Кольца жизни

Первый год жизни Кайла прошёл в почти монашеской тишине детской комнаты, расположенной в дальнем, редко посещаемом крыле поместья Молан — достаточно далеко от роскошных покоев самого Рона, чтобы неизбежный детский плач не тревожил по ночам его чуткий, привыкший к постоянной настороженности сон, и вместе с тем достаточно близко к людской половине дома, чтобы занятые своими бесчисленными обязанностями слуги успевали хотя бы изредка присматривать за ребёнком в короткие перерывы между делами. Кайл помнил себя с самого первого вдоха, сделанного в этом новом, чужом пока ещё теле. Не смутными, расплывчатыми образами, не отголосками полузабытых снов, как это порою случается с обычными людьми, — он помнил всё с пугающей, почти болезненной ясностью, будто и вовсе не существовало той незримой черты, что должна была бы разделять одну прожитую жизнь от другой, наступающей ей на смену. Тело его было беспомощным, крошечным, не способным даже самостоятельно удержать в равновесии собственную голову, но разум, заключённый внутри этого хрупкого тела, безусловно принадлежал существу, прожившему на своём веку куда больше отдельных, непохожих друг на друга жизней, чем он сам оказался способен точно сосчитать в первые же месяцы этого нового, очередного своего воплощения. Быть узником собственного, ещё не окрепшего тела оказалось поистине мучительным испытанием, куда более тяжёлым, чем можно было бы предположить со стороны. Кайл подолгу лежал в тесной деревянной колыбели, устремив неподвижный взгляд в грубо оструганный дощатый потолок комнаты, и размышлял о том, что ему вновь, в который уже раз, предстоит пройти весь этот долгий, унизительный путь заново: учиться держать в неловких пальцах простую деревянную ложку, учиться неуверенно ходить, то и дело падая на мягкий ковёр, учиться произносить простыми, детскими словами то, что в его голове давно уже оформилось в сложные, порой мучительно тяжёлые мысли и образы. Он злился на самого себя за эту вынужденную беспомощность, а спустя какое-то время — начинал тихо, невесело смеяться собственной бессильной злости, отчётливо понимая, что гнев обыкновенного младенца, будь то даже такой необычный младенец, как он сам, не стоит ровным счётом ничего в этом холодном, пропитанном многовековым духом каменном доме. По долгим ночам, когда огонь в очаге детской комнаты постепенно прогорал до едва тлеющих углей, а весь огромный дом вокруг медленно погружался в глубокий, беспробудный сон, Кайл подолгу лежал без сна — насколько вообще способен не спать младенец, чьё юное тело настойчиво требует отдыха вопреки сознательной воле его куда более зрелого разума, — и неспешно перебирал в памяти лица людей, знакомых ему по прошлым, давно прожитым жизням. Лица эти постепенно расплывались, стирались, будто нарисованные акварельными красками под непрекращающимся дождём, но чувства, которые эти люди некогда пробуждали в его душе, оставались прежними, ничуть не потускневшими от бесчисленных перерождений: тёплая нежность, горькое сожаление, неизбывное чувство вины. Он давно уже сбился со счёта, сколько именно раз успел родиться и умереть за свою бесконечно долгую жизнь, но отчётливо, до мельчайших деталей помнил одно: каждый раз он просыпался в новом мире, где само его существование словно бы требовалось заново заслуживать, доказывать право на него собственными поступками. «Снова, — думал он тогда, вслушиваясь в собственное неровное, сбивчивое дыхание, вырывающееся из груди крошечного тела. — Снова всё сначала, с самого начала, без малейшей отсрочки». Кормилицей и, что оказалось куда важнее, по совместительству единственной, кто хоть сколько-нибудь взаправду, всем сердцем заботился о нежеланном, по сути, ребёнке, оказалась немолодая уже служанка по имени Нэлла. Женщина эта происходила из тех редких людей, чьи натруженные руки помнят тяжёлую работу куда лучше, нежели уставшее лицо помнит давно позабытую улыбку, — обветренные, загрубевшие от бесконечной стирки и уборки, но неизменно тёплые и на удивление бережные, стоило ей взять беспомощного младенца на руки. Собственных детей у неё, по слухам, ходившим среди прочей прислуги, никогда не было, и, быть может, именно поэтому вся её невостребованная годами материнская нежность в итоге безраздельно досталась чужому, никому в этом доме толком не нужному ребёнку хозяина. — Тише, тише, маленький мой, — негромко бормотала она долгими вечерами, укачивая Кайла на руках всякий раз, когда тот, будучи не в силах справиться с непосильной тяжестью вполне взрослого разума, заключённого в теле беспомощного младенца, заходился в почти беззвучном отчаянии, природу которого не сумел бы объяснить даже он сам. — Никто здесь тебя не обидит, покуда я жива и в силах тебя защитить. Кайл искренне верил её словам. Это было, пожалуй, единственное во всём этом холодном доме, во что он вообще позволял себе безоговорочно верить в эти первые, самые трудные годы своей новой жизни. Кайл заговорил на удивление рано — уже к полутора годам от роду он вполне отчётливо мог связать простое, но осмысленное предложение, чем изрядно, до глубины души поразил всю немногочисленную прислугу поместья, привыкшую к куда более скромным успехам обычных детей подобного возраста. Разумеется, дело было отнюдь не в некой особой природной одарённости его младенческого тела как такового, а в том простом факте, что разум, обитавший внутри этого тела, давным-давно и превосходно знал, каким именно образом отдельные слова складываются в связные, осмысленные фразы; оставалось лишь терпеливо дождаться того момента, покуда голосовые связки и ещё не окрепший язык обретут достаточную для этого физическую ловкость. Первым словом, которое он произнёс совершенно осознанно, вопреки всем ожиданиям, было отнюдь не привычное «мама» — родной матери у него, как известно, попросту не имелось, — и не «папа», хотя родной отец, вопреки всем невзгодам, всё же время от времени появлялся в его пока ещё коротенькой жизни. Первым осмысленным словом оказалось имя преданной служанки. — Нэлла, — тихо, но при этом на удивление отчётливо произнёс он однажды поздним вечером, когда женщина, как обычно, укладывала его спать, и, увидев, как от неподдельного изумления широко распахнулись её глаза, повторил это простое слово снова, будто желая окончательно удостовериться, что она действительно расслышала его: — Нэлла. Служанка замерла на месте с наполовину расправленным одеялом в натруженных руках, а затем — Кайл никогда впоследствии не забудет этого момента — тихо, почти беззвучно расплакалась, крепко прижимая маленького мальчика к своей груди. — Ты моё сокровище, — прошептала она сквозь непрошеные слёзы, гладя его по мягким каштановым волосам, с седой прядкой у виска. — Моё ненаглядное солнышко. Кайл, зарывшись разгорячённым лицом в привычные складки её простого платья, впервые за всю эту новую жизнь ощутил нечто отдалённо похожее на подлинное, ничем не омрачённое умиротворение. Пусть эта немолодая женщина вовсе не приходилась ему матерью по крови, пусть весь остальной огромный дом смотрел на него исключительно с холодным равнодушием либо расчётливой оценкой полезности — здесь, в этих простых, но искренних объятиях, он был всего лишь обыкновенным ребёнком, которого любят совершенно бескорыстно, без всяких дополнительных условий. Рон Молан появлялся в детской комнате крайне нечасто — быть может, раз в две, а то и в три недели, а порою и того реже, если неотложные дела рода требовали его безотлагательного присутствия в столице или же в каком-либо ином из фамильных поместий. Его редкие визиты отнюдь не были продиктованы искренним отцовским теплом или же обыкновенным человеческим любопытством, что естественным образом заставляет родителя стремиться увидеть, как растёт и меняется его собственное дитя. Скорее уж это напоминало формальную, лишённую всякой теплоты проверку — точно такую же, какую наследник древнего рода убийц привык на протяжении многих лет устраивать своим многочисленным ученикам. — Как он? — неизменно спрашивал Рон у Нэллы, при этом даже не удосуживаясь взглянуть на самого ребёнка, будто тот являлся не живым существом, а неодушевлённым предметом обстановки, о состоянии которого вполне можно справиться заочно, не утруждая себя личным осмотром. — Здоров, совершенно здоров, господин. Крепкий, разумный мальчик, растёт не по дням, а по часам, — неизменно отвечала преданная служанка, при этом инстинктивно прижимая Кайла чуть крепче к себе, будто пытаясь этим простым жестом защитить его от того почти осязаемого холода, что неизменно исходил от родного отца. — Уже вполне бойко разговаривает, господин, не по годам смышлёно и складно, чем немало удивляет весь дом. Рон в подобные моменты лишь слегка, почти незаметно приподнимал бровь — единственный внешний признак интереса, какой он вообще позволял себе проявить прилюдно, — и подходил чуть ближе к деревянной колыбели. Порою он задерживался подле неё на несколько долгих, томительных секунд, внимательно разглядывая непривычные рубиновые глаза сына, столь разительно, до мельчайших деталей похожие на глаза покойной Шанен, но неизменно хранил при этом полное молчание, будто искренне опасался, что любое произнесённое вслух тёплое слово свяжет его с этим нежеланным ребёнком куда крепче, нежели ему самому того хотелось бы. Однажды, когда Кайлу едва исполнилось три года, он неожиданно для самого себя решился первым нарушить привычное, тягостное молчание. — Отец, — произнёс он негромко, доверчиво глядя снизу вверх на высокую, внушительную фигуру мужчины. — Ты придёшь навестить меня завтра? Рон посмотрел на сына сверху вниз с совершенно непроницаемым выражением лица, какое Кайл — даже с его многолетним, отточенным за долгие прожитые прежде жизни умением безошибочно читать людей по мельчайшим внешним признакам — так и не сумел до конца разгадать. То ли неподдельное удивление, то ли смутная неловкость, то ли нечто ещё, спрятанное значительно глубже, чем позволяла разглядеть привычная маска умелого ассасина. — У меня, к сожалению, немало неотложных дел, — ответил Рон после долгой, неловкой паузы. — Возможно, как-нибудь в другой раз. Он не пришёл ни на следующий день, ни спустя целую неделю. Кайл, разумеется, не подал виду, что искренне расстроен подобным пренебрежением, — он давно уже успел научиться не выказывать своих истинных чувств ни в одной из прожитых им прежде жизней, — однако наблюдательная Нэлла, заметившая, что мальчик несколько вечеров кряду молча просиживал у окна, неотрывно глядя на пустынную дорогу, ведущую к поместью, всё прекрасно поняла без единого лишнего слова. — Он вовсе не со зла, малыш, поверь мне, — мягко сказала она однажды вечером, присаживаясь рядом с ним прямо на широкий деревянный подоконник. — Иные взрослые люди попросту не умеют показать окружающим то, что на самом деле творится глубоко у них на сердце. Но это отнюдь не означает, что там, внутри, совсем ничего нет. — А что, если там и вправду ничего нет? — тихо спросил Кайл, и в его по-детски звонком голосе неожиданно прозвучала усталость, какой попросту не должно было быть у трёхлетнего ребёнка. Нэлла надолго замолчала, тщательно подбирая нужные, самые правильные слова. — Тогда тем более важно, чтобы у тебя самого имелось сердце сразу за двоих, — произнесла она наконец с тёплой, ободряющей улыбкой. — Моё сердце и твоё собственное, вместе взятые. Этого нам с тобой вполне хватит на двоих, вот увидишь. Когда Кайлу едва исполнилось два года — этот памятный случай Нэлла впоследствии вспоминала ещё очень долго, рассказывая о нём другим слугам поместья, — он, набравшись немалой для столь юного возраста смелости, а вернее сказать, привычного детского упрямства, так и не покинувшего его за все многочисленные прожитые прежде жизни, неожиданно потянулся обеими ручонками к отцу, застывшему подле его колыбели. Рон замер на месте, точно громом поражённый. На одно-единственное краткое мгновение — но какое яркое, какое красноречивое мгновение! — в его непроницаемом лице отчётливо промелькнуло нечто похожее на неподдельную растерянность, будто он попросту не знал, каким образом следует реагировать на этот удивительно простой, лишённый всякой хитрости детский жест, тянущийся к отцовским рукам в поисках тепла и защиты. Кайл отчётливо видел, как непроизвольно дрогнули пальцы Рона, как его рука на короткое мгновение слегка приподнялась — будто повинуясь неосознанному телесному порыву, опередившему трезвый разум, — а затем безвольно, будто налившись внезапной тяжестью, вновь опустилась обратно. — Не сейчас, — тихо, почти шёпотом произнёс Рон, и в его голосе Кайлу вдруг почудилось нечто похожее на плохо скрытое извинение. Но, быть может, это было лишь причудливой игрой богатого детского воображения, отчаянно ищущего хоть каплю тепла там, где его попросту не существовало. Мужчина резко развернулся на каблуках и молча вышел из комнаты, оставив маленького Кайла стоять с беспомощно протянутыми в пустоту руками. Нэлла в тот памятный вечер крепко, до боли обняла расстроенного мальчика, будто искренне надеялась одним лишь теплом собственного тела навсегда закрыть его от той гнетущей пустоты, что неизменно оставалась после каждого ухода родного отца. — Далеко не всякий человек умеет искренне любить, малыш, — тихо произнесла она, поглаживая его по вздрагивающим плечам. — И в этом нет никакой твоей вины. — А чьей же тогда? — спросил Кайл, уткнувшись раскрасневшимся носом в её мягкое плечо. — Быть может, ничьей отдельно взятой вины тут вовсе и нет, — задумчиво вздохнула Нэлла. — Быть может, у самой любви попросту бывают разные, непохожие друг на друга лица. У одних людей она звучит громко, открыто, у других же — совсем тихо, спрятанная настолько глубоко внутри, что даже сам этот человек порою не в силах её отыскать. Кайл надолго запомнил эти простые слова. Не потому, что безоговорочно поверил в них с первого же раза, — в неполные два года, что уж скрывать, крайне сложно осознанно верить хоть во что-либо, — а потому, что спустя долгие годы, вновь и вновь мысленно возвращаясь к своему непростому детству, он раз за разом вспоминал эту незамысловатую, почти наивную фразу простой служанки, пытаясь понять, была ли в её словах хоть доля истинной правды. Патриарх и матриарх рода — родные дедушка и бубушка Кайла по отцовской линии — относились к нежданному внуку ещё более отстранённо и холодно, чем даже сам не слишком ласковый Рон. Для этой пожилой четы Кайл являлся неизбежным, но отнюдь не желанным следствием досадной слабости их единственного сына — живым, дышащим доказательством того прискорбного факта, что даже полноправный наследник древнего и почтенного рода профессиональных убийц оказался, в сущности, способен на самые обыкновенные, человеческие ошибки. Мальчика допускали к общим семейным трапезам исключительно тогда, когда того непреложно требовал строгий этикет, его представляли редким гостям исключительно тогда, когда того требовали правила приличия, но ни разу, ни единого раза за все первые годы его жизни ни дед, ни бабушка добровольно не задержались подле него дольше, нежели того требовала простейшая формальная вежливость. Кайл довольно рано научился безошибочно читать по выразительным лицам взрослых людей — этот полезный навык он принёс с собою из множества прожитых прежде жизней, отточенный долгими годами напряжённого наблюдения за людьми, желавшими когда-то его безвременной смерти, и людьми, стремившимися так или иначе его беззастенчиво использовать в собственных целях. К пяти годам от роду он уже безошибочно определял по едва уловимым признакам, когда именно дед смотрит на него с холодным, циничным расчётом, заранее прикидывая, стоит ли вообще тратить драгоценные ресурсы рода на воспитание никому не нужного бастарда, а когда бабушка одаривает его взглядом, преисполненным лёгкой, плохо скрываемой брезгливости — точно такой же брезгливости, с какой она неизменно взирала на любое, даже самое незначительное напоминание о досадной неосторожности собственного единственного сына. Один такой памятный семейный обед навсегда запомнился Кайлу особенно ярко, во всех мельчайших деталях. Ему исполнилось тогда всего пять лет, и его, как обычно, усадили на самый дальний конец длинного, покрытого белоснежной скатертью стола — достаточно далеко от самого патриарха, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания почтенных гостей, но вместе с тем достаточно близко, чтобы соблюсти хотя бы видимость крепкого семейного единства перед случайно гостившим в поместье в те дни дальним родственником. — Скажи-ка, дитя моё, — с наигранной, показной доброжелательностью обратился гость непосредственно к Кайлу, отложив в сторону серебряную вилку, — а кем именно ты мечтаешь стать, когда наконец повзрослеешь? Кайл, уже успевший привыкнуть к подобным вопросам — вполне взрослым по своей сути, но нарочито детским по избранной форме, — было открыл рот, чтобы дать вежливый, ничего в сущности не значащий ответ, но патриарх, не дав ему и слова вымолвить, безжалостно опередил внука. — Он станет тем, кем ему прикажут стать, и ничем иным, — холодно, отрывисто произнёс дед, даже не потрудившись взглянуть в сторону родного внука. — Как, впрочем, и любой другой обитатель этого дома, вне всякой зависимости от степени родства. За столом воцарилась неловкая, звенящая тишина. Смущённый неожиданной резкостью хозяина дома, гость поспешил сменить тему разговора на что-то более безобидное, а Кайл молча опустил потухший взгляд в собственную тарелку, отчётливо ощущая, как что-то глубоко внутри него самого — вовсе не обида, нет, свою детскую обиду он давно уже успел перерасти, — медленно сжимается в холодный, твёрдый, почти физически ощутимый узел где-то под рёбрами. «Даже не человек в их глазах, — подумал он тогда с недетской, поистине горькой ясностью. — Всего лишь удобный инструмент. Вот кем я являюсь для них на самом деле, и не более того». Немногим позже тем же вечером, когда заботливая Нэлла неспешно расчёсывала перед сном его густые каштановые волосы, Кайл неожиданно спросил её: — Нэлла, а способны ли неодушевлённые инструменты чувствовать настоящую боль? Служанка замерла на месте от неожиданности, гребень так и застыл в её приподнятой руке. — Кто же посмел сказать тебе подобную несуразицу, мой маленький? — Дед сказал. Не напрямую, конечно, но я и сам прекрасно всё понял, — ровным, не по-детски бесстрастным голосом ответил Кайл. Нэлла тут же опустилась перед ним на колени, бережно взяв его маленькие ладони в свои натруженные руки. — Послушай меня очень внимательно, Кайл Молан, — произнесла она твёрдо, глядя ему прямо в глаза с непривычной суровостью во взгляде. — Ты вовсе не какой-то там бездушный инструмент. Ты живой, тёплый мальчик, у которого есть самое настоящее сердце, а это сердце умеет по-настоящему чувствовать: и искреннюю радость, и острую боль, и подлинную любовь. Что бы ни говорил тебе дед, что бы ни думал по этому поводу твой родной отец — это никоим образом не делает тебя менее человеком, чем любого другого. Пообещай мне немедленно, что ты навсегда это запомнишь. Кайл долго молчал, обдумывая её горячие слова, а затем медленно кивнул в знак согласия. — Обещаю тебе, Нэлла, — прошептал он, хотя где-то в самой глубине своей души, в той части, что бережно хранила память о десятках прежде прожитых жизней, он всё же сильно сомневался, сумеет ли он когда-либо до конца, всем сердцем поверить в эти обнадёживающие слова. Бабушка в тот памятный вечер, узнав от кого-то из прислуги о неосторожно оброненной внуком фразе, лишь холодно, почти незаметно поджала тонкие губы, но не произнесла в ответ ни единого слова — ни в оправдание собственного мужа, ни, тем более, в защиту внука. Именно это красноречивое молчание, пожалуй, ранило маленького Кайла куда сильнее, чем откровенная, ничем не прикрытая грубость деда: молчаливое равнодушие, как оказалось, порою способно причинить куда более глубокую боль, нежели любые, самые жестокие слова. Единственным местом во всём этом огромном, неприветливом доме, где Кайл действительно чувствовал себя не оцененным заранее, не взвешенным на невидимых, но оттого не менее безжалостных весах общей полезности, оставалась скромная, тесная комната самой Нэллы в дальнем людском крыле поместья, куда служанка порою — тайком от установленного строгого распорядка дня — приводила мальчика по вечерам, чтобы угостить его сладостями, украдкой стянутыми с общей кухни, и неспешно рассказать очередную сказку перед сном. — Расскажи мне ещё разок про огромного морского змея, — неизменно просил Кайл, устраиваясь поудобнее у неё на коленях, хотя в свои неполные шесть лет он уже давным-давно перерос подобные незамысловатые детские причуды по меркам своего куда более взрослого разума. Но нечто неуловимое в этом простом, ставшем уже привычным ритуале — в самом тепле её натруженных рук, в мирном, убаюкивающем звучании до боли знакомого голоса — неизменно успокаивало ту потаённую часть его многоопытной души, что бережно хранила память о слишком уж многих смертях, о слишком уж многих горьких прощаниях. — Опять эту же самую сказку? — с притворным, шутливым удивлением переспрашивала Нэлла, пряча в уголках губ довольную улыбку. — Ты ведь уже слышал её никак не меньше десяти раз, если не больше. — Одиннадцати, если быть совсем точным, — с забавной серьёзностью поправлял её Кайл. — Но мне очень нравится именно то место, где огромный змей неожиданно встречает насмерть перепуганного, заблудившегося рыбака. Расскажи, пожалуйста, ещё разок, с самого начала. И Нэлла, ничуть не сопротивляясь, охотно рассказывала — про огромного, устрашающего на вид морского змея, что искони жил в холодных северных водах и, вопреки всем распространённым среди простого люда легендам, вовсе не пожирал одиноких моряков, а, напротив, самоотверженно спасал тех несчастных, что заблудились в непроглядном тумане, заботливо провожая их к спасительному берегу тёплым светом собственной, отливающей серебром чешуи. Кайл слушал эту нехитрую историю, крепко зажмурив глаза, и в подобные редкие, по-настоящему драгоценные минуты позволял себе хотя бы ненадолго стать самым обыкновенным ребёнком, решительно ничего не помнящим о былых жизнях, решительно ничего не боящимся, кроме, разве что, обыкновенной темноты за плотно занавешенным окном. — А ты сама веришь, что подобный змей и вправду существует где-то на белом свете? — спросил он её однажды, доверчиво заглядывая ей в глаза. — Не так уж важно, существует он в действительности или нет, — задумчиво ответила Нэлла, ласково поглаживая его по мягким волосам. — Куда важнее то, что он собою символизирует. То, что где-то там, даже в самом холодном и беспросветно тёмном море, непременно найдётся хоть кто-то, искренне желающий тебя спасти, а вовсе не безжалостно погубить. В подобные вещи стоит верить всем сердцем, даже если сам этот змей — всего-навсего красивая, придуманная кем-то сказка. Кайл надолго запомнил и эти простые, но по-своему мудрые слова. Изредка, по большим праздникам, в поместье Молан съезжались дальние родственники со своими собственными детьми — шумные, беззаботные мальчишки и девчонки, ничуть не отягощённые тем тяжким грузом памяти, что неотступно преследовал Кайла на протяжении всей его нынешней жизни. Патриарх, заботясь исключительно о соблюдении внешних приличий, неизменно приказывал допускать Кайла к общим детским играм наравне с законнорождёнными кузенами, однако сами дети, безошибочно улавливая с самого раннего возраста ту незримую грань, что отделяла бастарда от полноправных отпрысков рода, крайне редко принимали его в свой тесный, замкнутый круг на равных. — А правда, что твоя мать была самой обыкновенной служанкой? — как-то раз спросил у него один из старших кузенов, мальчик по имени Дориан, с нескрываемым превосходством оглядывая младшего собеседника с ног до головы. — Моя мать была из рода Берг, — спокойно, без малейшей обиды в голосе ответил Кайл, ничуть не поддаваясь на нехитрую провокацию. — Такого же древнего рода, как и твой собственный, Дориан, если ты вдруг позабыл семейную историю. Кузен, явно не ожидавший подобного невозмутимого ответа, смущённо стушевался и поспешил перевести разговор на что-то другое, однако с того самого дня прочие дети стали относиться к тихому, неизменно спокойному Кайлу с некоторой опасливой настороженностью, безошибочно почувствовав в нём нечто такое, что решительно выделяло его среди прочих сверстников, — недетскую выдержку, несвойственную возрасту невозмутимость, какую-то не по годам взрослую тяжесть во взгляде. Кайл, впрочем, вовсе не стремился во что бы то ни стало влиться в их беззаботную компанию. Он давно уже, за долгие прожитые прежде жизни, отучился искать утешение в мимолётных детских привязанностях, слишком хорошо зная, насколько быстротечной и ненадёжной может оказаться подобная дружба. Куда охотнее он проводил свободные часы в одиночестве, наблюдая издалека за шумными играми родственников с каким-то отстранённым, почти философским спокойствием, либо же спешил в скромную комнатку Нэллы, где его неизменно ожидали искренние тепло и участие. Магия впервые по-настоящему проявила себя, когда Кайлу исполнилось ровно семь лет от роду. Это примечательное событие случилось на обширном заднем дворе поместья, где мальчика — по особому настоянию деда, окончательно решившего, что бастарду всё же не помешает получить хоть какое-то подобие начальной боевой подготовки, коль скоро он по-прежнему носит фамильную приставку Молан, — усердно обучал один из младших наставников рода. Этот наставник, суровый мужчина по имени Гаррет, никогда не отличался особым терпением в общении со своими учениками и весьма охотно пускал в ход крепкую розгу, стоило ему заподозрить, что подопечный недостаточно старательно выполняет полученные указания. — А ну, повторяй снова! — раздражённо рявкнул Гаррет, когда Кайл в очередной уже раз не вполне верно исполнил заученную связку боевых ударов. — Сколько раз тебе можно повторять одно и то же, несносный щенок? — Простите, наставник, — тихо произнёс запыхавшийся Кайл, стараясь хоть немного выровнять сбившееся дыхание. Всё его юное тело ощутимо ныло от многочасовой изнурительной тренировки, но куда сильнее ныло от глубокого осознания того унизительного факта, что вполне взрослый, многоопытный разум, заключённый внутри этого детского тела, вынужден беспрекословно подчиняться грубым окрикам человека, чьё воинское мастерство он, доведись им сойтись в честном поединке хотя бы через пару-тройку прожитых жизней усердных тренировок, без особого труда превзошёл бы. Но тело оставалось телом самого обыкновенного семилетнего ребёнка, и с этим прискорбным обстоятельством пока что приходилось смиренно считаться. — Простите, значит? — насмешливо, с нескрываемым презрением передразнил его Гаррет. — Одни лишь пустые извинения ещё никогда не делали из робкого мальчишки настоящего воина. Быть может, хорошая порция боли научит тебя гораздо быстрее и надёжнее, чем все мои слова. С этими словами он резко замахнулся на мальчика увесистой деревянной тростью. Кайл, изрядно вымотанный долгими часами беспрерывной отработки одной и той же клинковой связки, неловко покачнулся, безнадёжно теряя с трудом удерживаемое равновесие, — и просто не успел вовремя увернуться от неминуемого удара. Но удар этот, вопреки всем ожиданиям, так и не достиг своей цели. Нечто необъяснимое — некая мощная сила, доселе не имевшая ни точного имени, ни ясного объяснения, поднявшаяся из самых сокровенных глубин существа Кайла, словно бы пробуждённая пронзительным инстинктивным, чисто животным страхом уязвимого детского тела, тесно переплетённым с холодным, выверенным расчётом души, успевшей прожить не один десяток самых разных жизней, — с силой отбросила занесённую трость далеко в сторону мощным, совершенно невидимым порывом, заставив опешившего Гаррета в неподдельном изумлении отшатнуться на добрых несколько шагов. Крепкая трость буквально вырвалась из цепких рук наставника и с оглушительным треском ударилась о ближайшую каменную стену, мгновенно расколовшись пополам от чудовищной силы удара. Гаррет смотрел теперь на застывшего перед ним мальчика с таким выражением лица, будто перед ним неожиданно предстал вовсе не обыкновенный ребёнок, а нечто совершенно иное, чему попросту не находилось места в его привычной, много лет складывавшейся картине окружающего мира. — Что… что это только что было? — сдавленно прошептал он, боязливо отступая ещё на один шаг назад. Кайл, всё ещё тяжело, прерывисто дыша, изумлённо разглядывал собственные слегка дрожащие руки, отчётливо ощущая незнакомое доселе, но при этом смутно, почти инстинктивно узнаваемое тепло, стремительно растёкшееся по всем его венам. Он и сам не мог до конца понять, что именно с ним только что произошло, — эта загадочная сила отнюдь не принадлежала целиком какой-то одной-единственной из его прошлых жизней, но вместе с тем казалась удивительно, почти пугающе знакомой, будто была бережно собрана по крупицам из разрозненных осколков решительно каждой из них. — Я… не знаю, — совершенно честно ответил он, и в этот раз в его дрогнувшем голосе отчётливо прозвучал самый настоящий, неподдельный детский испуг. О случившемся немедленно доложили патриарху рода. Старик, внимательно выслушав сбивчивый, полный нескрываемого волнения рассказ изрядно побледневшего наставника, приказал незамедлительно привести провинившегося Кайла к себе в кабинет — случай сам по себе весьма редкий, поскольку прежде мальчика туда попросту никогда не приглашали. Кайл робко вошёл в просторное помещение, увешанное по стенам старинным фамильным оружием, и остановился в нескольких почтительных шагах от массивного письменного стола, за которым восседал патриарх, придирчиво разглядывая внука тем самым характерным расчётливым прищуром, каким прежде оценивал разве что редкие, по-настоящему ценные клинки в своей обширной оружейной коллекции. — Мне доложили, что ты неожиданно проявил некие магические способности, — произнёс дед без каких-либо предварительных вступлений. — Да, это действительно так, — коротко подтвердил Кайл, справедливо рассудив, что упорно отпираться в данной ситуации попросту бессмысленно. — Тогда подробно расскажи мне, что именно ты при этом почувствовал. Кайл ненадолго задумался, тщательно подбирая такие слова, которые не выдали бы деду ровным счётом ничего сверх необходимого. — Странное тепло, — произнёс он наконец после недолгого раздумья. — Как будто нечто внутри меня самого отчаянно желало меня защитить, а я просто-напросто позволил этому случиться, не сопротивляясь. Патриарх надолго замолчал, задумчиво барабаня узловатыми пальцами по крышке стола. — В нашем древнем роду время от времени, хотя и весьма редко, рождаются по-настоящему одарённые, — произнёс он наконец веско. — Это отнюдь не проклятие, но вместе с тем далеко не всегда и благословение. Ты продолжишь свои обычные тренировки под неизменным присмотром Гаррета, но впредь будь значительно осторожнее. Если твоя необузданная сила снова проявится непроизвольно и причинит кому-либо серьёзный вред, отвечать за последствия будешь исключительно ты сам, без всяких вскидок на юный возраст. Тебе всё понятно? — Мне всё совершенно понятно, — ответил Кайл, почтительно склонив голову — не столько из искреннего уважения к деду, сколько для того, чтобы надёжно скрыть выражение собственных глаз, в которых читалось куда больше подлинного понимания происходящего, нежели вообще позволительно для обыкновенного бастарда его юного возраста. Больше никто и никогда в этом доме открыто не поднимал эту щекотливую тему вслух. Но Кайл ясно заметил: начиная с того памятного дня, взгляды, которые бросали на него слуги и прочие домочадцы, заметно переменились. В них отныне явственно читалась настороженность, тесно переплетённая с чем-то похожим на суеверный, плохо скрываемый трепет. Даже сам Гаррет, продолживший, как ему и было велено, его дальнейшие тренировки, стал заметно сдержаннее в привычном применении розги. Только одна лишь Нэлла нисколько не переменилась к нему, ни на йоту. — Ты просто особенный мальчик, вот и всё, — сказала она в тот памятный вечер, бережно промывая свежую ссадину на его локте, оставшуюся после неудачного падения на очередной тренировке. — Особенным человеком быть довольно трудно, что уж скрывать. Но я всё равно буду любить тебя таким, какой ты есть, что бы ни говорили по этому поводу окружающие. — А что, если однажды эта моя необузданная сила станет по-настоящему опасной? — с тревогой спросил Кайл, пристально разглядывая собственные руки, будто видел их сейчас впервые в жизни. — Что, если я нечаянно причиню кому-нибудь серьёзный вред? — Тогда мы непременно, вместе с тобой разберёмся, как правильно её укротить, — без малейшей тени сомнения в голосе ответила Нэлла. — Любая сила сама по себе — это вовсе не то, кем ты являешься на самом деле, мой маленький. Она лишь то, чем ты в итоге решишь воспользоваться. А уж как именно ты ею воспользуешься — решать в конечном счёте предстоит только тебе самому, и никому другому. Кайл, внимательно вслушиваясь в её простые, но такие искренние слова, впервые за всю эту долгую жизнь позволил себе тихо, почти беззвучно заплакать — вовсе не от острой физической боли в теле, а от того непонятного, давно уже, казалось бы, позабытого чувства, что кто-то в этом холодном, неприветливом мире искренне любит его просто потому, что он есть на этом свете, а вовсе не потому, что от него настойчиво ждут одной лишь практической пользы. Начиная с того знаменательного дня, Кайл стал значительно чаще пробираться под покровом ночи в просторную библиотеку поместья — обширное, пропахшее вековой пылью и старой выделанной кожей помещение, куда днём почти никто не заглядывал, помимо самого патриарха до редких приглашённых учителей. Именно здесь, среди пожелтевших от времени фолиантов по истории рода и увесистых трактатов о тонкостях боевого мастерства, он настойчиво искал хоть какие-то крупицы полезных знаний о таинственной магии, что столь неожиданно пробудилась в нём самом, — и раз за разом, ночь за ночью, уходил из библиотеки ни с чем, так и не найдя ответа. Как-то раз, засидевшись глубоко за полночь над очередным пыльным, изрядно потрёпанным томом, он попросту не заметил, как в библиотеку бесшумно вошла встревоженная его затянувшимся отсутствием Нэлла. — Так вот, значит, где ты прячешься, — тихо произнесла она, застав погружённого в чтение мальчика врасплох. — А я уж было решила, что случилось нечто неладное. Кайл вздрогнул от неожиданности, поспешно захлопывая раскрытую книгу. — Прости меня, пожалуйста, я вовсе не хотел тебя понапрасну тревожить. Нэлла присела рядом с ним на низкую деревянную скамью, окинула внимательным взглядом многочисленные фолианты, в беспорядке разложенные на массивном столе. — Что же именно ты столь усердно ищешь здесь по ночам, мой маленький? — мягко спросила она. Кайл надолго замолчал, тщательно взвешивая про себя, стоит ли открыть ей всю правду или же лучше ограничиться лишь малой её частью. — Я всего лишь пытаюсь понять, что же со мной такое не так, — честно признался он наконец. — Почему я совсем не такой, как остальные обыкновенные дети. Почему я так отчётливо помню… — он внезапно осёкся на полуслове, спохватившись, что едва не сказал непозволительно лишнего. — Что именно ты помнишь, милый? — тихо переспросила Нэлла, и в её голосе не было решительно ни насмешки, ни испуга — лишь искреннее, неподдельное любопытство вкупе с неизменной заботой. Кайл поднял на неё внимательный, изучающий взгляд, и на одно короткое мгновение — но какое соблазнительное мгновение! — ему отчаянно захотелось выложить ей решительно всё без утайки: рассказать про многочисленные прошлые жизни, про пережитые смерти, про непосильную тяжесть памяти, какую по-хорошему не должен нести на своих плечах ни один ребёнок на свете. Но он вовремя одёрнул себя, отчётливо понимая, что подобная неприкрытая правда способна не облегчить, а лишь взвалить непосильный, поистине неподъёмный груз на плечи единственного человека, что искренне, по-настоящему любил его в этом доме. — Да так, ничего особенного, — тихо произнёс он вместо этого, слегка покривив душой. — Просто иногда мне снятся довольно странные сны. Чересчур уж яркие и подробные для обыкновенных снов. Нэлла внимательно, изучающе посмотрела на него, будто безошибочно почувствовав, что мальчик говорит ей отнюдь не всю правду, но благоразумно не стала настаивать на дальнейших расспросах. — Каким бы тяжким грузом ты ни был обременён, мой маленький, — произнесла она вместо этого с неизменной теплотой в голосе, — всегда помни, что тебе вовсе не обязательно нести его в полном одиночестве. Даже если ты пока не готов рассказать мне решительно всё без остатка — просто знай и всегда помни, что я неизменно рядом с тобой. Что бы ни случилось. Кайл молча кивнул, чувствуя, как к самому горлу предательски подступает горячий, душащий ком. — Спасибо тебе, Нэлла. Огромное спасибо. — А теперь давай-ка поскорее отправляться спать, — она поднялась со скамьи, приветливо протягивая ему раскрытую ладонь. — Даже самым особенным на свете мальчикам совершенно необходим полноценный отдых. К своим двенадцати годам Кайл окончательно превратился в замкнутого, крайне наблюдательного подростка, чьё истинное, подлинное лицо не видел решительно никто во всём этом доме, кроме, пожалуй, одной только старой преданной служанки, чья бескорыстная любовь оставалась единственной незыблемой константой в его постоянно меняющемся, неизменно холодном окружающем мире. Он научился виртуозно, почти безупречно скрывать свою истинную многоопытную натуру — куда искуснее, нежели в любой из прожитых им прежде жизней, ведь здесь, в поместье, буквально кишащем прекрасно обученными наблюдателями, малейшая допущенная оплошность могла обойтись ему куда дороже, нежели простые неодобрительные взгляды исподлобья. Он старательно играл роль тихого, послушного, чуть более смышлёного не по годам ребёнка — ровно настолько смышлёного, чтобы вызывать сдержанное, скупое одобрение придирчивого деда, но вместе с тем отнюдь не настолько, чтобы невольно порождать среди домочадцев опасные, ненужные вопросы. За долгие годы, минувшие с момента его нового рождения, он далеко не единожды задумывался — с горькой, чисто взрослой отстранённостью, — принесёт ли ему хоть одна из грядущих жизней тот самый долгожданный покой, которого он так ни разу и не сумел по-настоящему обрести. Он отчётливо помнил тепло чужих, давно позабытых семей из прежних своих воплощений, помнил и пронизывающий холод, весьма схожий с тем, что неизменно царил в поместье Молан, — и с каждой новой прожитой жизнью ему становилось всё труднее и труднее искренне надеяться на то, что хоть когда-нибудь это положение вещей окончательно переменится к лучшему. Но случались в его жизни и по-настоящему светлые минуты, ради которых, безусловно, стоило продолжать этот бесконечно долгий путь: заразительный смех Нэллы, когда он неуклюже, но искренне пытался пошутить; ласковое тепло её натруженных рук, заботливо укрывающих его одеялом каждый вечер; редкие, но оттого не менее драгоценные мгновения, когда даже собственный отец, пусть всего на одно короткое мгновение, смотрел на него отнюдь не как на досадную обузу, а как на нечто гораздо большее и значимое. Он пока ещё не знал, что этот самый двенадцатый год его нынешней жизни станет последним годом относительного, хрупкого затишья. Не знал, что уже совсем скоро в его размеренное, привычно одинокое существование неожиданно ворвётся весть, способная бесповоротно изменить и без того хрупкое равновесие, установившееся в поместье Молан, — тревожная весть о скорой женитьбе родного отца. В тот памятный вечер, засыпая под тихое, убаюкивающее пение Нэллы, доносившееся из соседней комнаты, Кайл, как и в сотни бессчётных предыдущих ночей, тихо прошептал в обступившую его темноту: — Быть может, на этот раз всё сложится совсем иначе. Он и сам толком не знал, к кому именно были обращены эти простые слова — то ли к самому себе, то ли к таинственному Отцу Вечного Покоя, чья непостижимая воля вела его сквозь бесконечную, кажущуюся нескончаемой вереницу перерождений, то ли к кому-то ещё, кто, быть может, всё это время терпеливо слушал его безмолвные ночные молитвы. Но впервые за очень долгое время в этой простой мысли неожиданно оказалось куда больше искренней надежды, нежели привычной горечи.