем «занят?», а Минхо отвечал, что не очень, и джисоново «не хочешь заехать?» оставалось без ответа.       А спустя полчаса ему звонили в дверь.       Они ели, пили и болтали. Много шутили и подкалывали друг друга. Один раз немного повздорили: Минхо отказался от своего иска в суде, и Ким Бон Ым плакала перед ним в глубоком поклоне, и Джисон сжимал кулаки от чувства несправедливости.       Потому что, блять, это неправильно!       Она едва жизнь не загубила хену. Это не ошибка и не глупость, это настоящее преступление, и хуже всего в нем то, что пострадать мог именно Ли Минхо — этот плюшевый человек, пальцем и муху не обидевший.       А он — бац! — и прощает.       Идиота кусок.       Джисон тогда впервые вспылил. Они вместе шли из суда к нему домой — пешком было совсем недолго, Джисон специально подбирал себе квартиру в непосредственной близости к работе, — и был мрачнее тучи, сжимал челюсти и ходил желваками.       Хен же был таким расслабленным, что бесило еще сильнее.       — Хани, — хен позвал его, как только закрылась входная дверь, и не глядя провернул замок, — почему ты злишься?       Джисон скинул обувь и молча ушел на кухню, потому что боялся открывать рот.       В нем было очень много плохих слов. Он не хотел сыпать их на Минхо.       — Не злись, окей? Мне кажется, я поступил правильно.       — Хуявельно, — не сдержался Джисон, заливая в чайник воду, и за его спиной прыснули. Это странным образом подвернуло пружину самоконтроля на спад. — Смешно тебе? Нихуя смешного. Она чуть не упекла тебя за решетку, а ты ее отпускаешь на все четыре стороны.       Он звонко цокнул чайником о подставку и злобно дернул кнопкой. Развернулся, не глядя на Минхо, что смотрел на него со снисходительной улыбкой — мудак конченый — и решил бросить себя во все откладываемые всю неделю дела.       Со стола, например, убрать. Или вещи развесить по местам. Цветы полить. Перебрать ебучие подушки на диване.       Джисон ходил туда-обратно, бесцельно перенося предметы, имитируя рабоче-бытовой процесс, и чувствовал на себе следящий взгляд.       Будто тот ждал, пока Джисон успокоится.       — Блять, да! — снова не выдержал Джисон, разворачиваясь к Минхо с парой книг в руках, которые он таскал уже несколько минут из комнаты в комнату, не зная, куда их деть. — Я зол. Очень. Потому что с тобой обошлись по-ублюдски, а ты ничего с этим не хочешь делать.       Хен дернул плечами.       — Я не вижу в этом смысла.       — Смысл есть! — почти прикрикнул Джисон. — Смысл в том, чтобы наказать эту конченную! Смысл в том, что нельзя прощать такие вещи! Ты мог пострадать, ты мог оказаться в тюрьме на реальный срок — реальный, хен, понимаешь?! Не месяц, не полгода и даже не год! А если она снова решит что-то такое выкинуть?! Она же поехавшая! Если она захочет снова тебе подгадить? У девчонки на тебе крыша свернута, хен, вдруг она…       — Ты боишься за меня, — перебил Минхо тихо, и Джисона осадило. Он даже руку, которой все время жестикулировал, опустил, застывая с открытым ртом. — Это мило.       — Хуило, — смутился Джисон, пытаясь спрятать взгляд где-то по сторонам, нервно перебирая книжки в руках. Но собрался, глубоко вздохнув и подавив желание и дальше открещиваться от наболевшего. — Да. Да, хен, я боюсь за тебя. Ты мне не чужой человек, и я не хочу, чтобы неуравновешенная психичка испортила твою жизнь.       Джисон поднял неуверенный взгляд, изломив брови в отчаянной эмоции — пожалуйста, не зацикливай внимания на моих чувствах, я не смогу их объяснить, — и Минхо только шире улыбнулся.       — Все будет в порядке, — кажется, он понял немую просьбу проигнорировать душевные терзания, — она до меня не доберется. Я буду очень аккуратен.       — Но зачем, хен? — простонал Джисон, рухнув на диван отчаянно, будто непонимание вытягивало из него физические силы. — Почему нужно все усложнять? Она же признала вину; признала, что заслуживает наказания и…       — Мне ее жалко, — Минхо дернул плечами и присел рядом с Джисоном, упершись локтями в широко разведенные колени. — Как думаешь, что чувствует человек от настолько сильной неразделенной любви, что идет даже на такие ужасные вещи? — хен задумчиво поджал губы, и Джисон не нашелся, что ответить. — Я много об этом размышлял, если честно. И это… тяжело? Она несколько лет мучилась. И мучается сейчас от чувства вины. Хани, я не дурак: я знаю, что отчасти рискую. Но я хочу поступить так, как считаю правильным, понимаешь? Она пообещала обратиться к специалистам, заняться терапией. Ее мать и мой адвокат будут контролировать ее реабилитацию. Ким Бон Ын сможет вернуться к нормальной человеческой жизни без помешательств на страданиях. А если ее посадить? — Минхо обернулся с вопросом и сам же на него ответил: — это усугубит ситуацию, может, девчонка совсем съедет с катушек с шизой или чем еще похуже. Ей нужно лечение, а не тюремный срок. Наказала она уже сама себя достаточно.       Джисон всматривался в лицо Минхо в полном молчании, сжав челюсти, и не знал, что сказать. Потому что хен, если честно, восхищал своей добротой и пугал своей наивностью.       Он понимал его. Нет, правда, понимал чисто по-человечески. Потому что в его словах не было чего-то нелогичного или наигранного: девчонке и правда можно посочувствовать. Она, скорее всего, не виновата в своей неустойчивой травмированной психике, черт его знает, что у нее вообще в жизни происходило, что фляга начала свистеть в таком молодом возрасте. Джисон не монстр же, он понимает.       А еще он понимает, что не все в жизни происходит как по нотам и сказочно-радужно. Уж за свои-то годы в адвокатуре и судействе он всякого насмотрелся. И это, наверное, и выбило из него лишние сантименты, оставляя сухой анализ в остатке.       Девочку жаль. Но Ким Бон Ын из судейского дела — нет.       Если бы на месте Минхо был Джисон, он бы проглотил свою жалость огромным комом в горле. Да, разрывался бы на части, и да, мучился бы сам, но мнения бы не поменял.       Но Джисон не на месте Минхо. Минхо — отдельный от него человек, способный сам принимать решения.       Даже такие, блин, дурацкие.       — Хен, — Джисон сдался, несмело кладя руку тому на плечо. — Пообещай мне только одно.       Минхо расцвел, а Джисону потребовались определенные усилия, чтобы оставить голос нейтральным.       — Если ты что-то заметишь — хоть что-то! — то сразу скажешь мне.       — Например? — хен выгнул бровь, и Джисон всплеснул руками.       — Что угодно! — его понесло. — Абсолютно любые странные вещи: анонимные письма или звонки с неизвестных номеров, или слежку по дороге с работы, или посылки, которых ты не ждал… Все, что покажется тебе странным, любые изменения. Хен, пожалуйста! Не давай мне повода с ума сходить, просто пообещай, что скажешь, если почувствуешь себя в опасности!       Джисон и сам не заметил, как его интонация стала почти умоляющей, экспрессивной и немного истеричной. Да и поза его — напряженная, с неестественно выпрямленной спиной, с дергающимися коленками и мельтешащими туда-сюда руками, бегающим взглядом — выдавала его нервозность.       Минхо молча улыбался.       — Мы сразу с этим разберемся, слышишь? — не удержавшись, Джисон схватил его за руку, заглядывая в глаза с тревогой. — Мы возобновим иск и запустим судебный процесс до того, как она успеет что-то сделать. Только не молчи, ладно? Пожалуйста, хен, — он придвинулся ближе и полностью взял чужие ладони в свои. — Только не молчи, если что-то произойдет!       Минхо уронил голову, жмурясь от тихих смешков, и коротко кивнул.       — Хорошо, — он посмотрел в ответ теплым и уютным взглядом. — Хорошо, Хани. Обещаю. Я сразу скажу, если что-то будет не так.       Они сидели так еще какое-то время — с ладонями Минхо в руках Джисона, — а потом с кухни раздался чайниковский дзынь, и хен, на последок сжав прохладные пальцы, ушел за кипятком, оставив Джисона размышлять о том, что только что произошло.       Бля-я-я-ять…       Джисон глубоко вздохнул и откинулся на подушки, нервно смачивая губы.       Нет, он ни капли не жалел, что практически вытребовал у Минхо это обещание, как и не жалел того, что принял его позицию — пусть не сердцем, но мозгом. Джисон уважал Минхо, а значит — и его решения тоже.       Но, сука, обязательно было делать это так?       Конечно, хен не осудит его за излишнюю эмоциональность и беспокойство — Минхо же абсолютно плюшевый, плюшевый и хороший! — но перед самим собой Джисону стало неловко.       Т А К перебеситься…       Уф-ф.       Впрочем, плевать. Джисон кивнул сам себе, покусывая губы. Пусть хен знает, как сильно это волнует Джисона.       Пусть узнает, как сильно он за него боится.       Это и для Джисона уже не секрет.

_____________________________________ 🌋🌋🌋 _____________________________________

      Зато другой секрет Джисон старательно держал в тайне. Точнее — в ящике прикроватной тумбочки, завалив сверху всяким барахлом, чтобы случайно в глаза не бросался.       Лась. Бросалась.       Бутылочка смазки.       Джисон долго на нее смотрел, сидя на кровати, и пытался понять, как вообще в своей жизни дошел до этапа использования смазки в своей собственной заднице, но разочарования по этому поводу не испытывал. Только волнение и неясный трепет.       В силу отсутствия опыта Джисон полез к великому и могучему. Включив режим инкогнито от греха подальше.       Да, он гуглил, как правильно растягиваться для анального проникновения.       И пытался повторить это на практике.       Сначала было неловко и стыдно. Засовывать палец себе в жопу, стоя в душе на подрагивающих ногах — это не то, чем можно похвастаться друзьям, хотя Джисон знает, что Феликс у него обязательно спросит об этом. Джисон поджимал губы и старался смотреть только в потолок, проталкивая в себя один смазанный палец.       И честно — он вообще не понял прикола.       Нет, больно не было, но и хорошо тоже не было. Было странно и дискомфортно, как будто, Господи Прости, в туалет не до конца сходил.       Это, кстати, тоже было некоторой проблемой. Потому что прежде, чем засунуть себе что-то в зад, инструкция из гугла — с видео, Иисус Христос, как низко Джисон пал… — говорила о том, что нужно прочиститься. Для этого нужно воспользоваться клизмой или — для продвинутых пользователей — шлангом от душа.       Джисон сидел на унитазе, низвергал из себя Ниагару и думал о том, что, может, его не так уж и интересует потенциальный секс с Минхо?..       Но потом в голове проносились флешбеки его касаний, дыхания, искр в зрачках, и Джисон, жмуря глаза, продолжал экзекуции.       Потому что больше всего на свете он хотел видеть на лице Минхо удовольствие. И причиной этого удовольствия хотел быть сам.       Даже если его собственный экстаз не оправдает ожиданий.       Это было странным открытием, но Джисон и его принял. Потому что за несколько месяцев общения с Минхо тет-а-тет, с их вечерними посиделками в гостиной, с уютными беседами и ненавязчивым физическим контактом осознал одну простую вещь.       Минхо сама нежность. А Джисон влюблен.       Да, он влюблен. Абсолютно точно и бесповоротно влюблен в своего бывшего подсудимого, с которым едва не попиздился при дурацких обстоятельствах. После чего случился лучший оргазм в его жизни.       Он бы сам в это не поверил после их первой встречи в суде и уж тем более после их безумной дрочки в конференц-зале. Потому что тогда хен был, если уж выражаться прямо, немного мудаком. Да и Джисон был не лучше.       Они друг друга стоили.       Минхо язвил, дерзил и в открытую издевался. Упивался чужим бешенством и позже — покорностью. Своей властью над телом Джисона, своим влиянием на него.       Это было очень горячо. У Джисона до сих пор от воспоминаний сводит ноги.       Но при всем при этом этот же человек приносит ему еду, пишет милые сообщения, смущенно смеется, когда Джисон говорит ему, что тот снова болтает ерунду, и очень ласково интересуется:       — Хани, ты покушал?       Этот же человек помогает Джисону бороться со своими собственными тараканами, слушает его истории о работе или прошлых годах, переспрашивает о его друзьях и родственниках.       Даже домой к себе позвал.       Джисон оказался у хена дома в свой внезапно случившийся выходной в среду. Он приехал в суд, а там ЧП — прорвало трубы, и все совещания отменили. Джисон не знал, куда себя приткнуть в свободное время, и решил написать рыжему кошаку. На что рыжий кошак незамедлительно ответил.       LEE_KNOW ✌       я на работе       но скоро освобожусь       но я не смогу к тебе заехать (мне завтра вставать рано       если хочешь — приезжай ко мне       LEE_KNOW ✌       приедешь???       Джисон тогда натужено сглотнул. У него не было сомнений в том, хочет ли он увидеть хена — однозначно хочет. Он соскучился за неделю, на выходных у них не получилось пересечься, но причиной беспокойства стала не тоска.       А то, что Джисон решился.       Сейчас или никогда.       Поэтому попросил скинуть адрес, а сам вернулся домой. Чтобы принять душ и сделать еще кое-что, не забыв цепануть из тумбочки бутылек смазки.       Он уже растянулся достаточно для свободного проникновения тремя пальцами.       Он хотел Минхо. Все это время, конечно же. Но вектор желаний сменился.       Джисоном двигала не похоть.       Джисону шептала любовь.       И она требовала найти для нее выход. Потому что объятий под сериал и ласковых поглаживаний уже не хватало.       Не тот объем.       Не хватало полноты.       Поэтому, когда он приехал по указанному адресу в небольшой жилой комплекс, он нервно перетаптывался у двери. Хен еще не вернулся с работы, и Джисон покручивал в руках коробку с чизкейками — ему почему-то очень захотелось повторить их первую неформальную встречу, когда Минхо впервые пересек порог его собственной квартиры с пакетом из кондитерской.       Минхо нарисовался через несколько минут с такой теплой и счастливой улыбкой, что Джисон забыл обо всех своих волнениях.       Дома у Минхо оказалось минималистично и убрано. Только на полу кое-где валялись раскиданные кошачьи игрушки.       — Это Суни, — Минхо гордо вынес из комнаты рыжего кота, и Джисон не знал, чему больше умиляться — самой пушистой животинке или тому, как хен терся носом о мягкое острое ушко. — Его фотка у меня в чате стоит. Пойдем, я покажу тебе еще двух своих детей.       Да, Джисон ни капли не сомневался.       Минхо — сама нежность.       Они по привычке забрались с чаем и чизкейками на диван гостиной, устроившись плечом к плечу, и по памяти включили серию дорамы, на которой остановились в прошлый раз, не досмотрев концовку, потому что оба отключились лежа. С пола за ними внимательно следил Дори — самый младшенький в кошачьей семье, и Джисон нагнулся, протягивая ладонь для обнюхивания, и радостно обернулся к Минхо, когда кот потерся о пальцы щекой.       Ловя бесконечно заботливый, восхищенный и — боже правый — влюбленный взгляд.       У Джисона в груди сперло воздух.       — Ты им нравишься.       — Они мне тоже.       Дори зевнул и, потянувшись, пошел укладываться на свою лежанку в углу комнаты, без капли смущения наваливаясь боком на спящего Дуни. Джисон проследил это действие.       И решил, что Дори молодец.       Наводит на правильные мысли.       Поэтому Джисон, немного поерзав, умостил голову на коленях Минхо.       Тут же чувствуя вплетающиеся в его волосы пальцы.       Все происходило без слов. Минхо просто перебирал его волосы, смотря в телевизор, и Джисон, давно забыв о надобности следить за сюжетом, повернулся на спину, чтобы смотреть на что-то действительно важное. На спокойное лицо хена, например.       Он поймал его ладонь в свою и прижал к своей щеке, когда Минхо удивленно опустил взгляд.       Джисон абсолютно ничего не боялся. И смотрел в глаза напротив открыто и доверчиво, чуть смещая пальцы, чтобы коснуться губами кожи на костяшках, не прерывая зрительного контакта.       У Минхо в зрачках зажглись звезды.       Это был не огонь желания и не безумная нужда, это была такая нежность, боже, такая ласка, и этой лаской он огладил все лицо Джисона, вторя этому свободной рукой, окутывая теплом джисоновы щеки, брови, скулы, пока его губы палец за пальцем отмечали джисоновой любовью.       Боже, да как же можно так любить-то?..       Джисону показалось, что он не выдержит и заплачет, потому что его сердце не было готово к такому всепоглощающему чувству. Оно отдалось глухим ударом о ребра, когда Минхо неуклюже нагнулся в попытке дотянуться, и Джисон сам привстал, встречая мягкие губы собственным ртом.       Это был их первый поцелуй. Первый настоящий поцелуй из множества десятков.       Они сели удобнее — Джисон просто забрался хену на колени, притягивая ближе его лицо, и чувствовал, как его скулы оглаживают пальцами, а губы сминают медленно и плавно. Совсем не так, как в прошлый раз, несколько месяцев назад — тогда его буквально разрывали на куски в безумстве, кусали едва ли не до крови, жадно вбирали и отчаянно заставляли задыхаться.       То делал Ли Минхо. Бывший подсудимый.       А сейчас его целовал хен. Его любимый хен. Его родной Минхо, любитель футболок с забавными принтами, шаркающий семенящей походкой в тапках. Нежный папка трех котов. Смешной и странный хен.       Лучший человек на Земле.       Джисон дрожаще выдохнул ему в губы, прикрыв глаза и чувствуя почти разрывающее на куски счастье от того, что он наконец-то, господи, наконец-то может вот так показать ему свою душу. Джисон не умеет словами, ему сложно и страшно говорить прямо.       Он лучше покажет. Он все покажет хену.       — Пойдем в комнату, — попросил он шепотом, и Минхо на две секунды прижался своей щекой к его, провел кончиком носа по скуле и едва кивнул, почти через силу отрывая от себя Джисона, чтобы подняться.       Они зашли в комнату, держась за руки, и никто не включил свет. Джисону хотелось скулить без близости, и Минхо окутал его теплом, купая в нежности.       Тоже показывая каждый уголочек своей души.       Джисон совсем не нервничал. В нем не было ни тревоги, ни страха, ни желания поскорее добраться до главного — только близость и счастье. Он не мог перестать улыбаться, и Минхо вторил ему такой же улыбкой.       Но Джисон удивился, когда тот лег на спину и развел ноги.       — Хен? — он застыл сверху, очерчивая взглядом каждую линию нагого тела под ним, и в его голове все смешалось. Он ведь думал, что…       — Хочу тебя в себе, — тихо ответил Минхо, так тихо, как делятся самыми нежными секретами с самыми любимыми людьми. — Можно?       И протянул к Джисону руки.       И Джисон все-таки заплакал, дрожа ресницами.       Снова беря ладони хена в свои и утыкаясь в них лицом, не стесняясь мочить их слезами.       В нем не было смущения, что он плакал во время их первого секса — а это и правда их первый секс по всем параметрам, что по физиологическим, что по чувственным. Он знал — хен его понимает. Хен принимает его такого — чувствительного, эмоционального, не выдерживающего. Потому что он трепетно собирал пальцами влагу с джисоновых ресниц, кончиками зарывался в налипших на висках волосах и купал его в том чувстве, что они делили на этой кровати.       Джисон не мог справиться с собой.       Он упал к Минхо в объятия, утыкаясь лицом ему в шею, и хен гладил его по спине, по загривку, по макушке, обвившись вокруг него ногами, короткими поцелуями метил куда-то ему в волосы, пока Джисон дрожал на нем, разбитый и разваливающийся.       Боже, невозможно же так любить.       Но он любил.       И когда ему казалось, что вот уже все, он выныривает из этого омута, возвращается к Минхо, который терпеливо ждал его, нежный, родной, принимающий, как по телу снова пробегала дрожь, и Джисон не выдерживал, вскакивал, почти кривясь от рыдания, отползал, сводил ноги Минхо вместе и утыкался лицом ему в колени, обнимая их так сильно, что они хрустнули, и Джисон испугался, что сделал больно, но хен только гладил его руки и улыбался.       Джисон пытался что-то сказать, начинал какие-то фразы, сбивался, всхлипывал, снова начинал и трясся от беззвучных рыданий, и Минхо подтянулся корпусом, не отбирая свои колени у Джисона, и сжал его объятиями.       Джисон даже головы поднять не мог от тяжести всего, что он испытывал. Все накопленное за эти месяцы, все, что он игнорировал из-за собственных страхов и неуверенности, бесновалось и вырывалось хаотично, сотрясая его тело совершенно неорганизованным потоком.       Джисон не мог его контролировать.       И на помощь пришел Минхо. Он видел, как Джисон нуждается в том, чтобы выпустить свою любовь, влить ее хену в сердце, наконец-то поделиться ею, но не мог собраться, не мог усмирить такое большое чувство и направить его туда, куда хотел больше всего.       Он мягко увлек Джисона за собой, падая спиной на постель, и огладил большими пальцами мокрые щеки.       — Давай, Сони, — Минхо снова оплел его ногами, и попросил тихо. — Люби.       И Джисон рвано выдохнул, смотря на замыленное слезами лицо хена, и дрожащими руками взял у него из рук его собственную смазку.       Он не задумывался, почему они без презерватива и когда хен успел прочиститься — потом он придет к мысли, что, наверное, на работе, и эта мысль приятно согреет Джисона, потому что Минхо тоже тогда решился, — он просто пытался собрать свое сердце, тело и душу воедино, медленно растягивая самого прекрасного человека в мире под собой, оглаживая его изнутри и следя за каждым движением его ресниц.       Когда Минхо охнул, запрокинув голову, припал губами к его шее мягким прикосновением.       Это совсем не было похоже на то безумство после суда. Они не рвали и не кусали друг друга. Они бесконечно отдавали и принимали, без лимита и вершины.       Когда пальцы Минхо сжали Джисона и направили в себя, тот послушно подался вперед — и утонул, задержав дыхание, в ощущении.       Джисона впустили так мягко и спокойно, будто после долгой разлуки. Будто Джисон вернулся домой, где его ждали с открытой дверью.       И это едва снова не заставило его заплакать.       Спасли руки и губы Минхо, нашедшие его собственные. Он просто прижался к нему, не шевелясь, просто дарил тепло и успокаивающе гладил по щекам.       И Джисон смог двигаться. Мягко проникать дальше, чувствуя, как каждый сантиметр истекает во взаимности.       Ему так хотелось подарить Минхо весь мир.       Сколько прошло времени — они сами не знали. Когда тела уже разогрелись и ускорились, когда шепот перешел на стоны, когда пальцы вжались до дрожи, постель скомкалась, а дыхание совсем сбилось, Джисон обнял ладонью любимое лицо, прижался лбом ко лбу и надрывно, тихо-тихо шепнул:       — Хен, я-я…       — Я тоже, — всхлипнул Минхо, и Джисон прижался губами к уголку его глаза, где блестела влага. — Тоже.       И это было все. Это было признанием во всем на свете. В том, что я уже близко. В том, что я счастлив. В том, что с тобой мне лучше всего в этой жизни.       В том, что я люблю тебя.       Они не могли отдышаться еще долгих несколько минут, лежа рядом и осматривая друг друга расфокусированными взглядами. Когда дыхание немного пришло в норму, а судороги отпустили тела, Джисон придвинулся ближе, утыкаясь в плечо Минхо влажным от пота и слез носом, и тот зарылся пальцами в его мокрые волосы.       И где-то за дверью слышалось кошачье мурчание.