Hey, lover

Стресс вызывал у Марцио приступы трудоголической комы. К тому же он редко позволял себе останавливаться. В его жизни не было места для эмоций, и он научился избегать слабости. Он знал, что прошлое — это просто нечто, что нужно вынести и забыть, а не что-то, чему стоит уделять внимание, но это не значило, что он научился принимать его. Воспоминания оставались в его памяти, как холодные, безжизненные картины, не вызывая ни боли, ни сожалений, пока он не раскапывал их у себя в мозгу, выпуская, словно миазмы, окутывающие его сознание, не прожитые эмоции и их корни, которые он тут же закапывал обратно. Работа была хуже волка, потому что не только мысли и новости, но и обязанности кусали его за пятки, каждый раз, когда он думал, что можно наконец-то денёк-другой отдохнуть. Площадка звала его, зная, как он жаждет почувствовать себя живым ещё раз. Ему казалось, что солнце, хуже плахи над головой, белое, безжизненное и такое справедливое. Ему всё равно на людей, на землю, есть только он и его бесконечный поток волн, огибающий и в то же время пронизывающий землю. Оно смотрит на него, без сомнений и упрёка, осуждения и любви, ему просто всё равно. Это тепло не грело, а испепеляло чёрные, как битум, как нефть волосы, раздражая парня, будто ещё немного — и он вырубится прямо тут, на площадке. – Грэхэм! – крикнул режиссёр в очередной раз. – Ещё один дубль — и я застрелю тебя на месте, а труп зажарим прямо тут, на солнце! Седина и борода добавляли парню пару лишних лет, однако не мозгов. В прошлый раз идея выкрикнуть: «Сам встань и сыграй!» окончилась штрафом. Они уже неделю пытались снять эту «сраную сцену», по мнению самого актёра, которая сопровождалась почти 50-градусной жарой, но против воли всего коллектива, в том числе и Грэхэма, постоянно что-то шло не так: то кто-нибудь на гвоздь наступит, то сознание потеряет, то отравится. Но их никто не спрашивал, работа должна быть выполнена. Марцио в очередной раз вытер лицо платком, вытаскивая его из кармана, в котором он носил этот проклятый кусок ткани как оружие — от пота и грязи. Он знал, что должен быть сосредоточен, но бессонные ночи и жара на площадке выбивали его из колеи. Он не мог позволить себе такой сладкий, манящий нектар, как нытьё, поэтому заставлял себя работать, несмотря на физическое и моральное истощение. Вдохнул, не отпуская тяжесть в груди, и снова сосредоточился на актёре. Вот он, вкус жизни. Вонючий от пота и грязный, словно ишак. Грэхэм что-то бормотал себе под нос, но Марцио уже не слышал его. Его мысли были заняты не сценой, а тем, как успеть закончить эту проклятую работу и сбежать подальше от света Солнца и истощения. Он чувствовал, как его психика тонет в этом мутном болоте, и все эти дубли, жара, пустыня и сам актёр начинали сводить его с ума. Он был как альпинист без страховки , не имеющий права на ошибку. – Грэхэм! – снова крикнул Марцио, не в силах скрыть раздражение, его голос звенел в воздухе. – Давай, последний дубль, иначе я сяду, а ты ляжешь, навсегда. Актёр поднял глаза, как будто слыша только тогда. Всё вокруг словно замерло на мгновение, и только жар, пронизывающий всё, словно окислялся, становясь ещё сильнее. Грэхэм кивнул, готовясь к следующему кадру. Режиссёр отступил на пару шагов, наблюдая, как его помощники начинают готовить оборудование для последнего дубля. Точно зная, что всё это пустая трата времени, он всё равно делал свою работу. Нужно было завершить, раз всё пошло так далеко. Сегодня все, кроме Грэхема, праздновали в баре отеля за счёт Марцио, который в это время залез в ванну с ледяной водой. Крем от загара, нанесённый толстым слоем, пропитал всю одежду, а перегрев вызывал приступы сильной тошноты, благо живительная прохлада и бутылка виски с ведром льда давали ему то самое освобождение, о котором он молил на съёмочной площадке. Расслабление от спиртного наступило быстро, правда подташнивать стало ещё сильнее, но и эти порывы он смог сдерживать, запивая очередной водой. Ох, ну вот. Все баррикады, стены, барьеры, которые он так долго выстраивал, пали, не в силах держаться от усталости и ужасного самочувствия. Его тело сдалось. Ноги начало сводить судорогой, очередной рвотный позыв всё-таки выбрался наружу, благо туалет был напротив ванны, и часть туловища осталась в воде. Ещё немного — и он был готов потерять сознание, полоща свою перегретую голову в туалете, но остатки сознания скорректировали траекторию падения, подтянувшись руками обратно в ванную и отключившись окончательно, хоть и ненадолго. Пока он выписывал кульбиты, ведро, стоящее на углу, наклонилось и начало выплескивать содержимое прямо на голову Марцио, а бутылка холодного виски разливалась по лицу. Текущая жидкость заставила Марцио прийти в себя, правда, от неожиданности он подкачал, но тут же сел обратно. От резкой смены положения пошла кровь, и закружилась голова, но на этот раз он приложил кубик льда и медленно, аккуратно вылез из ванной. Кондиционер в комнате был сродни молитве, что была услышана. Конечно, пришлось заказать в номер ещё воды и льда, но лёжа в кровати это было не самой сложной задачей. Сложнее было с эмоциями, которые сдерживались примерно той же баррикадой, что и рвота. Они бурным потоком топили его, без возможности увернуться или закрыть их в глубине разума. Страх, злость, вина, ненависть к себе сметали всё, что только стояло у них на пути. Он нервно сглатывал каждый раз, когда имя Гилберта и остальных, кто оставил его, мелькали в этом потоке. – Какое же я ничтожество… – пробормотал он, потирая лоб ладонью, стирая ледяной пот. Вот зачем? Зачем он сбежал? Теперь нужно думать, что же случилось. Как так, бедный и несчастный, видите ли, что-то не понравилось… Только что ему не понравилось? Он что-то говорил? Да нет… не было похоже, что он чем-то недоволен. А волосы… они так были похожи на тончайшие золотые нити, сверкающие на солнце… «Блядское солнце, как же я его ненавижу», – пронеслось тут же. И мудака этого тоже… ладно, не ненавижу, но, если причина окажется уебанская, слова ему больше не скажу.