Кольца жизни

Весть о предстоящей женитьбе Рона Молана обрушилась на притихшее поместье подобно первому по-настоящему сильному весеннему грому, что нежданно раскалывает ещё по-зимнему хмурое небо, застигая всех домочадцев врасплох. Кайлу, которому в ту пору едва исполнилось двенадцать лет, эту новость сообщил, как ни странно, вовсе не кто-либо из вездесущей прислуги, чутко улавливающей любые перемены в размеренном укладе поместья задолго до их официального объявления, а сам патриарх — призвав внука к себе в кабинет с той же лаконичной, не терпящей возражений интонацией, с какой некогда вызывал его туда после злополучного случая с проявлением магии на заднем дворе. — Твой отец женится, — произнёс дед без каких бы то ни было предисловий, даже не потрудившись оторвать взгляд от разложенных на массивном столе бумаг. — Невеста — девица из рода Верданте, вполне достойного, хотя и не самого влиятельного среди прочих союзных нам домов. Свадьба состоится через месяц, и я ожидаю, что все домочадцы, включая тебя, будут вести себя подобающим образом. Кайл, стоявший у порога кабинета с привычно бесстрастным, ничего не выражающим лицом, ощутил, как где-то глубоко внутри груди медленно, но верно разливается непрошеное, тягостное предчувствие — не страха, нет, а скорее того особого рода тревожного ожидания, что охватывает человека на пороге неотвратимых перемен, значение и последствия которых пока ещё невозможно предугадать в полной мере. — Понимаю, — коротко ответил он, склонив голову в знак почтения. — Благодарю, что сочли нужным сообщить мне об этом лично, а не через слуг. — Тебе следует присутствовать на церемонии, — добавил дед, наконец поднимая на внука тяжёлый, испытующий взгляд. — В качестве законного, признанного отпрыска рода, пусть и рождённого вне брака. Веди себя подобающе, не давай досужим языкам лишнего повода для сплетен на твой счёт — их и без того предостаточно. — Разумеется, я понимаю всю деликатность моего положения, — коротко кивнул Кайл и, получив дозволение удалиться, покинул кабинет, унося с собой то самое смутное, неотвязное предчувствие, что продолжало разрастаться внутри него с каждым новым шагом по длинному, погружённому в полумрак коридору. Позже тем же вечером, когда заботливая Нэлла, как обычно, укладывала его спать, Кайл поделился с ней этой новостью — сухо, почти безучастно, будто речь шла о самом обыкновенном хозяйственном распоряжении, а вовсе не о событии, способном коренным образом изменить всю дальнейшую жизнь поместья. — Женится, значит, — задумчиво протянула Нэлла, присаживаясь на краешек его кровати и складывая натруженные руки на коленях. — Что ж, может статься, это не самая дурная новость на свете, мой хороший. Быть может, в доме появится хоть немного больше тепла, чем было прежде. — Или же появится ещё один человек, которому нет до меня решительно никакого дела, — ровным, лишённым всякой горечи тоном ответил Кайл, глядя в потолок. — Одним равнодушным лицом в этом доме больше, одним меньше — какая, в сущности, разница для меня самого. — А что, если ты ошибаешься? — тихо спросила Нэлла, наклонившись чуть ближе. — Что, если новая хозяйка окажется доброй женщиной, малыш? Не всякая невестка перенимает нравы своей новой семьи, порою бывает и наоборот — иная невестка приносит с собой куда больше тепла, чем находит здесь по прибытии. Кайл на это лишь неопределённо пожал плечами, всем своим видом показывая, что подобный исход представляется ему крайне маловероятным, и что он, по правде говоря, вовсе не питает на этот счёт особенных надежд — ни хороших, ни дурных, предпочитая, как и всегда, готовиться к худшему, чтобы после не оказаться разочарованным сверх меры. — Я давно уже перестал ожидать чего-либо от новых людей в своей жизни, Нэлла, — произнёс он тихо, прикрыв глаза. — Проще принимать их такими, какие они есть, без завышенных ожиданий. Так меньше разочарований в итоге. — Печальная философия для двенадцатилетнего мальчика, — вздохнула Нэлла, поправляя одеяло. — Но, полагаю, спорить с тобой сегодня бесполезно. Спи, мой хороший. Утро вечера мудренее, как говорится. Последующий месяц прошёл в поместье под знаком лихорадочных приготовлений к предстоящему торжеству. Слуги сбивались с ног, начищая фамильное серебро и перетряхивая парадные залы, портные без устали трудились над свадебными нарядами, а сам патриарх, вопреки обыкновению отстранённо взиравший на подобную суету, неожиданно проявил живейший интерес к деталям церемонии, лично утверждая список приглашённых гостей и меню предстоящего пиршества. Кайла, впрочем, все эти хлопоты почти не коснулись напрямую — ему полагался лишь один-единственный визит к семейному портному для снятия мерок на новый парадный костюм, торжественному случаю. — Тёмно-синий, полагаю, будет уместен, — заметил портной, старый худощавый мужчина по имени Освин, обмеряя плечи мальчика привычным, отработанным движением. — Строгий покрой, никаких излишеств. Как раз в духе вашего рода, молодой господин. — Как скажете, — равнодушно откликнулся Кайл, разглядывая себя в высоком зеркале, установленном в мастерской. Он видел перед собой худощавого, но крепкого не по годам подростка с каштановыми волосами и рубиновыми глазами, необычной прядкой седых волос у виска — облик, за долгие двенадцать лет так и не ставший ему до конца привычным, сколько бы жизней он ни прожил прежде в самых разных телах. За несколько дней до самой свадьбы в поместье начали съезжаться первые гости — представители союзных родов, дальние родственники, редкие знакомые семьи Верданте, к которой принадлежала невеста. Кайл, по своему обыкновению, старался держаться в стороне от этой суетливой, шумной публики, предпочитая проводить время в библиотеке или же в компании Нэллы, занятой в те дни куда сильнее обычного из-за возросшего объёма работы по дому. Церемония бракосочетания прошла с подобающей роду пышностью, хотя и без излишней вычурности, свойственной иным знатным домам, привыкшим кичиться богатством напоказ. Род Молан, верный своим многовековым традициям, предпочитал сдержанную, почти аскетичную роскошь: строгие тёмные ткани, минимум украшений, приглушённый свет многочисленных свечей вместо кричащей иллюминации, характерной для более легкомысленных, любящих внешний блеск домов. Кайл стоял в числе прочих гостей, чуть поодаль от самого алтаря, безучастно наблюдая за тем, как его отец, облачённый в парадный костюм цвета вороного крыла, произносит перед лицом жрецов положенные по обряду клятвы верности невесте, которую Кайл видел прежде лишь мельком, на одном из редких семейных приёмов, куда его допускали исключительно ради соблюдения внешних приличий. Девушку звали Мелиссандра Верданте. Кайлу, привыкшему безошибочно читать людей по мельчайшим внешним признакам ещё с прошлых своих жизней, хватило одного-единственного, пусть и мимолётного взгляда, чтобы отметить в ней нечто разительно отличавшее её от большинства знакомых ему представительниц знатных родов: в её светлых, чуть встревоженных глазах читалась не расчётливая холодность, привычная для подобных династических союзов, а неподдельная, почти детская искренность вкупе с плохо скрываемым волнением. Она то и дело бросала на застывшего рядом с ней Рона короткие, полные надежды взгляды, будто искала в его лице хоть каплю ответного тепла, — и Кайл, наблюдая за этой безмолвной сценой со стороны, невольно почувствовал что-то очень похожее на сочувствие к этой едва знакомой ему девушке. «Бедняжка, — подумал он с невесёлой иронией, — она ещё не знает, что вышла замуж за человека, чьё сердце давным-давно погребено под многолетней бронёй холодного самообладания. Ей предстоит долгий, изнурительный путь, прежде чем она это поймёт — если вообще поймёт когда-нибудь». Сам обряд длился немногим более часа: торжественные клятвы, обмен фамильными перстнями, освящение союза верховным жрецом храма — всё в точности так, как того требовала многовековая традиция. Кайл терпеливо выстоял всю церемонию, храня на лице привычную маску вежливого, ничего не выражающего внимания, хотя мысли его то и дело уносились куда-то далеко, в глубины памяти о прежних, давно прожитых жизнях, в которых ему доводилось присутствовать на самых разных свадьбах — то в качестве почётного гостя, то в качестве случайного наблюдателя, то, в одной из самых далёких жизней, и вовсе в роли самого жениха. После завершения обряда, когда молодожёны принимали поздравления многочисленных гостей, выстроившихся в длинную очередь, настал черёд и Кайла подойти к новобрачным. — Поздравляю, отец, — произнёс он с безупречной, отточенной годами вежливостью, склонив голову. — Желаю вам с супругой долгой и счастливой совместной жизни, полной взаимного согласия. Рон коротко, почти механически кивнул в ответ, но Мелиссандра неожиданно шагнула вперёд, тепло, совершенно искренне улыбнувшись пасынку — куда теплее, нежели того требовал простой светский этикет. — Ты, должно быть, Кайл, — произнесла она мягким, певучим голосом, в котором не было решительно ни капли той снисходительной холодности, с какой обычно обращались к нему прочие взрослые в этом доме. — Рон много рассказывал мне о тебе, хотя, признаться, куда меньше, чем мне хотелось бы услышать. Кайл на мгновение растерялся — редкий для него самого случай, — не ожидая столь неприкрытого дружелюбия от совершенно незнакомого ему человека, только что вступившего в этот дом. — Вот как, — только и сумел выговорить он, тщательно скрывая своё замешательство под привычной маской вежливой сдержанности. — Надеюсь, отец не сказал обо мне ничего дурного, госпожа. — Он сказал, что ты необычайно смышлёный и не по годам сдержанный мальчик, — с тёплой улыбкой ответила Мелиссандра, окидывая его внимательным, изучающим взглядом. — Я очень надеюсь, что мы сумеем подружиться, Кайл. Я никогда прежде не имела собственных детей, и, признаться честно, немного нервничаю от одной мысли, что теперь у меня есть пасынок, о благополучии которого мне отныне также надлежит заботиться. Кайл окинул её долгим, изучающим взглядом, пытаясь определить, была ли эта неожиданная теплота искренней или же представляла собой лишь очередную, чуть более искусную форму той же самой светской любезности, к какой он давно привык в стенах этого холодного дома, где каждое слово, каждый жест зачастую скрывали под собой совершенно иной, куда более расчётливый смысл. — Уверен, вы прекрасно справитесь, — произнёс он наконец нейтральным тоном, не давая никакого прямого ответа на её негласное предложение дружбы, и с почтительным поклоном отступил в сторону, освобождая место для следующих поздравляющих, терпеливо дожидавшихся своей очереди. Мелиссандра проводила его удаляющуюся фигуру задумчивым, слегка растерянным взглядом, в котором отчётливо читалось смутное, но пока ещё не до конца осознанное разочарование, смешанное, впрочем, с не менее отчётливым любопытством. Праздничный пир, последовавший за самой церемонией, растянулся далеко за полночь — с многочисленными тостами, музыкой приглашённых менестрелей и обильными яствами, какие не часто украшали стол в обычные, будничные дни поместья. Кайл, впрочем, не задержался за общим столом дольше необходимого, сославшись на усталость после долгой церемонии, и удалился в свою комнату задолго до того, как большинство гостей разошлось по отведённым им покоям. Уже лёжа в постели, он слышал доносившиеся снизу приглушённые звуки музыки и смеха — непривычные, почти чужеродные для этого обыкновенно тихого, погружённого в суровое молчание дома. «Быть может, теперь так будет всегда, — подумал он с невольной, тщательно скрываемой даже от самого себя надеждой. — Быть может, в этих стенах наконец поселится хоть немного той жизни, какой прежде здесь решительно не было места». Он тут же одёрнул себя за эту непрошеную мысль, напомнив себе о собственном же решении не питать напрасных надежд, но заснул в ту ночь, вопреки обыкновению, с куда более лёгким сердцем, чем засыпал на протяжении многих предыдущих месяцев. В первые месяцы после свадьбы Мелиссандра, вопреки всем ожиданиям Кайла, вовсе не оставила своих попыток наладить с пасынком хоть сколько-нибудь тёплые, доверительные отношения. Она то приглашала его на совместные чаепития в свою гостиную, обставленную с куда большим уютом, нежели остальные, преимущественно суровые и аскетичные покои поместья, то присылала ему через служанок небольшие подарки — то новую книгу, то тёплый шарф, связанный, по её собственным заверениям, лично её руками долгими зимними вечерами, то просто заходила в библиотеку, где Кайл проводил немало свободных часов, под благовидным предлогом поинтересоваться, чем именно он увлечён в данный момент. — Ты снова читаешь про древнюю магию? — как-то раз спросила она, присаживаясь напротив него за массивный библиотечный стол с чашкой ароматного травяного чая в руках. — Признаться, я и сама в юности увлекалась подобными материями, хотя мой собственный дар оказался весьма скромен по сравнению с тем, что я слышала о твоих способностях. — Дед не одобряет, когда об этом судачат за пределами семьи, — сдержанно заметил Кайл, не поднимая глаз от раскрытой книги, страницы которой давно уже успел изучить вдоль и поперёк, не найдя в них ничего действительно полезного. — Я вовсе не собираюсь никому об этом рассказывать, Кайл, — мягко возразила Мелиссандра, чуть подавшись вперёд. — Я лишь пытаюсь узнать тебя чуть лучше, только и всего. Разве это так уж плохо с моей стороны? Кайл наконец поднял на неё взгляд, и в этом взгляде читалась не грубость, не откровенная враждебность, а нечто куда более сложное — усталая, почти философская отстранённость человека, давно уже научившегося не доверять мимолётным проявлениям чужого тепла, сколь бы искренними они ни казались на первый, поверхностный взгляд. — Вы очень добры, — произнёс он ровным, вежливым тоном. — Но я вынужден просить простить меня, если я не отвечу вам взаимностью в той мере, в какой вам, вероятно, хотелось бы, госпожа. Мелиссандра слегка нахмурилась, явно не ожидая столь прямого, хотя и облечённого в безупречно вежливую форму, отказа от двенадцатилетнего мальчика. — Могу я спросить, почему? — тихо поинтересовалась она, отставляя опустевшую чашку в сторону. Кайл долго молчал, тщательно подбирая слова, которые позволили бы ему объяснить хоть малую толику правды, не раскрывая при этом ничего действительно важного о собственной многовековой природе. — Потому что люди в моей жизни, госпожа, имеют скверную привычку оставаться в ней ненадолго, — произнёс он наконец с той же ровной, лишённой всякой драматичности интонацией, с какой обычно рассуждал о самых обыденных вещах. — А я предпочитаю не привязываться к тому, что рано или поздно неизбежно исчезнет, оставив после себя лишь пустоту там, где прежде было тепло. Прошу вас, не сочтите это личным оскорблением в свой адрес. Дело вовсе не в вас лично, а во мне самом. — А что, если я не собираюсь никуда исчезать? — тихо спросила Мелиссандра, глядя ему прямо в глаза с неожиданной твёрдостью. — Что, если я намерена остаться здесь на долгие годы, Кайл? — Тогда, полагаю, время покажет, прав ли я в своих сомнениях или правы вы в своих обещаниях, — ответил он с лёгкой, невесёлой улыбкой. — Но простите, если я предпочту повременить с окончательными выводами. С этими словами он поднялся, вежливо поклонился и покинул библиотеку, оставив Мелиссандру в глубокой задумчивости — с чашкой остывающего чая в руках и невысказанным сочувствием, комком подступившим к горлу. Вечером того же дня Кайл, как обычно, заглянул в скромную комнату Нэллы — единственное место во всём доме, где он по-прежнему позволял себе снимать привычную маску отстранённого спокойствия и говорить хотя бы часть той правды, что бережно хранил глубоко внутри себя. — Она снова пыталась заговорить со мной сегодня, — сказал он, устало опускаясь на низкий табурет подле её узкой кровати. — Госпожа Мелиссандра. — И как же ты ей ответил? — с любопытством спросила Нэлла, продолжая неспешно штопать при свете масляной лампы чей-то поношенный чулок. — Как обычно. Вежливо отказал, — коротко ответил Кайл, уставившись в одну точку перед собой. Нэлла отложила шитьё в сторону и внимательно посмотрела на своего воспитанника. — Могу я спросить, почему ты так упорно её сторонишься, малыш? Ведь женщина, судя по всему, искренне желает тебе добра, а не пытается извлечь из твоей благосклонности какую-либо выгоду. Кайл долго молчал, обдумывая, стоит ли вообще пытаться объяснить это чувство человеку, который, при всей своей безграничной любви к нему, всё же не мог до конца понять всей глубины его многовековой усталости, накопленной за десятки прожитых прежде жизней. — Ты — единственная, к кому я позволяю себе привязываться, Нэлла, — произнёс он наконец тихо, почти шёпотом. — И знаешь почему? Потому что ты никогда не пыталась занять чьё-то определённое место в моей жизни. Ты просто была рядом, с самого начала, безо всяких условий и ожиданий с моей стороны. А Мелиссандра... — он ненадолго замолчал, подбирая нужные слова. — Мелиссандра хочет стать мне матерью. Но матери, Нэлла, имеют обыкновение уходить. Или менять своё отношение, стоит появиться на свет их собственному, родному по крови ребёнку. Я не хочу привязываться к тому, что окажется лишь временным, мимолётным теплом, а после обернётся очередной болью, когда всё неизбежно переменится к худшему. — Тебе доводилось терять матерей прежде? — тихо спросила Нэлла, безошибочно уловив в его словах отголосок чего-то куда более глубокого, чем простое рассуждение о человеческой природе. Кайл поднял на неё удивлённый взгляд — она редко задавала вопросы столь прямо, обычно предпочитая деликатно обходить темы, которые он сам не желал затрагивать. — Доводилось, — коротко ответил он, не вдаваясь в подробности. — Не единожды. Нэлла долго, очень долго молчала, обдумывая эти по-взрослому горькие слова, вышедшие из уст двенадцатилетнего мальчика. — Ты слишком мудр для своего возраста, мой хороший, — произнесла она наконец с тихой грустью в голосе. — Но иногда, знаешь ли, подобная мудрость может обернуться собственной тюрьмой. Что, если, отказываясь впускать в свою жизнь новое тепло из страха однажды его лишиться, ты сам лишаешь себя счастья, которое могло бы у тебя быть, пусть даже оно и не продлится вечно? — Быть может, — тихо согласился Кайл. — Но лучше уж одиночество по собственному выбору, нежели боль от чужого предательства или потери. Нэлла притянула его к себе, крепко обняв, как делала это с самого его младенчества. — Что ж, — прошептала она ему в макушку, — покуда ты сам не будешь готов впустить в своё сердце кого-то ещё, я останусь здесь и буду любить тебя за двоих. Но обещай мне хотя бы одно: не закрывай своё сердце навсегда. Не для всех людей, что появятся в твоей жизни, малыш. Придёт время — и кто-то сумеет пробиться сквозь эту стену, что бы ты сейчас ни думал по этому поводу. Кайл не ответил ей прямо, лишь крепче прижался к её тёплому плечу, позволяя себе на несколько драгоценных минут снова стать просто уставшим ребёнком, а не многоопытной, измученной вечными потерями душой. Сам Рон, как ни странно, вовсе не оставался в стороне от этих медленных, почти незаметных перемен, происходивших между его женой и внебрачным сыном, хотя вслух не проронил на этот счёт ни единого слова ни одной живой душе. Он давно уже приучил себя наблюдать за происходящим в собственном доме тем же цепким, профессиональным взглядом, каким некогда оценивал потенциальную угрозу или скрытую слабость противника, — и теперь этот же самый взгляд помимо воли то и дело обращался к тихим, почти незаметным сценам, разворачивавшимся между Мелиссандрой и Кайлом. Однажды поздним вечером, возвращаясь к себе через галерею, соединявшую восточное крыло поместья с покоями супруги, он случайно стал свидетелем того, как Мелиссандра, сидя на невысокой скамье в саду, что-то негромко рассказывала устроившемуся рядом с ней Кайлу — судя по всему, забавную историю из собственного детства, поскольку мальчик, вопреки обыкновению державшийся с ней подчёркнуто отстранённо, на этот раз позволил себе едва заметную, почти незаметную постороннему глазу улыбку. Рон замер в тени колоннады, невольно наблюдая за этой картиной куда дольше, чем позволял себе признать даже перед самим собой. Что-то неприятное, тягостное шевельнулось у него внутри при виде того, с какой лёгкостью его молодая жена, проведшая рядом с мальчиком без году неделю, сумела добиться от того хотя бы призрачного подобия открытости — того самого, чего сам он, родной отец, не сумел добиться за двенадцать долгих лет их совместного, хотя и крайне дистанцированного, существования под одной крышей. «Ты ведь сам этого хотел, — с горечью одёрнул он себя, разворачиваясь и уходя прочь, чтобы не быть замеченным. — Сам предпочёл держать дистанцию, опасаясь привязанности, что напомнила бы тебе о Шанен и о собственной вине перед ней. Так с какой же стати тебя вдруг задевает то, что мальчик наконец находит хоть каплю тепла — пусть и не от тебя самого, а от совершенно постороннего, в сущности, человека?» Ответа на этот безмолвный вопрос он не находил ни в тот вечер, ни в последующие недели, но с того самого момента что-то в его привычном, годами выстроенном равнодушии дало едва заметную, тонкую трещину — трещину, которой предстояло со временем расшириться куда сильнее, чем сам Рон мог тогда предположить, наблюдая за этой невинной сценой в саду. Спустя несколько дней он застал похожую картину повторно — на этот раз Мелиссандра терпеливо объясняла Кайлу какую-то замысловатую карточную игру, судя по всему, популярную при дворе, откуда она была родом, а мальчик, вопреки обыкновению, задавал вопросы с неподдельным, хотя и тщательно сдерживаемым любопытством. Рон вновь не решился обнаружить своего присутствия, вновь ушёл прочь, унося с собой всё то же смутное, неприятное чувство собственной несостоятельности как отца. Один случай тех месяцев Кайл запомнил особенно отчётливо — не по причине какой-либо драматичности произошедшего, а, напротив, из-за его удивительной, почти пронзительной простоты. Как-то раз, вернувшись с очередной изнурительной тренировки позже обычного, он обнаружил у дверей своей комнаты небольшую плетёную корзинку со спелыми южными грушами — теми самыми, что он, как оказалось, вовсе не скрывал своей любви к ним, обмолвившись об этом однажды в разговоре с одной из служанок, случайно услышанном, по всей видимости, самой Мелиссандрой. Рядом с корзинкой лежала небольшая записка, выведенная аккуратным, чуть витиеватым почерком: «Заметила, что последняя партия оказалась особенно хороша. Не хотела, чтобы ты остался без своего любимого лакомства. — М.» Кайл долго стоял над этой немудрёной корзинкой, ощущая крайне непривычное, почти пугающее своей новизной чувство — тёплое, тянущее где-то под рёбрами ощущение, для которого у него, при всём его богатом, многовековом жизненном опыте, не находилось точного названия. Он унёс корзинку к себе в комнату, но ни единой груши в тот вечер так и не съел — просто долго сидел, разглядывая простую записку, будто пытаясь силой одного лишь взгляда разгадать, что за этим простым жестом скрывается на самом деле: искренняя, ничем не обусловленная забота, или же очередная, чуть более тонкая, чем прежде, попытка купить его доверие. На следующее утро, столкнувшись с Мелиссандрой в коридоре, он впервые за долгое время сам, безо всякого внешнего повода, заговорил с ней первым. — Благодарю вас за груши, — сказал он, слегка склонив голову. Мелиссандра, явно не ожидавшая подобной инициативы, на мгновение растерялась, а затем её лицо озарила тёплая, искренне радостная улыбка. — Не стоит благодарности, Кайл, — мягко ответила она. — Мне было приятно доставить тебе хоть немного удовольствия, только и всего. — Могу я спросить, — неожиданно для самого себя произнёс он, — откуда вы узнали о моей любви именно к этому сорту груш? Я не припомню, чтобы когда-либо упоминал об этом в вашем присутствии. — У меня хороший слух на подобные мелочи, — с лукавой улыбкой ответила Мелиссандра. — И, признаться, немалое желание узнать о тебе всё, что только возможно, даже если сведения эти приходят ко мне окольными путями. Это была короткая, ничего не значащая на первый взгляд фраза, лишённая какой бы то ни было глубокой подоплёки. Но для Кайла, привыкшего измерять человеческую доброту исключительно скрытыми мотивами и корыстным расчётом, этот простой обмен репликами значил куда больше, чем сама Мелиссандра могла себе представить. Не всем в доме, впрочем, пришлась по нраву та настойчивая забота, что Мелиссандра расточала пасынку. Однажды за общим ужином, когда молодая хозяйка в очередной раз попыталась вовлечь Кайла в непринуждённую беседу о прочитанных книгах, патриарх, до того молча наблюдавший за этой сценой с привычным неодобрением, не выдержал и вмешался. — Мелиссандра, — произнёс он сухо, — тебе не стоит утруждать себя излишним вниманием к бастарду. Мальчик воспитан достаточно сносно, чтобы не нуждаться в дополнительной опеке с твоей стороны. За столом повисла неловкая тишина. Кайл, привычно опустивший взгляд в тарелку, ожидал, что Мелиссандра, как то сделали бы на её месте большинство знатных дам, поспешит согласиться с патриархом, дабы не навлекать на себя его неудовольствие в первые же месяцы своего пребывания в новой семье. Но Мелиссандра, к немалому удивлению всех присутствующих, включая самого Кайла, лишь спокойно, но твёрдо возразила: — При всём уважении, патриарх, я полагаю, что проявлять доброту к члену семьи — вне зависимости от обстоятельств его рождения — не является излишеством. Кайл — сын моего супруга, а значит, отныне и мой пасынок тоже. Я не намерена делать различий между ним и будущими детьми, которых, надеюсь, боги пошлют нам с Роном. Патриарх смерил невестку долгим, оценивающим взглядом, в котором, впрочем, не было прежнего явного неодобрения — скорее удивлённое, хотя и сдержанное признание её неожиданной твёрдости. — Что ж, — произнёс он наконец, — поступай, как считаешь нужным. Но не говори после, что тебя не предупреждали о возможных последствиях излишней сентиментальности в этом доме. Кайл, слушавший этот короткий обмен репликами с непроницаемым лицом, ощутил в тот момент нечто, весьма похожее на подлинную, неподдельную благодарность — быть может, впервые за всё время своего пребывания в семье Молан кто-то из взрослых открыто, во всеуслышание встал на его сторону, не считаясь с возможным недовольством самого патриарха. К тому моменту, как минул ровно год со дня той памятной свадьбы, отношения между Кайлом и Мелиссандрой хотя и не переросли в подлинную, безоговорочную близость, к какой женщина, возможно, втайне стремилась с самого начала, но обрели некое хрупкое, осторожное равновесие — нечто среднее между вежливой отстранённостью и зарождающимся, ещё не до конца осознанным доверием. Кайл по-прежнему тщательно избегал любых разговоров, способных затронуть по-настоящему личные, глубокие темы, по-прежнему держал в узде собственное сердце, не позволяя себе назвать словом «привязанность» то тёплое чувство, что медленно, вопреки всем его сознательным усилиям, прорастало где-то в глубине его многоопытной души. Но он всё же начал принимать её маленькие знаки внимания — не с прежней холодной вежливостью, а с чем-то, отдалённо похожим на искреннюю, пусть и сдержанную признательность. Мелиссандра, в свою очередь, судя по всему, интуитивно почувствовала, что не стоит торопить события, и довольствовалась этим хрупким перемирием, терпеливо ожидая того дня, когда — если такой день вообще настанет — пасынок наконец решится полностью довериться ей, без остатка. К исходу этого же первого года супружества по поместью поползли осторожные, полные надежды слухи: молодая хозяйка, по всей видимости, вскоре подарит роду долгожданного законного наследника. Кайл, узнавший об этом от неизменно осведомлённой обо всех домашних новостях Нэллы, ощутил при этом известии целую бурю противоречивых чувств, которую сам не сразу сумел разобрать по составляющим. С одной стороны, где-то в глубине души шевельнулось нечто похожее на горькое, наперёд знакомое предчувствие: теперь, когда у Рона появится законный, желанный сын, для бастарда Кайла в этом доме может не остаться вовсе никакого места, даже того скромного, что он занимал прежде. С другой же стороны, к его собственному немалому удивлению, в этом предчувствии не было и следа привычной обиды — лишь тихое, почти умиротворённое принятие неизбежного хода вещей. «Может статься, так оно и должно быть, — размышлял он долгими вечерами, лёжа без сна в своей комнате и разглядывая знакомые тени на потолке. — Я всё равно не задержусь здесь навечно. Рано или поздно мне вновь предстоит уйти, как уходил уже не единожды прежде. Пусть хотя бы у этого будущего ребёнка, в отличие от меня самого, будет с самого рождения то, чего я оказался лишён, — искренняя, ничем не омрачённая родительская любовь». Он не мог тогда знать, сколь сильно ошибается в собственных мрачных предположениях, и сколь глубокую, неожиданную привязанность суждено ему было испытать вскоре к тому самому ребёнку, чьего появления на свет он ожидал с такой философской, обречённой покорностью — привязанность, что окажется способна пробить брешь даже в самой прочной, годами возводимой стене вокруг его многострадального сердца. Пока в поместье разворачивались все эти тихие, почти незаметные постороннему глазу перемены в отношениях между Кайлом и новой хозяйкой дома, его ежедневные тренировки под неизменным руководством Гаррета отнюдь не прекращались — напротив, с каждым месяцем они становились всё более изнурительными и продолжительными, будто патриарх намеревался максимально использовать те годы, что оставались у мальчика до официального совершеннолетия, для превращения его в полноценного, искусного ассасина. Магические способности Кайла тем временем продолжали медленно, но неуклонно развиваться, хотя он по-прежнему тщательно скрывал истинную степень своего мастерства от посторонних глаз, демонстрируя лишь малую, самую безобидную часть того, на что был в действительности способен. Он давно уже научился вызывать то самое защитное тепло по собственной воле, не дожидаясь, покуда инстинктивный страх сам пробудит его к жизни, — хотя старательно избегал делать это на глазах у наставника или кого-либо из домочадцев, справедливо опасаясь новых расспросов и ненужного внимания к своей персоне. — Ты делаешь успехи быстрее, чем я готов был предположить, — как-то раз неохотно признал Гаррет после особенно удачно исполненной Кайлом сложной боевой связки. — Ещё несколько лет подобных тренировок, и из тебя выйдет достойный представитель нашего рода, бастард ты или нет. — Благодарю за похвалу, наставник, — вежливо, но без излишнего энтузиазма ответил Кайл, отирая пот со лба. В глубине души он прекрасно понимал, что истинный уровень его мастерства, если бы он позволил себе продемонстрировать его в полной мере, поверг бы Гаррета в куда большее изумление, нежели тот случай с отброшенной тростью много лет назад. Но открывать подобные карты раньше времени представлялось ему крайне неразумным — лишнее внимание к его персоне могло обернуться самыми непредсказуемыми последствиями, а Кайл давно уже усвоил, что осторожность в подобных вопросах ценнее сиюминутного признания собственных заслуг. Именно в эти месяцы он также начал всё чаще задумываться о природе своей необычной силы в куда более широком, философском ключе, нежели просто как о полезном боевом инструменте. По ночам, в тиши библиотеки, он пытался нащупать хоть какую-то связь между магией, что просыпалась в нём, и той памятью о бесчисленных прошлых жизнях, что он бережно хранил внутри себя. «Быть может, — размышлял он, листая очередной пыльный фолиант, — эта сила и есть не что иное, как накопленный за долгие века остаток чего-то куда более древнего и значимого, чем простое магическое дарование, изредка встречающееся в отдельных родах». Однако сколько бы он ни искал, ответа на этот вопрос не находилось ни в одной из доступных ему книг. Незадолго до того, как в поместье стало известно о беременности Мелиссандры, Кайл, лёжа однажды бессонной ночью в своей комнате, поймал себя на неожиданной, почти пугающей своей новизной мысли: он начинал понемногу привыкать к этому дому. Не любить его безоговорочно — на это, как ему казалось, он попросту не был более способен после стольких прожитых прежде разочарований, — но, по крайней мере, воспринимать поместье Молан не как временное, чуждое ему пристанище, а как нечто, отдалённо напоминающее подобие настоящего дома. Он размышлял об этом, глядя в тёмный потолок своей комнаты, и невольно спрашивал себя: не является ли подобное потепление в его собственном сердце предвестником очередной, неизбежной беды? За долгие века своего существования он не раз замечал закономерность, казавшуюся ему почти издевательской насмешкой судьбы: стоило ему хоть немного расслабиться, хоть на йоту приоткрыть своё сердце для нового тепла, как жизнь неизменно преподносила ему очередной горький урок, вновь и вновь напоминая о собственной бренности и уязвимости привязанностей. «Может быть, в этот раз будет иначе, — с робкой, едва теплящейся надеждой подумал он, вспоминая тёплую улыбку Мелиссандры, вспоминая неожиданную твёрдость, с какой она отстаивала его интересы перед патриархом за ужином. — А может быть, это лишь затишье перед очередной бурей, к которой мне следует готовиться заранее, как я готовился уже не единожды прежде». Он так и не нашёл ответа на этот вопрос в ту ночь, как не находил его и в последующие месяцы, покуда сама жизнь — вопреки всем его философским рассуждениям и тщательно выстроенным теориям — не расставила всё по своим местам самым неожиданным для него самого образом.