Темная сторона господина Камисато

Девушка уже сбилась со счета -- сколько времени он держит ее в заложниках? В этом месте нет солнечного света и сторонних звуков. Из разнообразия были только книги, которые Аято приносил ей на неделе, но читать их в таком полумраке было трудно, да и за редким исключением вообще возможно -- он почти не давал ей шанса быть развязанной. От ужаса и однообразия происходящего Аяке порой мерещилось будто она общается с родителями и они вот-вот заберут ее к себе, но все это так и осталось миражами, на благо или на беду. За такой недолгий промежуток времени их отношения с братом скатились совершенно во что-то ужасное и отталкивающее. Сначала госпожа сопротивлялась, но недели насилия и неволи сделали из нее послушного раба. --Давай, возьми его поглубже... --говорил Аято, придерживая сестру за волосы. Она еле заметно кивнула, позволяя брату полностью войти в ее рот. --Мм... --Мужчина простонал, наслаждаясь потрясающей теснотой. --Да, да... Он получал нездоровое удовольствие от каждого своего движения, пока госпожа искала момента, чтобы просто вдохнуть. Ее лицо приобрело маску безразличия -- девушка не плакала и не умоляла, как это было раньше. Она взяла и просто смирилась со своей нелегкой долей. --Да, глотай... Мм... --Его рука посильнее вцепилась в ее локоны. --Ты хорошо сегодня поработала. Я покормлю тебя, хотя знаешь... --Мужчина усмехнулся и сел на колени, освобождая ее рот и позволяя ей сделать несколько жадных вдохов. --Я слышал, что мужское семя штука питательная и полезная. С этими словами он размазал остатки своей спермы по девичьим губам, пальцами проникая в ее теплый рот. --Что ты за сегодня поняла, Аяка? --Его голос был властен, но необычайно слащав. Госпожа жадно глотала воздух и смотрела брату ровно в глаза. От голода и извечно связанных конечностей она совсем ослабла, да и бледная кожа на ее теле уже давно облепила кости. Аяка пилила брата взглядом, но как и прежде не произнесла и слова. --Молчишь? --Комиссар усмехнулся. --Ну ладно. Его руки стали развязывать верёвку на ее запястьях. --Сейчас я принесу тебе еды. Можешь пока умыться. Он вновь оставил ее одну, а сам, поднимаясь из тайной комнаты вверх по лестнице, ненароком задумался: "Сдайся, ради своего же блага. Если дело так пойдет и дальше, то ты просто умрёшь." На самом деле угрызения совести давно преследовали его. Он очень любил Аяку, понимал, что нездоровой любовью, но не знал, как от этого убежать. Ему хотелось чтобы она улыбалась как и раньше, и чтобы от нее исходило тепло, а не холод безразличия, но пока не мог придумать, как выкрутиться из этой ситуации -- собственная гордость не позволяла ему просто попросить прощения и все изменить, пойдя на уступки. По ту сторону стены Аяка умывала испачканные щеки и в целом свое оскверненное тело. Когда все это началось, ей было плохо и страшно, но сейчас ей стало все равно. Только желание отомстить и прекратить это издевательство над собой горело огнем в измученной груди. Как можно ему отомстить? Она сейчас сильно ослабла, да и заботливый брат давно отобрал у нее глаз бога -- тут только хитростью. Было страшно признавать, но за эти дни она даже стала зависима от его члена. "Прекрати! Прекрати, Аято, мне больно!" --Госпожа вспоминала события той ночи, когда он впервые притащил ее сюда. Как грубо и безжалостно он ее насиловал, из раза в раз позволяя себе все большую мерзость. Каждую ночь низ живота неутолимо ломил, выбивая из госпожи горькие слезы, но со временем это стало даже приятно. Порой Аяка ублажала себя пальцами, чтобы хоть как-то утолить непривычную пустоту в отсутствии брата, но каждый раз из-за этого испытывала ужасный стыд. Однажды, во время соития с ним, она маскировала стоны своего оргазма душераздирающим криком. Ей хотелось испугать обезумевшего брата, но это только возбудило его ещё сильнее. "Кричи, не сдерживайся." --Сказал Аято и только усерднее начал входить в нее. --"Да..." В тот момент он и сам был на пределе... *** Дверь вновь открылась и девушка вновь услышала шаги. Аято спускался по лестнице с обещанной едой. От вида Аяки ему стало дурно: она была тонкая, как ствол молодого дерева, которое легко сломать. Под нежными глазами, что ранее смотрели на него заботливо и любяще, образовались синие болезненные мешки, а случайно намоченные волосы казались чем-то очень невинным и грустным. --О, Боги... --Случайно проронил Аято. Он оставил тарелку на тумбочке, поднимая девушку с пола. --Кажется, ты заболела. Мужчина сказал это и тут же снял с себя длинный белый пиджак и заботливо укутал в него драгоценную сестру. --Все нормально. --Отчужденно ответила она. --Ненормально. --Утвердил комиссар. --У тебя есть силы? Я могу покормить тебя сам, если... --Слова давались тяжело. Какое ему может быть оправдание? Довести до такого состояния человека, которого считаешь самым ценным в своей жизни... От бессилия девушка положила голову ему на плечо. --Боги, --он обнял ее и, взяв с тумбы тарелку, уже запихивал ложку ей в рот. Аяка не сопротивлялась. Время от времени она смотрела брату в глаза и снова чувствовала тепло воспоминаний -- когда родители не могли уговорить ее поесть, Аято всегда находил подходящие слова и заботливо кормил с ложки также, как делает это сейчас. --Я хорошо подумала над своим поведением... --Наконец сказала она. --Простишь ли ты меня теперь? Аяка много раз до этого вымаливала прощение, но все как-то осталось без положительного результата. --К... Конечно... --Сказал он и любя зачесал прядь небесно голубых волос за тонкое девичье ухо. Трудно судить об искренности его слов. Был и такой момент, когда он, не поверив ей, заставил ее хорошенько ублажить его ртом... Она плакала и продолжала просить прощения, но он, продолжая не верить, более навязчиво приставлял свой член к ее губам, в порыве сильной агрессии называя ее своей вещью. *** Но освобождение было даровано. Спустя столько времени Аяка наконец увидела солнечный свет и чуть не ослепла. --Да. Да. Мы сделаем. --Все говорил с кем-то Аято в своем кабинете. И девушка, все слушая эти разговоры, замерла над чайной утварью с колбой в руках. Ничего не выходило. В который раз она хотела покончить с ним раз и навсегда, но постоянно рука дрожала от мысли, что дорогой братик будет похоронен по ее вине. Она не могла убить его ни ночью ни днём -- все постоянно шло как-то не так, будто буря в ее голове то и дело рушила все планы. Самым главным моментом во всем этом ужасе стало то, что Аяка начала часто испытывать рвотные позывы. В один день, умываясь после очередного такого позыва, она поняла -- теперь все потеряло смысл.