Рассказы Ставрука

-Глава 1-

Знание — сила.

Френсис Бэкон

Мы нередко хвалим людей за их слабость, и осуждаем за их силу.

Вовенарг Люк де Клапье

      Люди никогда не знают, когда у них в жизни случатся перемены. Они могут лишь строить догадки, одни ближе к истине, другие дальше. Часть перемен малы и незначительны, но некоторые могут кардинально поменять жизнь человека, поломав бывшие устои и привычный поток времени. Именно так и случилось с хозяином гостиницы в одном небольшом городке…       Солнечный свет падал сквозь единственное зарешеченное окно в потолке, оставляя характерный клетчатый узор на бревенчатой стене сбоку. Это всё находилось в небольшой нише, отделённой от комнаты узкими стеночками, образующими проём. Из-за этого отблеск зари не потревожил сон человека, хотя он и лежал лицом в ту сторону. Нет, это не могло его разбудить, никогда и не поднимало. Но он всегда вставал рано, самостоятельно, ещё до петушиных криков. Всё потому, что была у него беда: постояльцев совсем нет, и это лишало хозяина гостиницы дохода. Вставая пораньше он надеялся застать проходящих мимо уставших ночных путников, которые, быть может, остались у него отоспаться и вкусно поесть.       И сегодня по обыкновению этот человек встал рано. Но на этот раз его пробудило не желание заработать, а некое чувство, осевшее у него в груди крошечным шариком. Это было что-то прескверное, холодное, тяжёлое, с металлическим блеском при цвете золы. Это нечто давило изнутри, мешало свободно вдохнуть.       Хозяин лежал и глядел в свою каморку с единственным источником света. Он видел, как медленно опускается узор, сначала по стене, а потом с неё на пол, а там потом пропадал на ровной, невидимой линии-границе. Человек желал встать, но вес ядрышка приковывал его к кровати, да и было у него неприятное предчувствие, явно не сулившее ничего хорошего.       Но надо было открывать заведение, и, пересилив себя, хозяин приподнялся на постели, а потом сел. Он был очень худой: ночная рубашка мешком висела на его узких плечиках, а щёки его ввалились, очерчивая резкие скулы. Сгорбленная спина же плавно переходила в шею, а она, в свою очередь, в затылок головы, подстриженной под ёжика. Всё это образовывало единую непрерывную дугу. Так выгибается очень старое, уставшее дерево, склонившееся под тяжестью лет и листвы.       Полуприкрытыми скучающими глазами хозяин медленно прошёлся до другой стены у перегородки, где не было кровати. Там он привычно отыскал взглядом свою повседневную одежду, висящую на грубом, кривом крючке. Привычным, но скованным движением он встал, на подкошенных ногах проковылял до своей «вешалки» и стал переодеваться. Сняв свою длинную ночнушку — до колен — он явил миру свою слабую мускулатуру, торчащие рёбра, впалый живот. Его горб же стал похож на драконий хребет с его зубчатыми позвонками, считавшимися под действием времени. Эта осанка, которую могла бы иметь какая-нибудь Баба-Яга, искривляла грудную клетку, делала впадину в её центре, визуально увеличивая то, что должно быть большим только у женщин.       Его повседневная одежда была такой же мешковатой: серые штаны, по его меркам шаровары, более короткая дневная рубаха грязно-белого цвета, такого же оттенка онучи, берёзовые лапти и подвязка как пояс — вот и весь его каждодневный гардероб. В некоторых местах его были приделаны аккуратные заплатки, или же всё было зашито красными стежками. Некоторые нитки растянули дырки, через которые они проходили. Эти, как и все другие наложенные умелой рукой, были очень стары.       Местами в одежде были прорехи, порывы, причём некоторые были достаточно большие. У одних ещё торчали нитки, а у других края были ровные. но ко всем ним не притронулась рука мастера. Лишь самая большая рана одежды на спине, открывавшая взору скошенную поясницу человека, была грубо заделана крупными, страшно уродливыми нитями. Да даже не нитями — плохо прокрученной грязной пряжей, клочковатой, местами толстой, а местами совсем тонкой. Вообще чудо то, что человек сумел протащить сквозь ткань такое… Нечто. Ещё большим удивлением было то, что эта шерсть не рвалась, а держала, по видимому, месяц эту ткань.       После облачения в свою древнюю одежду хозяин гостиницы направился к выходу из комнаты, намереваясь подняться в кухню поесть. Передвигая свои ноги в портках с оттянутыми коленями он оказался у двери. Открыв её толчком он попал в коридор, который вёл напрямую к лестнице наверх. Человек шёл из одного коридора в другой, ковыляя мимо четырёх дверей — по две на каждую руку от него. Они предназначались для постояльцев, но сейчас пустовали все до единой.       Пройдя мимо уголка-закуточка с небольшим столиком, свечой и писчими принадлежностями, он повернул на квадратную витую лестницу на первый этаж. С тяжестью поднимая и опуская свои ступни человек понемногу восходил наверх.       Хозяин переступил на последнюю ступеньку и дальше поплёлся мимо объёмистых тяжёлых столов и стульев из грубо обтёсанных и сколоченных досок, мимо полок со всевозможными безделушками, что могли бы быть в доме какого-нибудь колдуна. Здесь были и всякие высушенные корешки и цветочки, и несколько берестяных грамот, и немного угольков для записей. Но всего этого было очень негусто, и из этого навряд ли можно было сотворить что-нибудь путное.       Дойдя до середины этой стены хозяин остановился в раздумьях. Пойти ли ему открывать заведение или сначала поесть. Подумав, что поесть он всегда успеет, человек стал влачиться ко входной двери.       Когда хозяин оказался подле неё, то понял, что не может её отворить. Правая рука, которую хотел он поднять, отяжелела от металлического холода с тусклым угольным блеском. Это чувство, видимо, уже добралось не только до груди, но и до рук, мешая открыть дверь. Его предчувствие же только усилилось. Когда он только подумал о том, чтобы взяться за засов левой рукой, отяжелела и она. Видимо, ядро в его груди, ставшее ещё больше, чем было при пробуждении, явно не хотело пускать человека открывать дверь.       Со временем этот эффект чувства ослаб, теперь холод ощущался как прохлада в теньке летом. Пересилив себя, хозяин поднял руку на засов, рывками отодвинул его и толкнул дверь.       Выглянув наружу, он узрел зеленеющую изумрудом листву деревьев, сочащуюся жизнью салатовую траву и покачивающиеся на ветру коричневые ветки кустиков. Вся эта растительность находилась промеж бревенчатых домиков без всяких украшений, красок, узоров резьбы, что смогли бы подчеркнуть, выделить их на общем фоне. Всю эту красоту мягко и нежно, как любящая мать, обнимало солнце своими косыми лучами. Словно тысячи наипрекраснейших перстов коснулись грязного дитя и отчистили его, явив миру его младенческую красу и нежность тысячекратно мягче, чем у матери.       Да, было непомерно красиво, но пустынно и до невозможности тихо. Казалось, весь город застыл, и ни один шорох, ни одно движение не разрушало эту цельную картину. Складывалось ощущение, будто в этом поселении никто никогда не жил, ветер ни разу не ласкал траву и тела людей, а солнце никогда не поднималось и не опускалось, всегда покоясь на том месте, где оно сейчас находилось… Тут не хватало только перекати-поля для пущей картины.       Хозяин прихватил с собой табличку с надписью крупными буквами «ОТКРЫТО» и вышел за дверь. Он осмотрел двускатную крышу своего дома, окна в полу под навесами, обрезающими клетчатый узор света на полу и на стенах — они выходили за стены его землянки. Потом опять осмотрел улицу, где стоял, и с трудом (холод опять стал брать верх) водрузил дощечку с лёгким даже не стуком — звуком касания двух деревяшек.       — А вот и перекати-поле! — раздалось вдруг за спиной. Хозяин подпрыгнул и резко обернулся.       Перед ним буквально в шаге (руки хозяина чуть-чуть не задели его одежд) стоял человек в яркой одежде. Она напоминала халат с длинным запáхом вправо. Чуть ниже талии находился широкий обтягивающий пояс, подчёркивающий его ровный гибкий стан. Его края и узоры на нём были золотые, а в центре спереди находился знак солнца Коловрат, вписанный в него же.       Злато также делило его одежду на равные сектора, по форме повторяющие чешуйки, покрывающие один вид желудей*. Эти чешуйки на его костюме были выкрашены скошенными слоями, имеющего все тёплые оттенки зари и славы, в сиянии коих он купался: и тёмно-бордовый, и пастельно-розовый, и ярко-алый, и пятьдесят оттенков оранжевого — всё это было у него на халате. Пояс же там, где не был покрыт золотым орнаментов, являлся багровым без всякой такой отделки.       В узлах пересечения этих золотых полос находилась одна из нескольких фигур из такого же материала. Они были по форме своей самые разные. Здесь можно было найти многолучевые звёзды с лучами разной длины, а также более правильные звёзды — розы ветров — и полумесяцы. Всё то, что так или иначе связано с космосом и Землёй. Это всё в купе делало незнакомцу величественный и по-настоящему императорский, небесный вид.       Что же, я думаю, пора перейти к шляпе. Она напоминала скорлупу-шляпку жёлудя, но только больше, шире. Узор на ней напоминал тот, но был несколько иной — в мелких частях, очерченных золотом, были не слои, но ромбики, вложенные один в другой, подобные этим секторами, просто разных цветов, повторяющих те, что были на ткани. Со внутренней стороны шляпы свешивались всевозможные цепочки, нитки, бусы, бумажки с письменами из разных материалов с той же палитрой, что и весь остальной костюм. Они перекрывали голову и лицо незнакомца. Руки незнакомца были обе заложены за спиной.       В целом это всё делало гостя пёстрым. Глаз, падая на него, не находил себе места, за которое мог бы зацепиться, и сам стремился перевестись с него на другой объект…       — Пустишь меня, пожалуйста, на этот постоялый двор, — спросил он спустя буквально секунду после того как хозяин вытаращился на него.       Хоть человек, открывший своё заведение, увидел человека и даже успел его довольно полно рассмотреть за то время, пока глаза не скосились, он не смог бы описать его достаточно хорошо, ибо не знал некоторых слов, которые автор употребил при своём описании.       Гость и хозяин просто смотрели друг на друга.       — Извини, а это точно гостиница «Одна пядь во лбу»? — порвал затягивающееся молчание незнакомец. — Если я ошибся, то могу уйти.       Хозяин поспешно отошёл от двери, открывая её перед гостем. Тот грациозной походкой вошёл с здание. Там он с любопытством огляделся, пока хозяин закрывал дверь. Когда он подоспел и прошёл мимо странника, то тот стал следовать за ним. Человек взял с полки один из толстых берестяных свитков, уголёк и дал незнакомцу. Тот мягко отпихнул этот от себя со словами:       — Извини, у меня ужасный почерк. Можешь записать за меня?       Хозяин покорно приготовился писать.       — Робур Кверкус, Ставрука сын! Странник мира сего и всего! Я скитаюсь без цели, не пойми куда, но определённо зачем: я хочу поведать всем вам, жителям этой земли, истории, мудрости из забытого прошлого, ускользающего настоящего и уже наступающего манящего будущего! Я буду проживать в этой гостинице два дня и одну ночь, но денег у меня нет, потому платой за это будут истории. Да-да, хорошие истории! — в ответ на удивлённый взгляд непонимающего хозяина ответил гость. — Ведь что же может быть лучше красочного рассказа, особенного мудрого и поучительного? А ведь у тебя здесь, в этой деревне знания так ценятся не так ли? Ты принимаешь мои условия?       Хозяин заколебался. Увидев этой, Робур сказал:       — Мои рассказы принесут тебе гораздо больше, чем тридцать серебряников! Так ты принимаешь мои условия? Ну вот и отлично! — в ответ на кивок человека сказал гость. — Будем поднимать этому месту число пядей.       Кверкус снял шляпу, звякнув парой десятков цепей и пошуршав примерно таким же количеством бумажек. Опустив её, он открыл миру и хозяину свою снежно-белую кожу, мутные просвечивающие волосы. Его пальцы и ногти, его брови и губы — всё было абсолютно белое, максимум с красненькой паутинкой сосудов, что на расстоянии смахивала на лёгкий румянец. Лишь глаза с тёмно-багровой радужкой, напоминающей по цвету оттенок венозной крови, выделялись на общем фоне. Но, что удивительно, они смотрели по-доброму мягко, нежно. Их тепло было выше, чем под прямыми лучами солнца в пустыне в ясный, безоблачный день.       Со смешинкой посмотрев на хозяина, он сказал:       — А теперь снимем мой защитный окрас.       Он снял свой халат, и под ним оказалась белоснежная рубаха и шаровары, под цвет кожи. В отличии от хозяина, штанины у гостя шли до ступней, а не заканчивались до колен, что очень удивило человека.       — Что ж, пойдём слушать историю, пока ты будешь готовить еду и мы будем есть, — и Робур энергично, по детски высоко поднимая руки и ноги, стал двигаться за стенку, на кухню. Хозяин же тяжко поплёлся за ним. Ядро затаилось в груди, но кто знал, когда оно даст о себе знать вновь.       Гость изящно и элегантно сел на одну из коротких скамеек на кухне, положив ногу на ногу и опустив лёгким движениям руки на колени. И пока хозяин ссыпал крупу в котелок с водой, начал вести рассказ:       — Моя история будет о сотворении волшебных духов. Я расскажу тебе о слиянии Сил Тьмы и Неба…