Кольца жизни

Холодный мартовский ветер гулял между невысокими соснами, обступившими родовую усадьбу семьи Молан, и трепал полы тёмного плаща мужчины, застывшего у массивных кованых ворот. Небо в тот день было тяжёлым, свинцово-серым, будто сама природа готовилась разразиться то ли дождём, то ли поздним, запоздалым снегом, и от этого весь пейзаж вокруг казался ещё более угрюмым, чем обычно бывает угрюма земля северного края в исходе зимы. Мужчина был высок, атлетически сложен, и весь его облик — от прямой, будто выкованной из стали осанки до цепкого, ничего не упускающего взгляда — выдавал человека, привыкшего полагаться на собственную силу и хладнокровие куда больше, чем на слова и уговоры. И всё же сейчас, стоя перед этими воротами, он не находил себе места: пальцы то и дело сжимались в кулак, а после медленно, через силу разжимались вновь, выдавая волнение, которое он тщательно пытался скрыть даже от самого себя. У него имелась веская причина явиться к порогу владений древнего рода убийц — причина, ради которой он был готов переступить через собственную гордость и застарелую, годами копившуюся неприязнь. Будь его воля, он никогда в жизни не ступил бы на эту тропу, обсаженную по обе стороны колючим, разросшимся без всякого присмотра кустарником, будто сама земля здесь заранее предупреждала случайных путников: обратной дороги может и не быть. В руках мужчина бережно, почти неестественно осторожно для человека его сложения, держал плетёную корзину. Внутри, укрытый плотным тёплым одеялом, мирно посапывал младенец, ничего не ведающий о буре, что бушевала в сердце того, кто нёс его к этим воротам. Кем приходился ему этот ребёнок? Племянником. Единственным, что осталось на этом свете от младшей сестры, не пережившей родов чуть больше двух недель назад. Филис Берг — так звали мужчину — до сих пор с трудом мог поверить, что Шанен, его весёлая, полная жизни младшая сестра, которую он баюкал ещё младенцем и учил держать в руках первый клинок, когда та едва доросла ему до пояса, теперь покоится в фамильном склепе рода Берг, а на этом свете от неё осталось лишь крошечное, ничего не понимающее существо, спящее сейчас в этой самой корзине. Он мог бы, ни секунды не колеблясь, оставить дитя себе, воспитать его как собственного сына, окружить той любовью, какую способен подарить одинокий дядя, не обременённый ни женой, ни собственными детьми, ни долгом перед каким бы то ни было родом. Но у ребёнка имелся отец. Живой, дышащий отец, пусть покамест и не подозревающий о существовании сына, — и Филис, как бы тяжело ему ни было признавать эту простую истину, понимал: мужчина, чья кровь течёт в жилах младенца, имеет право узнать об этом. Таково было бы, вне всяких сомнений, и желание самой Шанен, упокой боги её измученную душу. Он помнил, каким светом озарялось лицо сестры всякий раз, когда она украдкой, тайком от старших, спешила на очередное свидание с наследником рода Молан. Он предупреждал её тогда — не единожды, а десятки раз, — что ничего доброго из этой связи не выйдет, что род убийц не потерпит в своих рядах чужой крови, не связанной узами официального брака. Шанен лишь смеялась в ответ, беспечно отмахиваясь от его тревог, будто те были не более чем осенними мухами, докучающими, но безобидными. Она оказалась права лишь наполовину: род Молан действительно ничего не потерпел бы, узнай о связи заранее. Но и права она не была тоже — расплатой за ту беспечную любовь стала её собственная жизнь. Всё обдумав, взвесив не единожды на самых честных весах собственной совести, Филис принял решение: он явится к порогу рода Молан и объявит наследнику о существовании ребёнка. В конце концов, такова была бы воля покойной сестры, а её волю он не смел нарушить — сколь бы ненавистной ни казалась ему сама мысль о том, чтобы вновь увидеть лицо человека, из-за которого не стало Шанен. Если же ассасин осмелится отвернуться от собственной плоти и крови, отречься от неё столь же беспечно, сколь беспечно некогда пользовался расположением его сестры, — Филис без малейших сожалений заберёт мальчика и воспитает его сам, как родного сына, и Моланы никогда более не услышат ни о нём, ни о ребёнке, вплоть до конца своих дней. Он бросил долгий взгляд на спящее личико младенца, приоткрыв край одеяла чуть шире, чем требовала того забота о тепле. Каштановые волосы — точно такие же, как испокон веков передавались во всех поколениях рода Молан, — уже пробивались на маленькой голове мягким, едва заметным пушком. Но глаза, когда мальчик изредка, лениво приоткрывал их, оказывались глубокого, почти кровавого рубинового оттенка — точь-в-точь как у Шанен, точь-в-точь как у их покойной матери, точь-в-точь как у самого Филиса, если уж на то пошло. Странная, редчайшая особенность крови: в роду Берг подобный окрас глаз традиционно передавался лишь по женской линии, и появление его у мальчика было почти невероятным, необъяснимым капризом наследственности, над которым лекари их семьи ломали голову ещё с самого его рождения. Филиса терзали сомнения, куда более глубокие, чем он позволял себе показать даже наедине с собой. Согласятся ли Моланы вообще признать это дитя своим? Примут ли в семью бастарда, рождённого от мимолётной, тайной связи, о которой сам род, вероятнее всего, и знать не пожелал бы, доведись ей случиться при иных обстоятельствах? Стоило ли вообще было приходить сюда, ворошить рану, которая не успела ещё как следует затянуться, рисковать благополучием единственного близкого существа, оставшегося у него на всём белом свете? «Что сделано, то сделано, — сказал он себе, крепче перехватывая плетёную ручку корзины, будто это простое движение способно было придать ему решимости. — Пути назад больше нет, Филис. Ты сам выбрал эту дорогу ещё тогда, когда решил постучаться в эти ворота, а не повернуть обратно». Со скрипом несмазанных петель массивные железные ворота дрогнули и начали медленно открываться — двое часовых в форме рода Молан, завидев гостя издали и, очевидно, получив соответствующий приказ, расступились по обе стороны прохода, пропуская его во внутренний двор. За воротами, в глубине владений, уже показалась статная фигура наследника рода, идущего навстречу неспешным, размеренным шагом. Рон Молан двигался к воротам той особой, выверенной поступью, что свойственна лишь людям, приученным с самого детства никогда не показывать спешки — что бы ни творилось в этот момент у них внутри. Его лицо оставалось совершенно бесстрастным, будто высеченным умелым резчиком из холодного мрамора: ни единый мускул не дрогнул при виде гостя, ни единая тень не пробежала по его чертам. Но глаза — глаза выдавали его, сколь бы искусно он ни владел собой во всём остальном. Филис, за долгие годы своего ремесла привыкший подмечать мельчайшие детали в поведении людей — детали, от которых порой напрямую зависела его собственная жизнь, — безошибочно уловил то едва заметное напряжение, что сковало плечи Рона, ту тень тревоги, что мелькнула в его взгляде за долю секунды до того, как маска бесстрастия вновь опустилась на лицо наследника рода Молан, будто занавес, скрывающий сцену от посторонних глаз. — Признаюсь, не ожидал увидеть тебя здесь, — произнёс Рон, остановившись в паре шагов от гостя и глядя ему прямо в глаза с тем спокойствием, что даётся лишь долгими годами тренировки. — И не увидел бы, — ровным, начисто лишённым каких бы то ни было эмоций тоном ответил Филис, — если бы Шанен не отправилась в царство вечного покоя раньше срока, отведённого ей богами. Он позволил этим словам повиснуть в морозном воздухе достаточно долго, чтобы Рон в полной мере осознал всю тяжесть, вложенную в них, а затем продолжил, коротко, почти небрежно кивнув на корзину в своих руках, будто речь шла о чём-то куда менее значительном, чем являлось на самом деле: — Буду краток, у меня нет ни малейшего желания задерживаться здесь дольше необходимого. Я здесь по её воле, не по своей собственной. Она хотела бы, чтобы ребёнок остался с тобой — решение, признаюсь честно, вовсе не радующее меня самого. Но выбор теперь за тобой, Молан. Здесь и сейчас, без отсрочек и раздумий на потом. Либо ты примешь дитя в свою семью со всеми вытекающими обязательствами, либо я немедленно забираю его — и ты никогда более не услышишь о нём ни единого слова, сколько бы лет тебе ни было отпущено прожить на этом свете. В глазах Рона на краткое мгновение мелькнуло нечто похожее на неподдельное потрясение — быть может, впервые за долгое время его безупречно выстроенная маска дала едва заметную трещину. Но он тут же взял себя в руки, и на его тонких губах появилась сдержанная, полная скрытой угрозы улыбка, какую способны выдавить из себя лишь люди, привыкшие улыбаться даже там, где иные предпочли бы схватиться за оружие. — Филис, стоит ли быть таким грубым со старым знакомым? — произнёс он мягко, почти дружелюбно, растягивая слова, будто пробуя каждое из них на вкус. Однако Филис слишком хорошо изучил повадки ассасинов за годы вынужденного соседства с этим родом, чтобы обмануться подобным тоном: это было предупреждение, тонко завуалированное под непринуждённую светскую беседу, — намёк на то, что незваному гостю не стоит переступать черту дозволенного на чужой, враждебной территории. Но Филис не дрогнул ни на волос. Он лишь молча смотрел прямо в глаза Рона, всем своим видом давая понять, что подобные словесные уловки на него давно уже не действуют, и он ждёт единственного ответа, ради которого проделал весь этот долгий, мучительный путь. Рон выдержал долгую, тягостную паузу, будто взвешивая в уме все возможные варианты дальнейших событий, а затем глубоко вдохнул морозный воздух и произнёс уже совершенно иным, куда более деловым и сухим тоном: — Младенец должен будет пройти проверку на родство, прежде чем о каком-либо решении вообще пойдёт речь. Ты понимаешь не хуже меня самого: патриарх непременно потребует удостовериться в истинности твоих слов, каким бы уважением ни пользовалось имя твоей покойной сестры, прежде чем признает чужого по крови младенца полноправной частью нашего рода. — Грубость? — Филис невесело, почти зло усмехнулся, и в его голосе впервые за весь разговор прорвались нотки едва сдерживаемой, годами копившейся ярости. — Нет, Молан. Благодари богов за то, что ты вообще ещё дышишь и стоишь сейчас передо мной живым и невредимым. Я должен был прикончить тебя собственными руками ещё в тот самый день, когда узнал, что ты повадился ошиваться подле моей сестры, точно вор, крадущийся в чужой сад по ночам. И посмотри теперь, чем всё это обернулось для неё. Рон не успел ответить на этот выпад — за его спиной послышался властный женский голос, звучный и полный той уверенности, что свойственна лишь людям, привыкшим за долгую жизнь к тому, чтобы их слово неизменно оказывалось последним в любом споре. К воротам приближалась статная женщина в летах, облачённая в тёмно-синее платье строгого, но дорогого покроя, — матриарх рода Молан, мать самого Рона. Её проницательный взгляд, скользнув по незваному гостю, задержался на плетёной корзине в его руках лишь на одно короткое мгновение, прежде чем она наконец заговорила, обращаясь сразу к обоим мужчинам. — Здравствуй, Филис Берг, — произнесла она с неожиданной, почти материнской теплотой в голосе, слегка склонив голову в подобии учтивого поклона. — Прими мои искренние соболезнования по поводу постигшей вас утраты. Мне действительно жаль, что твоей сестре выпала на долю такая горькая, преждевременная судьба. Затем она обратила куда более суровый, почти обжигающий взгляд на собственного сына, и в её голосе тотчас же зазвучали неприкрытый упрёк и укоризна, от которых даже невозмутимый Рон едва заметно поёжился: — Рон, где твои манеры, позволь спросить? Разве можно держать гостей у самых ворот, точно нищих попрошаек, явившихся выпросить кусок хлеба? — Она вновь повернулась к Филису, и её лицо заметно смягчилось, утратив всю прежнюю строгость. — Прошу тебя, проходи же в дом, не стой на этом пронизывающем ветру. А младенца, — она бросила короткий, но внимательный взгляд на корзину, — следует как можно скорее занести в тепло. Здесь, у промёрзших ворот, не место для новорождённого дитя в такую промозглую стужу, что бы ни привело тебя в наши края. Внутри поместье оказалось куда просторнее и величественнее, чем можно было бы вообразить, стоя снаружи за его высокими, неприступными стенами. Тёмное, потемневшее от времени дерево, тяжёлые фамильные гобелены, украшавшие стены на протяжении многих поколений, приглушённый, дрожащий свет масляных ламп, расставленных вдоль длинных коридоров, — всё здесь, до последней мелочи, дышало древностью и суровой, почти монашеской аскетичностью рода, чьё ремесло веками строилось на молчании, тени и умении оставаться незамеченным. Матриарх провела Филиса вместе с его драгоценной ношей через анфиладу полутёмных комнат в просторную гостиную, где в массивном резном кресле у пылающего камина уже восседал патриарх рода — сухощавый старик с проницательным, колючим взглядом, от которого, казалось, не способна была укрыться ни единая ложь, произнесённая в этих стенах за последние полвека. — Итак, — произнёс патриарх низким, скрипучим голосом, даже не потрудившись подняться навстречу гостю, будто подобная любезность была ниже его достоинства, — мой сын утверждает, что ты явился в наш дом с ребёнком, которого называешь его собственным отпрыском. — Именно так, — спокойно, без тени заискивания подтвердил Филис, осторожно опуская плетёную корзину на низкий столик, стоявший подле камина. Тёплый, пляшущий свет очага упал на личико проснувшегося от лёгкого толчка младенца, и тот, не издав при этом ни единого звука, ни единого капризного всхлипа, широко распахнул глаза, обводя незнакомое помещение на удивление спокойным, отнюдь не по-младенчески внимательным взглядом, будто уже сейчас, в свои неполные две недели от роду, пытался оценить, чего ожидать от новых, незнакомых людей, взявших на себя право решать его судьбу. Патриарх подался вперёд в своём кресле, вглядываясь в лицо ребёнка с тем характерным прищуром старого хищника, что оценивает добычу прежде, чем решить, стоит ли она внимания или её следует отпустить восвояси. — Рубиновые глаза, — пробормотал он себе под нос, скорее размышляя вслух, нежели обращаясь к кому-либо из присутствующих. — Занятно, весьма занятно. Насколько мне помнится, у Моланов подобного окраса глаз не встречалось на протяжении вот уже нескольких поколений. — Особенность рода моей покойной сестры, ваше сиятельство, — почтительно, но без излишнего подобострастия пояснил Филис. — Обыкновенно она передаётся исключительно по женской линии нашей семьи. Появление подобных глаз у мальчика, признаю честно, редкость сама по себе, но никак не невозможность, противоречащая законам природы. — Редкость, которую, тем не менее, ещё предстоит подтвердить самым надёжным из доступных нам способов, — сухо, почти равнодушно заметил патриарх, переводя тяжёлый, не терпящий возражений взгляд на собственного сына. — Рон, немедленно пришли за нашим лекарем. Пусть проведёт ритуал подтверждения крови, как того испокон веков требует древняя традиция нашего рода. Я не намерен принимать в семью чужое по крови дитя на основании одних лишь слов гостя, сколь бы правдоподобно и убедительно ни звучали они из его уст. Рон, до этого момента хранивший напряжённое молчание где-то у входа в гостиную, коротко, почти механически кивнул и, развернувшись на каблуках, немедленно покинул помещение, чтобы исполнить недвусмысленный приказ отца. Филис проводил его удаляющуюся фигуру долгим взглядом, в котором ясно читалось глубокое презрение, смешанное, впрочем, с настороженным, тщательно скрываемым ожиданием того, чем всё это в итоге обернётся. Матриарх, безошибочно заметив то напряжение, что повисло в комнате плотным, почти осязаемым облаком, мягко коснулась плеча Филиса, приглашая его наконец опуститься в одно из свободных кресел. — Не суди моего сына слишком строго, Филис, — тихо, доверительно произнесла она, когда они оба опустились в кресла напротив жарко пылающего камина. — Он не всегда умеет показывать окружающим то, что на самом деле творится у него внутри, даже если сам того искренне желает. Наша семья, — она сделала небольшую паузу, тщательно подбирая нужные слова, — на протяжении многих поколений воспитывает в своих детях сдержанность, начиная с самого раннего, ещё несмышлёного возраста. Порой это оборачивается такой вот пугающей холодностью, за которую мне, признаться откровенно, бывает искренне стыдно перед посторонними людьми. — Мне нет никакого дела до того, что чувствует или не чувствует ваш сын, госпожа, — ровным, не терпящим сочувствия тоном ответил Филис, не отрывая настороженного взгляда от плетёной корзины с ребёнком. — Меня заботит лишь одно-единственное обстоятельство: получит ли этот мальчик дом, в котором его станут искренне любить, или же он превратится в очередную безликую фигуру на шахматной доске рода убийц, значение которой измеряется исключительно пользой, приносимой семье. Матриарх долго молчала, обдумывая услышанное с непритворной серьёзностью, а затем произнесла с неожиданной, почти пронзительной искренностью в голосе: — Даю тебе моё честное слово: покуда я жива и в состоянии влиять на происходящее в этом доме, этому ребёнку не причинят никакого вреда под нашей крышей. Что же касается любви… — она грустно, почти виновато улыбнулась, — этого я, честно признаться, обещать тебе не берусь. Но я непременно сделаю всё, что окажется в моих скромных силах. Филис коротко кивнул в ответ, хотя облегчения в его настороженных глазах отнюдь не прибавилось от этих слов. Лекарь, вызванный по недвусмысленному приказу патриарха, явился в гостиную спустя примерно четверть часа — сухощавый пожилой мужчина с объёмистым кожаным саквояжем, битком набитым разнообразными склянками, пузырьками и странными на вид инструментами, назначения которых непосвящённый человек не сумел бы определить и с трёх попыток. Древний ритуал подтверждения крови оказался прост по своей сути, но отнюдь не лишён определённой мистической торжественности, присущей всем подобным обрядам: несколько капель крови младенца, смешанные с несколькими каплями крови самого Рона в специальном хрустальном сосуде, должны были явить окружающим неопровержимую истину — если жидкость внутри обретала мягкое золотистое сияние, родство считалось доказанным вне всяких дальнейших сомнений и споров. Рон, стоявший всё это время чуть поодаль от остальных, у высокого окна, молча наблюдал за тем, как лекарь осторожно, почти нежно уколол крошечный пальчик младенца тонкой серебряной иглой. Ребёнок, вопреки всем ожиданиям присутствующих, не разразился отчаянным плачем — лишь тихо, требовательно всхлипнул один-единственный раз и тут же затих, будто уже сейчас, в своём совсем ещё юном возрасте, успел смириться с неизбежностью всего происходящего вокруг него. Крохотные капли крови упали в подставленный сосуд одна за другой. Мгновение напряжённого, почти звенящего ожидания — и жидкость внутри хрустального сосуда внезапно вспыхнула мягким, тёплым, будто солнечным золотом, разлившимся по всему помещению причудливыми бликами. — Родство подтверждено самым неопровержимым образом, — торжественно объявил лекарь, почтительно склонив седую голову перед патриархом рода. — Не может быть более никаких сомнений: этот младенец — родной сын Рона Молана, что бы ни говорили по этому поводу иные злые языки. В гостиной на несколько долгих секунд повисла густая, почти осязаемая тишина. Патриарх долго, придирчиво изучал всё ещё сияющий сосуд, вертя его в узловатых пальцах, а затем перевёл тяжёлый, не терпящий возражений взгляд на собственного сына, замершего у окна. — Что скажешь на это, Рон? — спросил он, и в его скрипучем, лишённом каких бы то ни было эмоций голосе не прозвучало ни малейшего намёка на то, какого именно ответа он ожидает услышать от наследника. — Готов ли ты официально признать этого мальчика своим… — он сделал многозначительную паузу, будто подбирая наиболее подходящее, наименее оскорбительное слово, — своим бастардом? Рон долго, очень долго молчал, неотрывно глядя на младенца, безмятежно лежащего в плетёной корзине, — на этого крошечного, совершенно беспомощного человека, что оказался связан теперь с ним неразрывными, нерасторжимыми узами крови, какие бы обстоятельства ни привели к его появлению на свет. Филис, напряжённо наблюдавший за этой затянувшейся сценой, готов был в любую секунду вновь подхватить корзину и покинуть этот мрачный дом навсегда, если ответ окажется не тем, на который он всё ещё смел рассчитывать где-то в глубине души. — Признаю, — произнёс наконец Рон, и в его голосе Филису, обладавшему обострённым за годы тренировок слухом, почудилось нечто похожее на едва уловимое смятение, тщательно упрятанное под привычной маской равнодушия. — Ребёнок останется здесь, в этом поместье, под нашей крышей. Он будет носить фамилию Молан, как то и подобает моему единственному на сегодняшний день отпрыску. Патриарх удовлетворённо, почти механически кивнул, будто важнейший вопрос был решён окончательно и бесповоротно, не оставляя более ни малейшего места для дальнейших сантиментов или пустых сожалений. — В таком случае дело можно считать решённым, — произнёс старик, тяжело поднимаясь с кресла, опираясь на массивную резную трость. — Мальчику необходимо дать имя, причём безотлагательно — не подобает наследнику рода, пусть даже и незаконнорождённому, оставаться безымянным долее необходимого. Все взгляды присутствующих, точно по безмолвной команде, обратились к Рону. Тот медленно подошёл к корзине, впервые за всё время этого затянувшегося разговора вглядываясь в черты лица собственного сына по-настоящему пристально, будто пытаясь отыскать в этих крошечных, ещё не до конца оформившихся чертах хоть что-то, что помогло бы ему окончательно смириться со случившимся. — Кайл, — произнёс он наконец тихо, почти неохотно, будто самое это простое слово давалось ему с необъяснимым трудом. — Пусть его называют Кайл Молан отныне и впредь. Спустя ещё час, когда все необходимые формальности были окончательно улажены, а самого младенца унесла в дальние детские покои одна из молчаливых служанок дома, Филис стоял у тех же самых кованых ворот, через которые вошёл сюда несколькими часами ранее, готовясь покинуть поместье Молан навсегда — по крайней мере, именно так он самому себе торжественно пообещал, ступая за порог. Матриарх, вопреки ожиданиям гостя, вышла проводить его лично, кутаясь в тёплую меховую накидку от пронизывающего вечернего ветра. — Ты можешь навещать его в любое время, если только пожелаешь этого, — произнесла она напоследок, глядя ему прямо в глаза с неожиданной для представительницы рода убийц теплотой. — Я лично прослежу за тем, чтобы тебя беспрепятственно впускали в наш дом, когда бы ты ни явился. — Не думаю, что стану пользоваться подобным приглашением, госпожа, — покачал головой Филис, поплотнее запахивая собственный плащ. — Мне будет слишком больно вновь и вновь видеть в его повзрослевших чертах отголоски черт моей покойной сестры, зная при этом, что расти он будет здесь, среди людей, для которых искренние чувства — непозволительная, едва ли не постыдная роскошь. Он бросил последний, долгий взгляд на тёмные окна поместья, за одним из которых, как подсказывало ему сердце, теперь находилась та самая детская комната, где отныне предстояло расти его единственному племяннику. «Прости меня, Шанен, — подумал он с горечью, разворачиваясь и уходя прочь по той же извилистой тропе, что привела его сюда несколько часов назад. — Я сделал всё, что было в моих скромных силах. Дальнейшее теперь не в моей власти, а в руках богов и этих людей». Он не оглянулся ни единого раза, покуда не скрылся за дальним поворотом дороги, ведущей прочь от родового гнезда убийц — туда, где начиналась его собственная, отдельная от этой мрачной семьи жизнь, полная привычных ему тревог и забот. А в поместье, в тихой, едва освещённой единственной свечой детской комнате, маленький Кайл Молан, ещё не подозревающий ни о собственной непростой судьбе, ни о грузе множества прожитых прежде жизней, что вскоре начнёт неумолимо тяготить его совсем ещё юную память, спал крепким, безмятежным младенческим сном — сном, свободным пока ещё от того гнетущего одиночества, которое неотвратимо ожидало его в стенах этого холодного, но отныне ставшего его домом поместья. Рон долго стоял у порога детской, не решаясь войти внутрь, и наблюдал за спящим сыном издалека, будто опасался, что стоит ему подойти ближе — и невидимая, но прочная связь, установившаяся между ними при свершении древнего ритуала, потребует от него куда большего, чем он готов был отдать. Он простоял так добрых четверть часа, а затем тихо, почти крадучись, притворил за собою дверь и удалился прочь по тёмному коридору, так и не переступив порога комнаты, где отныне предстояло расти его единственному сыну. Никто в этот вечер не мог знать, что этот самый нерешительный, полный внутренних противоречий шаг Рона Молана определит собой всю дальнейшую судьбу мальчика на долгие годы вперёд.